Инна Петровна жила с ощущением, что отдых — это что-то вроде роскоши, которую приличным людям выдавали по праздникам, под подпись, и то не всем.
Сорок пять лет. Хорошая должность в офисе — не самая верхушка, но там, где на тебя постоянно смотрят: «Инна Петровна, вы же разберетесь». Дома — квартира, взрослый сын-студент, который то появляется, то исчезает, и кот, у которого, кажется, единственная жизненная цель — напоминать, что кто-то еще нуждается в корме и внимании.
А в голове — вечный метроном: надо, надо, надо.
Она и сама не заметила, как это «надо» стало ее характером.
Первые годы работы она старалась, потому что хотела. Потом старалась, потому что привыкла. Потом — потому что боялась: если перестану стараться, выяснится, что я никому не нужна.
И самое смешное — внешне она выглядела идеально собранной. Аккуратная стрижка, нейтральная помада, блузки как будто отглажены даже изнутри. Люди про таких говорили: «железная». А Инна знала, что железо тоже устает. Просто тихо.
В тот понедельник в отдел пришла новенькая.
— Это Полина, — объявил начальник, заглядывая в кабинет. — Только из института. Инна Петровна, покажите ей, пожалуйста, что и как. Вы у нас человек опытный.
Конечно, — подумала Инна. — Кто еще-то, если не я.
Полина оказалась… раздражающе свежей.
Не в смысле красоты — обычная симпатичная девчонка лет двадцати трех, высокая, тонкая, с хвостом и в кедах. Раздражала не внешность. Раздражало то, как она держалась: будто мир ей ничего не должен, но и она миру — тоже. Без суеты, без напряжения, без этого вечного «ой, простите, я сейчас все исправлю».
— Привет! — бодро сказала Полина. — Я Полина. Спасибо, что будете меня вводить.
— Инна Петровна, — сухо ответила Инна, уже чувствуя, как внутри включается режим «контроль и порядок». — Рабочий день у нас с девяти. Перерывы — по графику. Вопросы задавайте сразу, не копите.
— Окей, — легко кивнула Полина. — Я люблю задавать вопросы. Сразу предупреждаю.
Инна стиснула зубы. Любит она, видите ли.
Первые две недели Полина раздражала ее буквально всем.
Тем, что уходила ровно в шесть.
Тем, что на предложение «можешь задержаться?» спокойно отвечала:
— Сегодня нет, у меня планы.
Тем, что не кидалась на каждую мелочь с лицом «я сейчас умру от ответственности».
Тем, что могла спокойно сказать начальнику:
— Я не успею к завтрашнему утру, если делать качественно. Давайте либо перенос, либо сокращаем объем.
И ведь начальник соглашался!
Инна в такие моменты ощущала, как в ней поднимается злость почти физически. Будто кто-то нажимал на больное место.
Как она смеет? — думала Инна. — Она что, не понимает, как устроен мир?
А мир Инны был устроен просто: если ты не выкладываешься до конца, тебя перестанут уважать. И — в более страшной версии — перестанут держать.
И она, конечно, компенсировала Полину собой. Брала лишнее, подстраховывала, делала «на всякий случай», исправляла чужие ошибки, даже не показывая их, чтобы все было идеально.
А потом приходила домой и чувствовала, что у нее дрожат руки от усталости, которая уже не помещалась в тело, но продолжала туда запихиваться, как вещи в переполненный чемодан.
Однажды вечером Полина вернулась на работу поздно вечером. Ушла в шесть, как обычно, но около девяти вернулась ― забыла зарядку от телефона.
— Инна Петровна, вы домой не идете? — спросила, увидев стопку бумаг.
— Иду, — автоматически соврала Инна.
Полина посмотрела на часы.
— Ну… сейчас девять.
— Работа, — отрезала Инна, как будто это все объясняло.
Полина не ушла. Села на край стула.
— Можно спросить? — тихо сказала она.
Инна подняла глаза.
— Если по делу.
— По делу. Почему вы все тянете на себе?
Инна хотела сказать что-нибудь ледяное. Не твое дело. Я взрослый человек. Так надо.
Но вместо этого вдруг неожиданно для самой себя сказала:
— Потому что если не я, то кто?
Полина вздохнула.
— Вот это и страшно.
Инна резко захлопнула папку.
— Страшно — остаться без работы, — сказала она. — А не то, что я делаю свою работу хорошо.
— Я не спорю. Просто… вы реально думаете, что все развалится, если вы хотя бы раз в неделю уйдете домой в шесть?
Инна сжала губы.
— Думаю.
— Тогда у вас не отдел, а сарай на одной подпорке, — сказала Полина. И, увидев выражение лица Инны, добавила быстро: — Простите, я не хотела грубо. Просто… вы же живой человек. Я смотрю на вас — и мне кажется, вы скоро свалитесь.
Инна хотела возмутиться, но внутри что-то дрогнуло.
Свалюсь. Да. Она уже это чувствовала. Просто привыкла не обращать внимания.
— Идите домой, — неожиданно сказала Полина. — Правда. А завтра утром, если хотите, я помогу вам разобрать эту стопку. Но сегодня — домой.
— Ты мне указываешь? — машинально вспыхнула Инна.
Полина пожала плечами.
— Нет. Я… предлагаю. Вы можете послать меня. Я переживу.
И ушла. Просто ушла, оставив Инну в кабинете с этим странным чувством — будто ее поймали на чем-то личном. Не на ошибке. На слабости.
Инна посидела еще минут десять, глядя на бумаги, и вдруг поняла: она больше не может. Не «не хочет», а именно не может.
Она выключила компьютер, взяла сумку и вышла из офиса, будто сбегала.
На улице было тепло, лето уже пахло пылью и липами. Люди гуляли. В парке смеялись подростки. Мир был живой и нормальный, и в нем никто не падал в обморок от того, что не ответил на письмо в десять вечера.
Дома Инна впервые за долгое время не включила ноутбук. Просто легла на диван и заснула. В одежде. С сумкой на полу.
На следующий день она пришла на работу с таким лицом, будто только что совершила преступление.
Полина встретила ее у кулера.
— Доброе утро, — сказала она. — Вы выглядите… лучше.
Инна сухо кивнула.
— Не радуйся.
— Я и не радуюсь, — улыбнулась Полина. — Я фиксирую результат.
Инна хотела не улыбаться. Но уголки губ предательски дрогнули.
С того дня что-то стало меняться.
Не резко. Инна не превратилась в легкую женщину, которая в шесть закрывает ноутбук и идет пить коктейль. Нет. Она все еще была Инной. С привычкой контролировать, с тревогой «вдруг подумают плохо», с автоматическим «я сама».
Но рядом теперь была Полина. И она действовала странно: не давила, не воспитывала, не читала лекции. Просто… жила иначе.
Она могла уйти в обед на улицу и вернуться с мороженым.
— Вы что, не боитесь, что вас увидят? — однажды спросила Инна, глядя на рожок.
Полина моргнула.
— Кто увидит? Мороженое?
— Начальство, — с нажимом сказала Инна.
Полина честно подумала секунду.
— А что, у нас запрещено есть мороженое?
Инна замолчала. Абсурдность вопроса ударила ей в голову так, что она сама едва не рассмеялась.
Полина оказалась не ленивой. Она работала быстро, хорошо, без истерики. Просто не брала на себя лишнего.
А еще она умела говорить «нет» так, будто это не преступление, а нормальное слово.
Однажды начальник попросил Полину взять задачу на выходные.
— Нет, — сказала Полина спокойно. — У меня в субботу день рождения мамы.
Начальник начал что-то бурчать про команду, про ответственность.
Полина кивала, слушала и снова сказала:
— Нет. Я сделаю это в понедельник утром.
Инна сидела рядом и чувствовала, как у нее внутри все напряжено. Будто это ее сейчас будут увольнять.
Но… ничего не произошло. Начальник поморщился и ушел.
Инна смотрела на Полину как на фокусника.
— Ты… не боишься? — наконец спросила она.
Полина пожала плечами.
— Боюсь иногда. Но я боюсь и другого: прожить жизнь так, что кроме работы ничего не останется.
Инна хотела сказать, что это глупости. Что работа — это и есть жизнь. Что отдых — для тех, кому нечего делать.
Но почему-то не сказала.
Вместо этого через неделю она вдруг поймала себя на мысли, что хочет… чего-то кроме работы.
Не «отдохнуть». Не «выспаться». А именно — жить.
И это было странно. Как будто у нее всю жизнь была закрыта дверь, а теперь кто-то ее приоткрыл.
Однажды вечером Полина подошла к Инне и сказала:
— Пойдем со мной.
— Куда? — насторожилась Инна.
— На танцы, — буднично ответила Полина. — Я в студию хожу. У них набор. Там женщины разных возрастов. И, честно, это лучшее, что я делаю для себя.
Инна рассмеялась резко:
— Я? Танцы? Полина, мне сорок пять. Я… не гнущаяся. Я бухгалтерия в человеческом виде.
Полина посмотрела на нее внимательно.
— Вот поэтому и надо.
— Я не умею, — упрямо сказала Инна.
— Я тоже не умела, — спокойно ответила Полина. — А потом научилась.
Инна хотела отказаться. Ей хотелось. Потому что танцы — это открыто, нелепо, видно со стороны. А Инна привыкла не быть на виду. Чтобы не высмеяли.
Но потом она вдруг представила себя через пять лет. Пять лет таких же вечеров, таких же отчетов, такого же «еще чуть-чуть и станет легче». А легче почему-то не становилось.
— Ладно, — сказала Инна, сама не веря. — Один раз.
Полина улыбнулась:
— Вот это мне нравится.
В студии пахло деревом и каким-то легким парфюмом. Музыка играла громко. Женщины действительно были разные — двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят. И все двигались так, будто им можно.
Инна сначала стояла у стены, как школьница на дискотеке, которую сюда притащили силой.
— Расслабьтесь, — сказала тренерша. — Мы здесь не для идеальности, а для удовольствия.
Инна чуть не фыркнула. Удовольствие. Ага.
Но потом музыка пошла, тело двинулось — сначала неловко, потом легче. И вдруг Инна почувствовала, как у нее расправляются плечи. Как будто она не офисная подпорка, а человек.
После занятия Полина протянула ей воду.
— Ну что? — спросила она.
Инна выдохнула, мокрая от пота и странно довольная.
— Я ненавижу тебя, — сказала она с улыбкой. — Потому что мне понравилось.
Полина рассмеялась.
— Отлично. Значит, придете еще.
Инна посмотрела на свое отражение в зеркале — красное лицо, растрепанные волосы, живые глаза — и вдруг подумала: может, без меня действительно не развалится.
А вот без меня — настоящей — развалюсь я.
И спросила:
― А когда следующее занятие? Нужно освободить под него график.
Полина радостно рассмеялась.
Автор: Алевтина Иванова
---
Эпоха мыльных опер
Электрический чайник из нержавеющей стали давно вскипел. Степаныч искал заварку.
— Черт бы побрал эту бабу. Где она чай прячет? — он облазил все шкафы и шкафчики, нашел початую бутыль постного масла, соль и сахарный песок. В буфете его ждал приятный сюрприз в виде шоколадных конфет «Ласточка» и нескольких пачек вафель. Чая не было. Степаныч разозлился, выругался нехорошо и долил кипятком старую заварку, отдыхавшую в пузатом чайничке с отколотым носиком.
Кое-как напился. Щи вытаскивать из печи не стал: опять разболелась левая «рука», предсказывая метель: ныла и дергала, как гнилой зуб. Как с такой вытаскивать ведерный ухват? Еще опрокинет, не дай бог, да на ноги. А шалопутной Нюрке, видимо, все равно: поел ли мужик чего, нет, живой али помер — гулящая, гадюка!
Степаныч прошел в комнату, потирая левую «руку», вернее то, что от нее осталось — культю, за которую получал пенсию по инвалидности. Правда, деньги что-то стали в последнее время задерживать: вторую неделю почтальонка не приезжала в деревню. А сейчас заметет дороги — что потом делать? Автолавка тоже замудрила, два понедельника уже пропущено. Ясно-понятно, бардак в стране: дороги не чистят, пенсию задерживают, продукты не возят, и… бабы законные шляются целыми вечерами неизвестно где!
Старик включил телевизор. Скоро должны были начаться новости, а жена все не приходила. На улице стало совсем темно. Конечно, Нюрке идти до дома всего-то пару минут, а все-таки…
— Ой, придешь, паразитка такая, ой я тебе покажу «сириял» — негодовал Степаныч.
***
Все было хорошо в семье Ефимовых, как у добрых людей. Оба вышли на заслуженную пенсию, воспитали сыновей настоящими мужиками, обзавелись невестками и внуками. Дом содержался в порядке, скотина — обихожена, деньжата сынам накоплены — жить бы да радоваться. Ан нет!
Ни с того ни с сего грянул путч, и распалась страна, а потом все накопления Ефимовых превратились в фантики. Они, сердешные, мечтали вручить Петру и Александру круглые суммы на мотоцикл и на гарнитур мебельный, а лопнула мечта, как мыльный пузырь. Теперь вместо мотоцикла Петька смог бы купить разве что куртку Ваське своему, а Александр девчонкам и жене — по платью, наверное, только и всего.
Немного оклемался Степаныч от беды — новая напасть! Один раз сели с Нюрой в честь воскресенья телевизор посмотреть, пока свет не вырубился, и увидели иностранное кино: коротенькое, и полчаса в нем нет. На экране буквы иностранные, и бабенка какая-то из сена выглядывает. Сама косматая-лохматая, плечи голые, а губы, срам, черным карандашом обведены! Что это за мода? Выглядывает бабенка будто заигрывает. А нет, чтобы вилы взять, да копнишки в сарай убрать! Ленивая девка, сразу видно. А потом она, вся разукрашенная, да с голыми титьками, лежит на подушках и плечиком эдак поводит, вроде бы только что проснулась и сильно чему-то удивилась. Степаныча чуть не вывернуло наизнанку от этой нахалки, а бабка — ничего, уставилась в экран и смотрит внимательно. Хорошо, что быстро все это закончилось.
Зря радовался Степаныч...