Жар от духовки стоял такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Вера Павловна смахнула со лба испарину, оставляя на виске белую мучную полосу. Тридцать лет — это не просто дата в календаре, это невидимый рубеж, за которым, как ей казалось, должна наступить спокойная гордость.
Весь день превратился в бесконечный марафон между плитой, мойкой и разделочным столом, начавшийся задолго до рассвета. Ноги гудели, вены налились тяжестью, напоминая о возрасте и прошлых нагрузках, но Вера привычно отодвинула эту боль на задний план. Главное — успеть, главное — чтобы всё было идеально.
Заливное из языка уже застыло прозрачным озером в холодильнике, румяные расстегаи с рыбой дышали теплом под льняным полотенцем. Она потянулась к духовке, чтобы проверить утку с яблоками, когда кухонная дверь с грохотом распахнулась.
Игорь влетел в комнату, принеся с собой клуб холода и аромат дорогого, резкого парфюма. На нем сидел как влитой тот самый темно-синий костюм-тройка, купленный ею месяц назад с отложенных «похоронных» денег. Он выглядел великолепно — подтянутый, лощеный, настоящий хозяин жизни, уверенный в каждом своем жесте.
И сейчас этот хозяин смотрел на нее с такой нескрываемой брезгливостью, что внутри у Веры все сжалось в тугой ком.
— Мам, ты что творишь? — его голос звенел не от радости предвкушения, а от плохо скрываемой паники. Он подскочил к ней, брезгливо оглядывая старый, застиранный домашний передник в мелкий цветочек и выбившуюся из прически седую прядь. — Они уже у ворот! Я видел фары, это точно «Гелендваген» отца Инги!
— Так я же встречаю... — Вера Павловна растерянно улыбнулась, пытаясь на ходу вытереть мокрые руки о подол. — Стол накрыт, сейчас только утку достану, и переоденусь...
— Какую утку?! Куда ты переоденешься за две минуты? — он зашипел, хватая её за плечи и разворачивая лицом к черному ходу. — Ты себя в зеркале видела? Ты же вся пропиталась кухней! От тебя несет луком и жареным жиром за версту!
Игорь нервно дернул головой, поправляя идеально уложенные волосы.
— Инга — из семьи потомственных дипломатов, её отец владеет половиной строительного рынка области, а мать — искусствовед. А тут ты... в таком виде, как будто мы только что корову подоили.
— Игорюша, но я же мать... Я готовила для твоих гостей... — попыталась возразить Вера, чувствуя, как обида подступает к горлу.
— Ты сейчас не мать, ты сейчас — угроза всему моему плану! — отрезал он, жестко подталкивая её к двери, ведущей на задний двор. — Они подумают, что у нас денег на нормальный персонал нет. Или, что еще хуже, поймут, что я — простой сын простой стряпухи, а не инвестор.
В его глазах читался страх разоблачения.
— Я им сказал, что у нас заказан премиальный кейтеринг. Еда из ресторана!
— Кейтеринг? — слово было чужим, холодным и колючим, как ледяная крошка.
— Еда на заказ! Все, мам, не позорь меня, прошу тебя. Иди погуляй. Или лучше посиди в летней кухне, пока мы за стол не сядем и не начнем тосты говорить. Я тебя потом позову... как все разойдутся. Или когда надо будет помочь со сменой блюд, если официанты не справятся.
— Какие официанты, сынок? — Вера уперлась ногами в пол. — Мы же вдвоем...
— Я все придумаю, скажу, что они отошли! Иди! — он рванул ручку двери.
В жарко натопленную кухню ворвался ледяной январский воздух, мгновенно смешиваясь с ароматом праздничного ужина. На улице стояла густая, непроглядная синева зимнего вечера, термометр показывал уверенные минус пятнадцать.
— Игорь, там же мороз... Я в тапочках, на мне только халат... — Вера попыталась ухватиться за косяк, но сын был моложе и сильнее. В его глазах не было ни сочувствия, ни понимания — только холодный расчет и животный страх за свой карточный домик, который он строил последние полгода.
— Там плед есть старый на диване, в углу. Не сахарная, не растаешь за пару часов. Зато не будешь мне тут своей простотой и красным лицом глаза мозолить перед элитой. Всё, мам. Ради моего будущего. Потерпи, ты же привыкла терпеть.
Толчок был не сильным, но унизительным до тошноты. Вера Павловна шагнула на обледенелые ступени крыльца, едва удержав равновесие.
Дверь за её спиной захлопнулась, отсекая тепло и свет. Она услышала сухой, резкий поворот ключа в замке.
Она осталась одна. В домашних войлочных тапочках на босу ногу и в наброшенной на плечи старой шерстяной шали. Сын выставил меня в мороз, чтобы я «не позорила» его перед гостями своим рабочим видом.
Стужа сразу же вцепилась в щиколотки ледяными зубами, пробираясь под подол халата. Вера Павловна сжалась, инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла. Первой реакцией было постучать, закричать, потребовать, чтобы он немедленно открыл, ведь это её дом.
Но она слишком хорошо знала Игоря. Если начать скандал сейчас, пока гости выходят из машины, он не просто обидится — он возненавидит её навсегда. Для него имидж, эта глянцевая картинка успешной жизни, была важнее кислорода, важнее родственных связей.
Она побрела к летней кухне — неотапливаемой кирпичной пристройке в десяти метрах от дома. Снег предательски скрипел под тонкими подошвами тапочек, прожигая холодом ступни насквозь.
Внутри пахло сыростью, пылью и залежалыми с осени яблоками. Вера нащупала в темноте старый, колючий плед, о котором говорил сын, и закуталась в него с головой, присев на ледяной деревянный стул.
Дрожь била крупная, нутряная, заставляя зубы выбивать чечетку. Но холоднее всего было не от мороза, а от осознания того, что только что произошло в той теплой, пахнущей едой кухне.
Она сидела в темноте, глядя на ярко освещенные окна собственного дома. Дома, каждый кирпич которого она знала на ощупь, каждый шов которого проверяла лично.
Через несколько минут окна гостиной осветились теплым, манящим золотистым светом. Вера, пересилив гордость и повинуясь какому-то болезненному любопытству, вышла из летней кухни. Ей нужно было видеть этот спектакль.
Она подобралась к окну гостиной, стараясь не шуметь. Сквозь чистое стекло, как на огромном экране кинотеатра, разворачивалась красивая, глянцевая жизнь.
Игорь, галантный и улыбающийся, принимал кашемировое пальто у грузного мужчины с властным лицом — Виктора Петровича, отца Инги. Сама Инга, тонкая, как фарфоровая статуэтка, в чем-то бежевом и воздушном, брезгливо осматривала корешки книг на полках, словно проверяя их на наличие пыли.
Её мать, статная дама с высокой прической, уже сидела в кресле, держа бокал так, словно это был королевский скипетр. Игорь разливал вино, стараясь держать этикетку бутылки так, чтобы её видели гости.
Он что-то говорил, широко и уверенно жестикулируя. Вера видела, как двигаются его губы, но слов поначалу не слышала. Она подошла ближе, прижавшись плечом к холодной, шершавой кирпичной кладке. Форточка была слегка приоткрыта — Игорь всегда любил свежий воздух, даже в самые лютые морозы.
— ...Шикарный дом, Игорь, действительно впечатляет, — донесся басистый, рокочущий голос отца девушки. — Добротно сделано, на века. Кладка идеальная, шов к шву, сейчас так не строят, все больше пеноблоки да каркасники. Сам нанимал бригаду или фирма строила?
Игорь небрежно махнул рукой, держа бокал за тонкую ножку, как учил его сомелье на онлайн-курсах.
— Ну что вы, Виктор Петрович. Какая фирма, они же только воруют материалы. Купил «коробку» недостроенную у одного разорившегося банкира, пришлось всё переделывать под себя. Вы же знаете этих подрядчиков — глаз да глаз нужен.
Он сделал паузу, отпивая вино.
— Я люблю простор, воздух, поэтому заставил снести пару несущих перегородок на первом этаже, усилили балками. Всё сам контролировал, каждый этап, от фундамента до крыши. Инженерные сети тоже перекладывали полностью, там дренаж был ни к черту.
Вера Павловна почувствовала, как к горлу подступает горький, едкий ком. «Купил коробку». «Дренаж ни к черту».
Дренаж там был идеальный. Она сама лично, своими руками укладывала геотекстиль и засыпала щебень двадцать лет назад, таская тачку, которая весила больше, чем она сама.
— А кто это там на кухне мелькал, когда мы подъехали? — капризно спросила Инга, рассматривая свой безупречный маникюр. — Какая-то женщина в ужасном, засаленном фартуке. Она мне показалась... странной.
Игорь на секунду замер. Его спина, обтянутая дорогой шерстью итальянского пиджака, напряглась, выдавая нервозность.
— А, это... — он рассмеялся, но смех вышел нервным, дребезжащим, ненатуральным. — Это прислуга. Местная женщина, из деревни неподалеку. Я держу её исключительно из жалости, знаете ли. У неё с головой немного... проблемы возрастные. Иногда воображает себя хозяйкой, ходит тут, командует, переставляет вещи.
Он понизил голос до доверительного шепота:
— Не обращайте внимания. Я её отправил в подсобку, чтобы она нам аппетит не портила своим видом и запахом.
«Прислуга». «Не в себе». «Из жалости».
Эти слова ударили больнее, чем морозный ветер, хлещущий по лицу. Вера Павловна перестала дрожать. Слеза, скатившаяся по щеке, мгновенно остыла на ветру, превратившись в ледяную дорожку.
Она вспомнила, как двадцать пять лет назад, когда отец Игоря сбежал к молодой секретарше, оставив их в сырой коммуналке без копейки денег, она приняла решение. Железное решение. Она не хотела, чтобы сын рос в нищете и унижении.
Она устроилась на три работы, спала по четыре часа в сутки, а по выходным ездила на этот участок — тогда еще просто кусок грязного поля с бурьяном по пояс.
Память услужливо подбросила воспоминание о тяжести ведер с раствором, которые оттягивали руки до земли. Она вспомнила, как кожа на ладонях, тогда еще молодых и нежных, грубела, трескалась и кровоточила от едкой цементной пыли. Она не нанимала бригад — денег не было даже на еду порой.
Она училась класть кирпич по потрепанным советским учебникам из библиотеки. Она сама месила раствор в старом корыте, сама таскала тяжелые блоки. Игорь тогда был маленьким, бегал рядом, играл в куче песка, пока она, стиснув зубы до скрежета, возводила стену за стеной, ряд за рядом.
— Из жалости... — прошептала она пересохшими, потрескавшимися губами.
Внутри неё, там, где только что бушевала горькая обида и материнская жертвенность, вдруг стало пусто и ясно. Это было то самое спокойствие, которое приходит к человеку на краю пропасти, когда терять уже нечего.
Архетип Стоика, дремавший в ней годами и заставлявший терпеть любые выходки сына ради его блага, расправил плечи. Она больше не была матерью, которую можно безнаказанно выгнать на мороз как нашкодившую собачонку. Она была Создателем этого места. И Творцом своей судьбы.
Вера Павловна отступила от окна. Холод больше не кусал — он стал её союзником, отрезвляющим и бодрящим. Он прочистил мысли, убрал лишние эмоции. Она сунула руку в глубокий карман своего старого фартука. Пальцы нащупали холодный, ребристый металл.
Игорь, в своей заносчивости и уверенности, что мать будет покорно ждать в холодном сарае его разрешения войти, забыл одну маленькую деталь. Ключи от котельной.
Черный вход в техническое помещение всегда был её суверенной территорией, потому что "олигарх" Игорь никогда не мог, да и не хотел запомнить, как проверять давление в газовом котле и как регулировать контуры отопления.
Она не пойдет униженно стучаться в парадную дверь. Она войдет так, как входит полноправный хозяин — через фундамент, через техническое сердце дома.
Вера тихо, стараясь не звякнуть ключами, открыла металлическую дверь котельной. Тепло ударило в лицо плотной волной, пахнуло газом и нагретым металлом труб. Она вошла, бесшумно прикрыв за собой дверь и повернув замок.
Гости сидели в гостиной, на втором уровне, и не могли видеть, что происходит внизу, в техническом коридоре, ведущем к её спальне.
Она прошла в свою комнату. Здесь было тихо, уютно и пахло её духами, а не котлетами. На кровати лежало её праздничное платье — темно-синее, бархатное, благородного кроя, которое она так и не успела надеть из-за суеты на кухне.
Она медленно, с наслаждением сняла пропитанный запахом кухни фартук, скомкала его и бросила на пол. Сняла старый растянутый свитер.
Переодевание было похоже на ритуал облачения воина в доспехи перед решающей битвой. Бархат приятно холодил кожу, облегая фигуру. Она распустила небрежный пучок, тщательно расчесала седые волосы, уложив их в строгую, высокую прическу. Накрасила губы — ярко, вызывающе, как никогда не позволяла себе при сыне, чтобы не казаться вульгарной.
Затем она подошла к старому дубовому письменному столу. Решительно выдвинула нижний ящик. Там, под стопкой неоплаченных счетов за электричество (которые всегда оплачивала она со своей пенсии, потому что у Игоря «временно все средства в обороте»), лежал старый, потрепанный фотоальбом и плотная папка с файлами.
Она достала папку. Проверила содержимое. Свидетельство о праве собственности на дом и землю. Розовое, ламинированное, с гербовой печатью. Единственный документ, который имел реальный вес в этом мире лжи и притворства.
Потом она открыла альбом. Нашла ту самую фотографию. Маленький черно-белый квадратик, напечатанный еще в ванной при свете красного фонаря. Она аккуратно вытащила снимок из бумажных уголков.
Вера Павловна посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё глядела не кухарка и не "женщина не в себе". На неё смотрела Хозяйка. Взгляд её стал твердым, спина выпрямилась.
Она вышла из спальни. Стук её каблуков по паркету в коридоре был твердым, ритмичным и неотвратимым, как удары метронома.
Дверь в гостиную распахнулась широко и уверенно.
Разговоры за столом стихли не сразу. Сначала замолчала мать Инги, увидев появившуюся в дверях статную женщину в вечернем платье. Потом, проследив за её удивленным взглядом, медленно обернулся Виктор Петрович.
Последним замолчал Игорь. Он стоял с поднятым бокалом, собираясь произнести очередной велеречивый тост про "успех, который мы делаем своими руками". Увидев мать, он побледнел так стремительно, что стал похож на мелое полотно. Вилка выпала из его ослабевших пальцев и со звоном ударилась о тарелку из саксонского фарфора.
— Добрый вечер, дамы и господа, — голос Веры Павловны звучал глубоко и ровно, заполняя собой всё пространство большой комнаты. В нем не было ни извинения, ни дрожи, только спокойная сила.
— А вот и... наш персонал? — неуверенно, с ноткой иронии и недоумения спросил отец девушки, переводя взгляд с Игоря на Веру. — Вы переоделись к ужину?
Игорь вскочил, опрокинув бокал. Красное вино медленно расплылось по белоснежной скатерти, как зловещее пятно.
— Мам... то есть, Нина... — забормотал он, путаясь в словах и собственной лжи. — Иди... проверь десерт. Тебе не стоит здесь... иди, я сказал!
— Игорь, сядь, — Вера даже не повысила голос. Это было сказано тоном, которым отдают приказы в армии перед строем, спокойным и абсолютно не терпящим возражений.
Игорь, к огромному удивлению гостей и своему собственному, послушно рухнул обратно на стул, словно у него подкосились ноги.
Вера Павловна прошла к столу. Она двигалась не спеша, с достоинством королевы, идущей к своему законному трону. Она остановилась прямо напротив отца Инги, опираясь руками о спинку свободного стула.
— Игорь забыл представить нас должным образом, — сказала она, глядя мужчине прямо в глаза. — Меня зовут Вера Павловна. И я не "персонал". И уж тем более не "женщина из жалости", которую приютили из милости.
— Мама, пожалуйста... — прошипел Игорь, но в его голосе уже слышался животный, липкий страх. Он понимал, что катастрофа неизбежна.
— Мама? — удивленные брови матери Инги взлетели к самой линии волос. — Но Игорь говорил нам, что его мать живет за границей, в Испании.
— У Игоря очень богатая фантазия, — усмехнулась Вера, и улыбка эта была холодной. — Иногда она заводит его слишком далеко. Особенно когда дело касается чужой собственности и присвоения чужого труда.
Она положила на стол перед Виктором Петровичем старую фотографию.
— Что это? — мужчина достал очки в золотой оправе, надел их и внимательно склонился над снимком.
— Это документальный ответ на ваш вопрос о том, кто строил этот дом, — ответила Вера, чеканя каждое слово.
На старом, чуть пожелтевшем от времени снимке были видны кирпичные стены, поднятые лишь наполовину. Неба не было видно — только серый, пасмурный день.
На фоне грубой, незаконченной кладки, в перепачканной рабочей робе, грубых резиновых сапогах и с мастерком в руке стояла молодая, болезненно худая женщина. Её лицо было усталым до черноты, но взгляд был решительным. А рядом, на куче строительного мусора и песка, сидел пятилетний мальчик в одних трусах, размазывая грязь по чумазому лицу.
Виктор Петрович перевел тяжелый взгляд с фото на Веру, потом на Игоря, который теперь сидел, опустив голову так низко, что подбородком почти касался груди.
— Кладка, которую вы так похвалили, — тихо, но отчетливо сказала Вера, — сделана вот этими руками. Я клала эти кирпичи двадцать пять лет назад, по выходным, праздникам и ночам, пока "олигарх" Игорь лепил куличики из песка, который я таскала на своей спине.
Она сделала паузу, давая словам впитаться.
— И кстати, Виктор Петрович, вы спрашивали про дренаж. Там нет никакого сложного инженерного решения. Там простая "елочка" из щебня и перфорированных труб, которую я укладывала сама, потому что на наем экскаватора денег не было. Игорь этого знать не может, он тогда в садик ходил.
Она положила рядом с фотографией папку. Раскрыла её на странице со свидетельством о собственности.
— А это, — её палец с аккуратным, но простым маникюром лег на графу "Владелец", — юридическое подтверждение того, что "прислуга" здесь — единственный законный хозяин. И эта хозяйка очень недовольна тем, что "гость", которого она пустила пожить по материнской доброте, выгнал её на мороз в минус пятнадцать, чтобы она не портила ему вид своим домашним фартуком.
В комнате повисла тяжелая пауза. Казалось, воздух стал густым и вязким. Слышно было только, как тикают настенные часы, отсчитывая секунды позора.
Виктор Петрович медленно снял очки и аккуратно положил их в карман пиджака. Его лицо начало наливаться тяжелым багровым цветом гнева. Он был человеком старой закалки, человеком дела, который не терпел двух вещей: когда его держат за дурака и когда мужчины ведут себя как подонки.
— Выгнал мать? На мороз? — переспросил он глухо, словно не веря своим ушам.
— Он сказал, что я пахну луком, — спокойно добавила Вера, глядя на сына сверху вниз. — И что этот запах оскорбит элиту, к которой он так стремится.
Инга вдруг резко, со звоном отодвинула тарелку.
— Пап, поехали отсюда, — брезгливо сказала она, сморщив носик. — Здесь как-то... невыносимо душно стало. И воняет дешевым враньем.
Виктор Петрович встал. Он был огромен и страшен в своем тихом гневе. Он даже не посмотрел на Игоря, словно того больше не существовало в природе как личности.
— Прошу прощения, Вера Павловна, — он коротко, с подчеркнутым уважением кивнул ей. — У вас прекрасный дом, вы можете им гордиться. И отличные расстегаи. Жаль только, что сын у вас... с гнильцой получился. Фундамент хороший, крепкий, а вот стены гнилые.
— Бывает, — согласилась Вера, не отводя взгляда. — Упустила технологию воспитания. Слишком много любви в раствор добавила, а надо было жесткости.
Гости встали из-за стола. Мать Инги поджала губы и прошла мимо Игоря, демонстративно подобрав подол платья, чтобы даже случайно не коснуться его.
— Виктор Петрович, постойте! — Игорь вскочил, опрокидывая стул, пытаясь схватить мужчину за рукав. — Это всё не так! Я объясню! Это шутка, розыгрыш! Мы просто...
— Руку убери, — тихо, но угрожающе сказал отец девушки. — Не люблю альфонсов. И лжецов не люблю. А тех, кто матерей своих стесняется и на мороз выгоняет — презираю.
Они ушли. Слышно было, как хлопнула тяжелая входная дверь, как взревел мощный мотор "Гелендвагена", увозя "элиту" и все надежды Игоря на богатый брак, инвестиции и легкую жизнь.
Игорь остался стоять посреди гостиной. Разлитое вино капало со стола на дорогой персидский ковер, но он этого не замечал. Он медленно повернулся к матери. Его лицо перекосило от бессильной злости и отчаяния.
— Ну что, довольна? — прошипел он, брызгая слюной. — Ты мне жизнь сломала! Ты хоть понимаешь, кто это был? Это был мой единственный шанс выбиться в люди! А ты... со своими кирпичами... со своим халатом!
— С платьем, — спокойно поправила его Вера. Она подошла к столу, взяла полный бокал Виктора Петровича, который тот так и не пригубил, и резким движением выплеснула вино в камин. Огонь зашипел. — Я надела лучшее платье, чтобы соответствовать уровню гостей.
— Зачем ты вышла? — заорал Игорь, срываясь на визг подростка. — Сидела бы там! Потерпела бы час! Я бы все уладил, я бы придумал что-то! Ты эгоистка!
Вера Павловна спокойно села во главе стола — на то самое место, где только что с важным видом сидел Игорь. Она налила себе вина из бутылки. Взяла вилку. Положила себе кусок утки, которая успела немного остыть, но все еще была великолепна.
— Сядь, — сказала она тихо.
Игорь замер. В её голосе больше не было той мягкости и всепрощения, которой он привык пользоваться годами.
— Я сказал, ты мне жизнь сломала! Я уйду! Я сейчас же соберу вещи и уйду! Ноги моей здесь не будет!
— Иди, — Вера равнодушно пожала плечами, отрезая кусочек мяса. — Дверь открыта, никто не держит. Но ключи от машины положи на стол. Она оформлена на меня, кредит плачу я с тех денег, что откладывала на старость. Квартира в городе — тоже моя собственность. Так что идти тебе, сынок, особо некуда. Разве что к тем друзьям, которым ты тоже врал про свое несметное богатство.
Игорь плюхнулся на стул, закрыв лицо руками. Он был раздавлен. Не уходом гостей, а тем, что привычная картина мира, где он — центр вселенной, а мать — безмолвный обслуживающий персонал, рухнула в одно мгновение.
Вера Павловна прожевала утку. Вкусно. Она посмотрела на сына долгим, изучающим взглядом. Жалости не было. Было понимание, что сложная операция по удалению опухоли самолюбия прошла успешно, хоть и без наркоза.
— Значит так, Игорь, — сказала она деловым, сухим тоном. — Праздник окончен. "Прислуга" уволилась задним числом без выходного пособия. С завтрашнего дня условия твоего проживания здесь кардинально меняются.
Он поднял на неё красные, заплаканные глаза.
— Какого проживания?
— Аренды этого дома. Ты же так любишь рыночные отношения? Кейтеринг, униформа, имидж, соответствие статусу... Отлично. Будем жить по рынку. Комната — пятнадцать тысяч в месяц. Питание — отдельно, готовишь сам или заказываешь свой кейтеринг. Стирка, уборка — по прейскуранту клининговых служб. Не потянешь — съезжай в общежитие.
— Мам, ты что... серьезно? Ты же не сделаешь этого...
— Абсолютно серьезно. И еще, — она указала вилкой на гору грязной посуды, оставшейся после гостей. — Сейчас ты встанешь и вымоешь всю посуду. Руками. Посудомойку я отключила от сети. Будем экономить электричество и воду. У тебя теперь будут большие расходы, сынок. За аренду платить надо вовремя.
— А если я не буду? — огрызнулся он, но уже вяло, без прежнего огня, скорее по инерции.
Вера Павловна сделала глоток вина, наслаждаясь терпким букетом.
— Тогда можешь прямо сейчас пойти ночевать в летнюю кухню. Там сейчас очень свежо, бодрит. Плед я там оставила, на диване. Не сахарный, не растаешь.
Игорь посмотрел на мать. Потом на темное окно, за которым начинала выть вьюга, бросая снег в стекло. Потом перевел взгляд на огромную гору тарелок с остатками еды и жирными пятнами соуса.
Он молча, ссутулившись, встал. Снял дорогой пиджак, небрежно бросил его на спинку стула. Медленно закатал рукава белоснежной крахмальной рубашки с запонками и поплелся к раковине.
Вера Павловна смотрела на его спину. Впервые за много лет ей было тепло. Не от вина, не от камина и не от платья. А от того, что она наконец-то вернулась домой. В свой дом, где правила устанавливает хозяйка.
Она услышала шум воды и звон первой тарелки. Этот звук заглушил вой ветра за окном. Это была лучшая музыка, которую она слышала за последние годы — музыка справедливости.
Эпилог
На следующее утро Игорь молча перевел ей на карту пятнадцать тысяч рублей. Подпись в уведомлении была короткой: "За аренду". Вера сидела на кухне, пила кофе из своей любимой чашки и смотрела в окно на заснеженный сад.
На столе лежала та самая фотография — она и маленький мальчик на фоне кирпичной стены. Она не стала убирать её в альбом. Пусть лежит здесь, на видном месте, как напоминание о том, кто здесь на самом деле фундамент, а кто — лишь временная отделка.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.