Звон серебряной вилки о фарфор прозвучал в этот вечер не просто громко, а оглушительно, словно кто-то провел гвоздем по стеклу.
Галина Петровна, восседающая во главе стола как на троне, демонстративно поморщилась, будто этот звук причинил ей физическую боль. Она медленно, с театральной брезгливостью подцепила кончиком прибора веточку укропа и стряхнула её на белоснежную скатерть.
— Надя, милая, я же, кажется, просила без укропа. Ты ведь прекрасно знаешь, что у меня от него начинается чудовищная изжога. Или ты это делаешь специально, чтобы испортить мне праздник?
Голос свекрови напоминал густой, переслащенный сироп, в который кто-то щедрой рукой подсыпал битого стекла. В нем слышались скрипучие, металлические нотки, от которых у любого нормального человека сводило скулы. Надя замерла с тяжелым блюдом заливного в руках, чувствуя, как напряжение сковывает плечи. Она сделала глубокий вдох, стараясь не смотреть в глаза женщине, которая превратила последние три года её жизни в изощренную пытку.
— Извините, Галина Петровна. Я сейчас же уберу.
— И салфетки, — свекровь брезгливо подцепила двумя пальцами бумажный квадратик, словно это было мертвым насекомым. — Бумажные? В новогоднюю ночь? Я же русским языком просила достать льняные, те, что с фамильной монограммой. В моем доме всё должно быть по высшему разряду, а не как в дешевой забегаловке. Или ты решила превратить мой особняк в привокзальную столовую?
Олег, уткнувшись в телефон, даже не поднял головы, стараясь слиться с обивкой стула. Он сидел с краю, ссутулившись так сильно, что казался меньше ростом. Его большой палец монотонно, с сухим шорохом скроллил ленту новостей — шурх, шурх, шурх. Этот ритмичный, безразличный звук раздражал Надю сейчас даже больше, чем бесконечные, ядовитые претензии свекрови.
— Льняные салфетки в стирке, Галина Петровна, — ровным, лишенным эмоций голосом ответила Надя, ставя дрожащее заливное на стол. — Пятна от красного вина с вашего прошлого приема так и не отошли, ткань требует химчистки.
— Плохо старалась, значит. У хорошей хозяйки пятен не бывает, уж поверь моему опыту. Но откуда тебе, девочке из спального района, знать о тонкостях ухода за дорогими вещами и хороших манерах?
Галина Петровна поправила массивное колье, камни в котором сверкали слишком агрессивно для настоящих бриллиантов, но в этом доме сомнения в их подлинности приравнивались к государственной измене. Она была облачена в тяжелое бархатное платье цвета спелой вишни, которое делало её похожей на старую, пыльную театральную кулису. Ткань шуршала при каждом её движении, добавляя в звуковую палитру вечера ноты тревоги.
Надя вернулась на кухню, где монотонно и успокаивающе гудел старый холодильник. Она прижалась горячим лбом к его прохладной эмалированной дверце, пытаясь унять дрожь в руках. В глубоком кармане передника лежал телефон, который час назад коротко вибрировал, принимая уведомление от Госуслуг. Право собственности зарегистрировано.
Она знала то, чего не знал никто в этой комнате, даже её муж. Особенно её муж.
Свекровь жила в плотной, непробиваемой капсуле из собственных иллюзий и былого величия. Она искренне считала себя помещицей, владычицей морской и земной, которой закон не писан. Кредиты, по её мнению, были проблемой для бедных и неудачников, а банки просто не посмели бы тронуть уважаемого человека, заслуженного работника культуры на пенсии. Письма с красными штампами и требованиями о погашении долга Галина Петровна просто не читала, отправляя их в камин нераспечатанными.
— Они меня просто пугают! Представляешь, Надя? Меня! Да я одним звонком их всех уволю, стоит мне только захотеть!
Надя никогда не спорила, она молча собирала пепел и обрывки конвертов. И копила деньги. Каждую премию, каждую подработку, всё, что удавалось сэкономить на «хозяйственных расходах», она откладывала. Свекровь выделяла средства с барского плеча, но требовала отчета за каждую копейку, не замечая, что реальные цены в магазинах давно изменились.
Надя годами вела двойную бухгалтерию, готовясь к этому дню. Она изучила все тонкости банкротства физических лиц лучше любого юриста. Когда дом выставили на торги как проблемный актив с огромным дисконтом, желающих связываться с прописанными жильцами и скандальной хозяйкой не нашлось.
Из гостиной донесся требовательный, капризный голос, перекрывающий шум ветра за окном:
— Надя! Где горячее? Олег голоден, а ты там заснула?
Надя выпрямилась, расправила плечи и надела маску покорности. Она взяла тяжелый противень с уткой. Жир шкворчал, издавая уютные, домашние звуки, пахло розмарином и неизбежностью. Сегодня этот затянувшийся фарс закончится навсегда.
Вернувшись в гостиную, она увидела, как Галина Петровна наливает себе игристое. Бутылка с глухим стуком ударилась о край хрустального бокала — дзынь. Резкий, неприятный звук, от которого захотелось зажать уши.
— Ну наконец-то, — проворчала свекровь, не глядя на невестку. — Олег, немедленно убери телефон. Мать с тобой разговаривает, имей уважение.
Олег нехотя, с тяжелым вздохом отложил гаджет экраном вниз.
— Да, мам. Я слушаю тебя.
— Я говорю, что этот год был для меня непростым, очень непростым. Столько завистников, столько мелких, ничтожных людей вокруг, пытающихся испортить мне жизнь и репутацию. — Она метнула быстрый, колючий взгляд на Надю, которая нарезала птицу. — Но я выше этого. Я — скала, о которую разбиваются волны.
Надя раскладывала утку по тарелкам. Нож входил в мягкое мясо легко, с аппетитным хрустом разрезая зажаристую корочку. Хруст, хруст. Эти звуки казались Наде отсчетом таймера.
— Мам, ну давай без лекций сегодня, — вяло, без особой надежды попросил Олег. — Новый год же, праздник.
— Это не лекции, сын, а жизненная мудрость, которой тебе так не хватает. Ты у меня слишком мягкий, весь в отца пошел, царствие ему небесное. Тебе нужна твердая рука и четкое руководство. А ты... — она снова посмотрела на невестку с нескрываемым разочарованием, — ты выбрал ту, что только и умеет, что подносить тарелки и молчать.
— Утка получилась очень вкусная, попробуйте, — тихо, но твердо сказала Надя, садясь на свое место. Стул под ней жалобно скрипнул расшатанной ножкой.
— Пересушила, — моментально, не пробуя, вынесла вердикт Галина Петровна. — Я вижу по цвету корочки. Пересушила и передержала. Впрочем, как всегда, ничего другого я и не ожидала.
Надя взяла вилку, чувствуя холод металла пальцами. Кожа на костяшках была красной и сухой от постоянного контакта с горячей водой и агрессивными чистящими средствами. Галина Петровна принципиально не покупала посудомоечную машину, утверждая, что «химия портит фамильный фарфор», поэтому Надя мыла горы посуды вручную каждый день.
— Ешь, Олег, — скомандовала мать генеральским тоном. — И слушай. У меня на следующий год большие, я бы сказала, грандиозные планы. Я решила полностью обновить интерьер в гостиной. Этот бархат уже не в моде, он морально устарел. Хочу натуральный шелк, итальянский, цвета шампань.
— Мам, это же безумно дорого, — буркнул Олег с набитым ртом, едва прожевывая кусок.
— Для матери ничего не должно быть дорого! — возмутилась Галина Петровна, и её голос сорвался на визг. — Тем более, я договорилась о реструктуризации... ну, в общем, деньги будут. Найдутся. Главное — желание.
Надя чуть не поперхнулась водой. Реструктуризация? Свекровь врала даже сейчас, когда дом ей фактически уже не принадлежал. Она жила в выдуманном мире, где деньги материализуются из воздуха по первому требованию, а долги исчезают сами собой, если их просто игнорировать.
За окном, где-то вдалеке, гулко бахнул первый фейерверк. Стекла в высоких, рассохшихся рамах задребезжали, отозвавшись тревожным звоном.
— Варвары, — прошипела Галина Петровна. — Никакого воспитания, спать людям не дадут своими взрывами.
Время неумолимо приближалось к полуночи. Напряжение в комнате сгущалось, становясь почти осязаемым, вязким, как остывающий соус. Галина Петровна выпила уже третий бокал и заметно раскраснелась. Тяжелый бархат платья натянулся на её полной фигуре, грозя разойтись по швам.
Она начала ритмично постукивать вилкой по тонкой ножке бокала. Динь-динь-динь. Настойчиво, требовательно, призывая к абсолютной тишине и вниманию.
— Дорогие мои, — начала она, и голос её стал приторно-сладким, тягучим, как дешевый ликер, от которого потом болит голова. — Скоро куранты. Пора подводить итоги и строить планы на будущее.
Надя выпрямилась, положив руки на колени. Она чувствовала, как под столом ногой нервно, дробно дергает Олег. Он боялся. Он всегда панически боялся материнских тостов, которые неизменно превращались либо в публичную порку, либо в список невыполнимых требований.
— Олег, сынок, — Галина Петровна протянула руку через стол и властно потрепала его по щеке. — Ты — моя гордость. Почти. Тебе бы только амбиций побольше, да хватки. И самостоятельности.
Олег выдавил из себя кривую, заискивающую улыбку:
— Я стараюсь, мам, правда.
— Старается он... — фыркнула свекровь и резко, всем корпусом повернулась к Наде. Улыбка мгновенно сползла с её лица, оставив холодную, застывшую маску презрения.
— А вот насчет тебя, Надя... Я много думала в последнее время. Ты хорошая девочка. Исполнительная, тихая. Но... — она сделала долгую театральную паузу, наслаждаясь моментом и звуком собственного голоса. — Мы с тобой слишком разные. Разного полета птицы, разной породы.
Надя молчала. Она слушала низкий, утробный гул ветра в печной трубе. Он выл, предвещая бурю, которая вот-вот должна была разразиться внутри этого дома.
— Я решила, что хочу пожить одна, — продолжила Галина Петровна, широким жестом обводя гостиную, словно показывая свои безграничные владения. — Для себя. Я молода, полна сил и энергии. Ко мне, может быть, кавалер ходить будет. Серьезный мужчина, из бывших военных, полковник. Ему нужен покой, уют и статус, а не... перенаселенная коммунальная квартира.
Она отпила шампанского и брезгливо поморщилась:
— Теплое. Надя, почему шампанское теплое? Ты даже со льдом не справилась? Бесполезное создание.
— Холодильник барахлит, морозильная камера не держит температуру, — ровно, не поднимая глаз, ответила Надя.
— Потому что дешевый! — рявкнула свекровь, ударив ладонью по столу. — Ладно, не перебивай меня. Так вот, детки. Я тут все взвесила и приняла решение. Этот дом слишком тесен для двоих хозяек. А хозяйка здесь одна — я. Я этот дом строила, я каждый кирпичик контролировала, я в эти стены душу вкладывала!
Олег перестал жевать, кусок застрял у него в горле.
— Мам, ты о чем?
— О том, сынок! — голос Галины Петровны зазвенел, набирая высоту и истеричные ноты. — О том, что вам пора съезжать. Надя, собирай свои вещи. Чтобы к Рождеству духу твоего тут не было. И Олега забирай. Пусть учится жену обеспечивать, квартиру снимает, ипотеку берет. Хватит у матери на шее сидеть и соки тянуть!
Надя медленно взяла свой бокал. Внутри хаотично метались пузырьки, поднимаясь со дна к поверхности. Так же поднималась и её холодная, расчетливая решимость.
— Вы хотите выгнать нас на улицу посреди зимы? — спросила она. Голос был тихим, но в наступившей паузе прозвучал отчетливо, как удар молотка.
— Не выгнать, а отправить в свободное плавание! — поправила Галина Петровна, сияя от собственной мнимой щедрости и мудрости. — Это для вашего же блага. Стимул! Волшебный пинок! Скажете мне потом спасибо, когда на ноги встанете.
Олег побледнел, его лицо стало цвета несвежей скатерти.
— Мам, но у нас нет денег на съем сейчас. Мы же в ремонт твоей веранды всё вложили, все накопления...
— Это были ваши инвестиции в проживание! — жестко отрезала мать. — Не мелочись, Олег. Мужчина не должен считать копейки и попрекать мать.
Она подняла бокал выше, торжествуя. Куранты по телевизору начали отбивать первые, гулкие такты. Бом. Бом.
— В общем, мой тост! — провозгласила она, глядя Наде прямо в глаза с вызовом. — За перемены! «Чтоб ты съехала в новом году!». Ура!
Свекровь залпом, не смакуя, осушила бокал. Шампанское тонкой струйкой потекло по подбородку, капая на дорогой бархат, но она даже не заметила. Она рассмеялась, невероятно довольная произведенным эффектом и своей властью.
Олег поперхнулся оливье и закашлялся. Звук кашля был жалким, лающим, прерывистым. Надя не шелохнулась, не бросилась стучать ему по спине. Она спокойно, не торопясь, сделала глоток. Шампанское показалось ей кислым, выдохшимся.
— Отличный тост, Галина Петровна, — громко, четко, перекрывая кашель мужа, произнесла Надя.
Свекровь мгновенно перестала смеяться. Она ожидала слез, мольбы, истерики, скандала. Но не этого спокойного, почти стального согласия.
— Я вас полностью поддерживаю, — продолжила Надя, аккуратно ставя бокал на стол. Стук стекла о дерево прозвучал как финальная точка в приговоре. — Жить вместе нам больше нельзя. Это факт.
Она медленно наклонилась к своей сумке, которая стояла на полу у ножки стула. Щелкнул замок молнии. Резкий, сухой звук «з-з-зык» прорезал атмосферу комнаты. Надя достала плотную синюю папку с гербовой печатью.
— Я как раз приготовила вам подарок. Думала, честно говоря, просто под ёлку положить, но раз уж зашел такой откровенный разговор...
Надя положила папку перед свекровью. Прямо поверх тарелки с недоеденной, остывающей уткой. Жир моментально, жадно пропитал нижний край бумаги, расплываясь темным пятном, но это уже не имело ровным счетом никакого значения.
— Что это? — Галина Петровна брезгливо отодвинулась, словно от папки исходил дурной запах. — Путевка в санаторий? Решила подлизаться напоследок, чтобы я передумала?
— Лучше, — Надя улыбнулась. Только губами. Глаза оставались холодными, как зимнее небо. — Откройте. Не бойтесь, оно не кусается.
Свекровь фыркнула и небрежно, одним пальцем откинула обложку.
— Ну и что тут? Бумажки какие-то... Договор... Выписка из ЕГРН...
Она начала читать. Сначала бегло, с привычной насмешкой. Потом медленнее, вчитываясь в каждое слово. Её нарисованные брови поползли вверх, а рот приоткрылся. Лицо начало стремительно сереть, теряя пунцовый оттенок алкогольного возбуждения. Дыхание стало шумным, свистящим.
— Это... Это ошибка какая-то, — прошептала она. Голос дрогнул и сорвался на фальцет. — "Торги по банкротству"... "Лот номер..." Что за бред?! Какой еще лот?
— Не бред, Галина Петровна, — Надя говорила ровно, чеканя каждое слово, как диктор экстренных новостей. — Ваш банк просто устал ждать. Вы же больше года не платили ни копейки. Письма выбрасывали в камин, я сама видела. Звонки сбрасывали. Двери не открывали.
— Они не имели права! — взвизгнула свекровь, вскакивая. Тяжелый стул с грохотом упал назад. — Это мой дом! Я его строила! Я... я буду жаловаться в прокуратуру! Я в суд подам, я до президента дойду!
— Уже поздно. Суд был полгода назад. Вы повестки тоже не читали? — Надя спокойно взяла вилку и наколола маслину. — Вчера состоялись финальные торги. Срочная продажа за долги. Имущество с обременением, в аварийном состоянии. Желающих особо не было, дом-то запущенный, требует вложений, фундамент треснул.
— Кто?! — Галина Петровна вцепилась в край стола побелевшими пальцами. Ногти с противным скрежетом царапнули полировку. — Кто этот негодяй? Кому ты меня продала?
— Посмотрите внимательно в графу "Собственник", — мягко подсказала Надя, указывая вилкой на строку.
Галина Петровна опустила глаза. Буквы плясали перед ней, расплывались, но имя было написано четко. Жирным, бескомпромиссным шрифтом.
Смирнова Надежда Александровна.
В комнате повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь хриплым дыханием бывшей хозяйки.
— Ты? — выдохнула она, не веря своим глазам. — Ты... крыса? Ты купила мой дом? За моей спиной?
— Выкупила ваши долги, — поправила Надя. — Мои накопления за пять лет, бабушкино наследство, годовая премия... Пришлось, конечно, залезть в ипотеку, чтобы перекрыть разницу, но цена на торгах была очень привлекательной. С большой скидкой, как проблемный актив. Никто не хотел связываться с выселением скандальных жильцов.
Олег переводил растерянный взгляд с матери на жену, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на лед. Его мир рушился.
— Надя... — просипел он. — Ты... ты серьезно это сделала?
— Абсолютно, — Надя посмотрела на мужа. В этом взгляде не было привычной покорности или страха. — Я устала ждать, когда нас выгонят на улицу из-за её прихотей. Я решила вопрос кардинально. Это называется управление рисками.
— Ворюга! — заорала Галина Петровна, хватая папку и пытаясь её порвать. Но плотный картон не поддавался, только гнулся. — Это мои деньги! Мой дом! Вон отсюда! Вон!
— Галина Петровна, сядьте, — голос Нади стал жестким, низким, командирским. Таким тоном отдают приказы на поле боя. — Документы зарегистрированы в Росреестре. Вы здесь больше не хозяйка. Юридически, вы здесь — никто. Гость, который засиделся.
Галина Петровна осела на поднятый Олегом стул, словно у неё подкосились ноги. Она вдруг как-то сразу сжалась, уменьшилась в размерах. Фальшивые бриллианты потускнели, бархат казался теперь просто старой, пыльной тряпкой. Невидимая корона с грохотом покатилась по паркету.
— Олег... — простонала она, ища поддержки у сына. — Ты слышишь, что она говорит? Она же мать родную из дома гонит... Твою мать! Сделай же что-нибудь!
Олег посмотрел на Надю. Впервые за годы брака он увидел перед собой не удобную функцию "принеси-подай", а незнакомую, пугающе сильную женщину. И это его одновременно ужаснуло и восхитило.
— Мам, ты сама сказала пять минут назад... "Чтоб вы съехали". Ты же хотела жить одна, — пробормотал он, отводя глаза.
— Предатель! — прошипела мать, и в этом звуке было столько яда, что можно было отравить полк.
Надя встала. Она подошла к высокому окну и решительно распахнула форточку. В душную комнату ворвался холодный, колючий морозный воздух, смешиваясь с запахом остывшей утки и тяжелых духов. Свежесть вытесняла затхлость. С улицы доносились радостные крики соседей и хлопки петард.
— Не драматизируйте, Галина Петровна, — сказала Надя, не оборачиваясь. — Я не зверь. Выгонять на мороз вас не буду. Пока. У меня есть совесть, в отличие от некоторых.
Она повернулась и обвела взглядом гостиную, уже по-хозяйски, критично оценивая фронт предстоящих работ.
— Эти шторы нужно сменить немедленно. Они собирают тонны пыли, дышать нечем. И этот ковер... настоящий пылесборник, давно пора на свалку.
— Ты не посмеешь, — слабо, без прежней уверенности пискнула свекровь.
— Посмею. Это мой дом. И в моем доме всё должно быть... по высшему разряду. Но по моим стандартам чистоты и порядка.
Надя подошла к столу, бесцеремонно взяла блюдо с тарталетками, которые свекровь держала поближе к себе, и переставила на свою сторону.
— Вы переезжаете.
— Куда? — у Галины Петровны затряслась нижняя губа, тушь потекла под глазом.
— В маленькую гостевую комнату на первом этаже. Ту, что за кухней. Бывшая кладовая для инвентаря.
— Там же нет окон! — ахнула свекровь, хватаясь за сердце. — И там... там швабры стоят и ведра!
— Там вполне уютно, если убраться, — отрезала Надя. — Вентиляция есть, свет проведем. Кровать поставим. А эту спальню, хозяйскую, с балконом и видом на сад, мы с Олегом займем. Нам нужно личное пространство, мы молодая семья.
— Я не пойду в чулан! Я заслуженный работник... Я этого не заслужила!
— У вас два варианта, мама, — Надя впервые назвала её "мамой", но это прозвучало не как родственное обращение, а как приговор верховного судьи. — Либо комната на первом этаже и строгое соблюдение моих правил, либо вы прямо сейчас собираете свои бархатные платья, берете чемодан и идете к тому самому "кавалеру-полковнику", о котором так красочно рассказывали. Прямо в новогоднюю ночь.
Галина Петровна сжалась в комок. Она знала, что никакого кавалера нет и никогда не было. Идти ей некуда, а долгов у неё больше, чем стоит её бижутерия.
— И да, — добавила Надя, щедро накладывая себе икру большой столовой ложкой. — Завтра с утра — генеральная уборка. Вы же так любите идеальную чистоту. Натрете паркет мастикой. Салфетки мне нужны будут льняные, к обеду. Те самые. Вы их отстираете. Руками. Машинка-то, как вы справедливо заметили, портит дорогую ткань.
Галина Петровна сидела, вжав голову в плечи, боясь пошевелиться. Она выглядела как сдувшийся воздушный шар, потерявший форму. Вся спесь, все напускное величие испарились, оставив на стуле только испуганную пожилую женщину-банкрота.
Олег торопливо, суетливо схватил бутылку и подлил жене вина. Рука его предательски дрожала, красные капли упали на белоснежную скатерть, расплываясь, как кровь.
— Осторожнее, Олег, — спокойно заметила Надя. — Пятна трудно выводить, ты же знаешь.
— Прости, Наденька, прости, я сейчас, — засуетился он, промокая вино той самой бумажной салфеткой, которую так презирала его мать.
— С Новым годом, Надя! — прошептал муж, глядя на неё снизу вверх с нескрываемым подобострастием.
Надя подняла бокал. Хрусталь холодно, победно блеснуло в свете люстры.
— С новосельем нас, — поправила она. — И приятного аппетита, Галина Петровна. Доедайте утку, пока не остыла совсем. И марш посуду мыть. Арендную плату будем отрабатывать честным трудом.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком ветра за окном и жалким всхлипыванием Галины Петровны. Она жевала остывшее мясо, боясь уронить хоть крошку на стол, который ей больше не принадлежал. Надя откусила тарталетку с икрой. Вкусно.
Впервые за много лет еда в этом доме была по-настоящему вкусной, потому что в ней наконец-то не было горького привкуса унижения, а был только сладкий вкус справедливости.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.