Чужое окно
Осень в городе всегда наступала внезапно. Еще вчера листва держалась из последних сил, а сегодня уже лежала мокрым, темным ковром под ногами. Марина шла домой, закутавшись в плащ, и думала о том, что жизнь её стала похожа на этот серый октябрьский день — предсказуемая, влажная, бесконечно длинная.
Она сняла квартиру в старом, но ухоженном доме в тихом центре. «Два окна на улицу, — сказал риелтор. — Очень светлая». И он не врал. Комната была залита светом, особенно по утрам. Но главным её открытием стало не это. Напротив, в таком же доме, в окне второго этажа, каждый вечер зажигался свет.
И в том окне жила её точная копия.
Сначала Марина думала, что это игра света, отражение в старом стекле. Но нет. Женщина там была её возраста, с такими же темными, чуть вьющимися от влажности волосами, собранными в небрежный пучок. Она носила такую же мягкую серую кофту, что и Марина. Она тоже приходила с работы около восьми, включала торшер, ставила на подоконник чашку. Читала книгу, укутавшись в плед.
Марина назвала её Тенью. Сначала это было забавно. Она как будто смотрела на свою жизнь со стороны. «Вот я сейчас пойду варить гречку, — думала она, — и Тень тоже пойдёт на свою кухню». И Тень уходила. Возвращалась с тарелкой. Садилась. Иногда они, кажется, замирали одновременно, уставившись в одну точку в своей комнате. В чужую темноту.
Но постепенно игра стала настораживать. Однажды Марина, убитая ссорой с начальником, разрыдалась, сидя на полу у дивана. Подняла глаза — и увидела, что Тень тоже сидит на полу, и её плечи содрогаются в беззвучных рыданиях. Марину бросило в холод. Она вскочила, дернула штору. Наутро было стыдно. Совпадение.
Другое. Марина купила красную орхидею и поставила её на стол у окна. На следующий вечер в окне напротив тоже появилась орхидея. Ярко-алая, как капля крови на фоне серых стен.
А потом начались опоздания. Тень стала возвращаться позже. В десять. В одиннадцать. Её лицо, едва различимое на расстоянии, казалось усталым и странно оживлённым одновременно. Однажды — Марина замерла, прижавшись лбом к холодному стеклу — Тень пришла не одна. В окне мелькнула мужская фигура. Он обнял её за плечи, они слились в один силуэт, и свет погас. У Марины в ту ночь не было никого. Только скрип старых половиц и навязчивая мысль: «Это не я. Это не моя жизнь».
Она перестала смотреть в то окно. Натянула плотные шторы. Но тихий ужас прокрался внутрь. Ей стало казаться, что когда она выходит, в её квартире кто-то есть. Воздух не успевал остыть. Книга на столе лежала согнутой корешком вниз, хотя она так не делала никогда. От орхидеи пахло не цветами, а чужими, терпкими духами.
И она снова посмотрела. Всю неделю окно напротив было темным. Тень исчезла. Марина почувствовала странное, щемящее облегчение, смешанное с пустотой. Может, та женщина просто уехала. Переехала. У неё теперь другая жизнь.
В пятницу Марина задержалась в гостях, выпила вина, чтобы рассеять тревогу. Вернулась поздно. Подъезд тонул во тьме. Она, шатаясь, поднялась по лестнице, с трудом попала ключом в замочную скважину.
В квартире пахло чужими духами. Терпкими, знакомыми.
Сердце Марины бешено заколотилось. Она, не включая свет, на цыпочках прошла в комнату. Шторы на окнах были раздвинуты. Лунный свет выхватывал из мрака знакомые очертания мебели.
И в её кресле, у её окна, сидела Тень.
Она сидела спиной, такая же, в серой кофте, и смотрела в окно. В своё окно. Там, в тёмном прямоугольнике напротив, во втором этаже, горел одинокий, уютный свет. И на фоне этого света, ясно видимая, стояла испуганная женская фигура, вцепившись руками в раму.
Марина издала тихий, бессильный звук. Сидевшая в кресле женщина медленно, очень медленно начала поворачивать голову. Скрипнула шея. Послышалось негромкое, влажное щелканье позвонков.
Марина не стала дожидаться, чтобы увидеть своё лицо на чужом теле. Она бросилась к двери, вылетела на лестницу, спотыкаясь о подол собственного плаща.
Она бежала по ночному городу, не чувствуя ног, и единственной светлой, ясной мыслью в её парализованном ужасом сознании было то, что теперь ей некуда возвращаться. Её дом занят. А её место — там, в освещенном окне напротив, откуда теперь придется смотреть в темноту, где тебя уже ждут.
Она бежала, не разбирая дороги. Плащ развевался за ней, как черные крылья, а в ушах стучало лишь одно: «Не твой дом. Не твоя жизнь. Не твое лицо». Город, обычно такой знакомый, превратился в лабиринт чужих теней и слепых окон. Ей нужен был свет, люди, голоса. Она свернула к единственному месту, которое светилось в этом часу — крошечной ночной кофейне на набережной.
Запах пережаренных зерен и пар от капучино показались ей якорем реальности. Марина сжала ладонями горячий стакан, пытаясь остановить дрожь. «Что теперь? Полиция?» Она представила, как будет объяснять: «В моей квартире живет мое отражение, которое смотрит на меня из окна напротив». Её бы приняли за сумасшедшую. Нужны были факты. Ключ-то у неё. Квартира её, по документам. Она заплатила за неё депозит и три месяца вперед. Эта мысль, плотская и материальная, немного привела её в чувство.
Она переночевала в дешевом отеле у вокзала, где пахло хлоркой и тоской. Сон не приходил. Она ворочалась и видела одно: медленный поворот головы в полутьме, тот ужасающий, неестественный скрежет костей. Под утро её осенило. Она достала ноутбук. Её руки дрожали, когда она набирала в поиске адрес своего дома и слова «происшествие», «смерть», «пропавшая».
Старая газетная заметка, оцифрованная в городском архиве, вылезла на третьей странице поиска. Год назад. «В квартире на втором этаже по адресу… обнаружено тело женщины 32 лет. Предположительная причина смерти — несчастный случай. По предварительным данным, женщина поскользнулась в ванной комнате, ударилась виском и захлебнулась… Личность установлена…» Имя было стерто временем в скане, но адрес — тот самый. Тот самый подъезд, напротив её окна. Квартира Тени.
Марина закрыла ноутбук. Так. Значит, та, другая, была… настоящей? А кто тогда она? Ледяная ползучая догадка начала обволакивать её разум. Она вспомнила все: странную легкость, с которой ей отдали эту квартиру по низкой цене, мгновенное согласие хозяйки. Взгляд риелтора, скользнувший куда-то мимо. «Очень светлая», — сказал он. А еще он сказал: «Предыдущая жилица съехала срочно. Даже вещи не все забрала».
Она вернулась к дому днем, когда солнце безжалостно освещало облупившуюся штукатурку и грязные стекла. Страх сменился холодной, яростной решимостью. Это её крепость. Её законное место. Она поднялась по лестнице, вставила ключ. Он провернулся с привычным щелчком.
В квартире пахло её же кофе, который она не допила вчера утром. Ничего не было тронуто. Орхидея красовалась на столе. Книга лежала на диване. Никаких следов чужого присутствия. Марина обошла каждую комнату, заглянула в каждый шкаф. Пусто. Тишина. Словно ночной кошмар растаял в солнечных лучах.
Она подошла к окну. Шторы были задёрнуты, как она и оставила. Сделала глубокий вдох и резко их раздвинула.
Окно напротив было пустым. На подоконнике не было ни чашки, ни книги. Только голый, пыльный лист стекла, отражающий хмурое небо. Облегчение, сладкое и головокружительное, хлынуло на неё. Она простояла так минут десять, просто дыша. Значит, всё это были нервы. Галлюцинации уставшего сознания, подпитанные страшной историей о бывшей жиличке. Она даже усмехнулась своей трусости.
Вечером она приняла долгую ванну, надела самый мягкий домашний халат, сварила какао. Ритуал нормальности. Она включила телевизор для фона, устроилась на диване. И лишь краем глаза бросила взгляд в темный прямоугольник окна напротив.
В нём горел свет.
Марина медленно, костяшками пальцев побелев от напряжения, поставила чашку на стол. Подошла ближе.
Тень была дома. Она стояла спиной к своему окну, лицом в глубину комнаты. И она была абсолютно неподвижна. Но это была не её знакомая поза чтения или размышления. Она стояла как страж. Как ожидание.
И тогда Марина поняла самую ужасную вещь. Она проследила за направлением «взгляда» Тени. Та смотрела не в свою комнату. Она смотрела через улицу, через темноту, прямо на неё. На Марину, стоящую в своём освещенном окне.
Это был зеркальный взгляд. Тот самый, который Марина бросала все эти недели. Только теперь роли поменялись. Теперь Тень наблюдала. Ждала.
Марина с силой дернула шнур, погрузив комнату во тьму. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и слушала стук своего сердца. Телевизор тихо бубнил в углу, освещая потолок мерцающими бликами. Она не решалась выглянуть.
Через час, движимая иррациональным, неодолимым желанием, она все же подкралась к окну и приподняла край шторы на сантиметр.
В окне напротив по-прежнему горел свет. И теперь в нем сидела она. Её точная копия, в сером халате, с чашкой в руках, смотрела в свою темную комнату. Смотрела с таким выражением скучающего, усталого любопытства, с каким Марина смотрела на неё в самом начале.
И Марина почувствовала, как реальность сдвигается, как трещина проходит по самой её сути. Вопрос «Кто из нас настоящая?» растворился, утратил смысл. Оставался лишь другой, куда более страшный: а чью роль она играет сейчас? Ту, что наблюдает из темноты? Или ту, что безмятежно сидит в светлом круге, не подозревая, что за ней пристально, жадно, по часам следят?
Она отпустила штору и медленно, очень медленно пошла на кухню, чтобы налить себе воды. Рука сама потянулась включить свет. Но она остановилась. Вместо этого она встала посередине темной кухни и, преодолевая дрожь, подняла голову.
И там, в черном стекле окна над раковиной, отражаясь от тьмы снаружи, она увидела свое бледное, искаженное страхом лицо. А за своим плечом — едва уловимый, размытый силуэт. Не позади неё в комнате. Нет. Прямо за её отражением, как будто стоящее вплотную к ней по ту сторону стекла, во внешней, осенней ночи.
Силуэт ждал. Ждал, когда она привыкнет к темноте. Когда она перестанет бояться собственного отражения. Когда она, наконец, захочет рассмотреть его получше. И Марина понимала, что это произойдет. Не сегодня, так завтра. Потому что одиночество и потребность быть увиденной, даже чужими, пугающими глазами, сильнее любого ужаса.
Она тихо поставила стакан в раковину. Не включая света, вернулась в гостиную и села в кресло, лицом к окну, за которым царила тьма. Она не смотрела больше напротив. Она смотрела прямо перед собой, в черноту своего стекла, пытаясь различить в ней то, что, она знала, уже различило её.
Игра только начиналась. И теперь очередь хода была за ней.
Она сидела в темноте, и тишина вокруг стала иной — густой, внимательной, будто квартира притаилась и замерла, ожидая её следующего движения. Марина не смотрела больше в окно. Она слушала. Слушала скрип старых деревянных перекрытий, шум воды в трубах и этот далекий, едва уловимый гул города за стенами. И внутри этой звуковой паутины ей почудился другой звук. Негромкий, ритмичный. Стук.
Не в дверь. И не в стену. Он был приглушенным, будто доносился из глубины квартиры. Из спальни.
Марина медленно поднялась. Ноги ватными подушками несли её по коридору. Стук продолжался: тук-тук… пауза… тук-тук-тук. Как будто кто-то аккуратно стучит костяшками пальцев по дереву.
Дверь в спальню была приоткрыта. Она всегда оставляла её открытой. Теперь щель казалась черной, бездонной. Стук доносился оттуда. Из угла, где стоял старый комод, доставшийся от прошлой жилицы — тот самый, в верхнем ящике которого она хранила зимние свитера.
Марина протянула руку к выключателю. И замерла. Включить свет — значит признать, что это здесь. Что это не сон. Что она не спит. Её пальцы дрогнули, и она шагнула в темноту, движимая тем же гипнотическим ужасом, что заставлял её неделями смотреть в окно.
Она подошла к комоду. Стук прекратился. Воздух в углу был холоднее, пахнул нафталином и пылью. Марина провела рукой по гладкой поверхности комода, нащупала ручку верхнего ящика. Он был неплотно прикрыт. Так она его и оставляла? Не помнила.
Она потянула на себя. Деревянный ящик скрипнул, выехав на старых роликах. В свете, падавшем из гостиной, она увидела сложенные аккуратные стопки свитеров. Ничего лишнего. Она уже хотела закрыть его, когда почувствовала — под шерстью что-то твердое, плоское.
Сердце ёкнуло. Она раздвинула свитера. Под ними лежал тонкий, в темно-синем переплете, блокнот. Чужой. Она никогда не видела его раньше. Марина взяла его в руки. Блокнот был холодным, как камень.
Она вернулась в гостиную, не включая света, и села на пол, прислонившись к дивану. Открыла первую страницу. Четкий, аккуратный почерк. Дневник.
«3 октября. Снова увидела её. Она купила такое же растение, как у меня. Смешно. И страшно. Как будто я растворяюсь, а она занимает моё место. Интересно, она это чувствует?»
Марина перевела дух. Дата была год назад. Она лихорадочно пролистала дальше.
«17 октября. Сегодня разбила свою любимую чашку. Та, что напротив, уронила что-то и выглянула на подоконник. Я видела осколки. Мы одновременно разбили что-то. Это уже не смешно».
«29 октября. Я поняла, что она не просто повторяет. Она предвосхищает. Сегодня утром я подумала о красном платье, которое видела в витрине. Вечером она принесла домой пакет из того магазина. Я не выдержала, подошла к окну. И она подошла. Мы смотрели друг на друга. У неё глаза… пустые. Как озера в тумане. В них нет «я». Есть только отражение. Моего «я». Боже, я сойду с ума».
Марина читала, и мурашки бежали по её спине. Она узнавала каждую мысль, каждую тревогу, но они были написаны другой рукой, пережиты другой женщиной. Женщиной, которая видела в окне её. Или ту, что была до неё? Времена сплетались в тугой, неразрешимый узел.
Последняя запись была помечена прошлогодней датой, той самой, что фигурировала в газетной заметке о несчастном случае.
«…Не могу больше. Она сегодня встала не с той ноги. Я встала не с той ноги. Мы — одно. Зеркало стало дверью. Я боюсь, что сегодня ночью эта дверь откроется. Кто выйдет через неё? Она? Или я? Может, я уже по ту сторону? Мне нужно спрятать это. Чтобы нашла. Та, которая будет после. Потому что после меня будет кто-то ещё. Она уже смотрит. Я чувствую её взгляд в своей спине».
На этом записи обрывались.
Марина сидела, прижимая холодный блокнот к груди. Значит, это не она придумала игру. Это игра длилась годами, десятилетиями, может быть. Переходя от одной жилицы к другой в этих двух зеркальных квартирах. Ловушка из стекла, страха и одиночества, пожирающая «я» и оставляющая лишь пустую оболочку для отражения.
Она подняла голову и посмотрела в черное окно. Теперь она знала правила. Знала, что Тень — не призрак. Она — предыдущая. Та, что проиграла. Та, чьё место теперь заняла Марина. А где-то там, во тьме, уже ждала следующая. Та, что будет смотреть на неё с тоской и ужасом, когда Марина сама станет Тенью. Когда они поменяются местами окончательно.
Но в дневнике была подсказка. «Зеркало стало дверью».
Марина встала. Подошла к большому зеркалу в прихожей, в которое смотрелась каждое утро. Его поверхность была черной, глухой. Она протянула руку и коснулась холодного стекла. А потом, сделав глубокий вдох, с силой надавила на край зеркала, весившего на старой, кованой скобе.
Зеркало с тихим скрипом отъехало в сторону, как дверца шкафа. За ним зияла чернота. Тонкий, затхлый запах плесени и старости ударил ей в лицо. Это был слуховой ход, крошечное пространство между стенами старого дома, о котором, вероятно, не знал никто, кроме самых первых жильцов.
И тут она услышала сзади мягкий, едва различимый звук. Скрип половицы в гостиной. Кто-то вошёл в квартиру. Не через дверь. Через другое зеркало. Через другое окно.
Марина не обернулась. Она знала, что увидит. Свое лицо, смотрящее на неё с порога гостиной. Лицо Тени, которое теперь было навсегда лишено собственного света, собственной воли, и было лишь отражением чужого страха.
Один шаг вперёд — в тёмный, неведомый ход, ведущий в недра чужого дома, в лабиринт, где стираются не только границы между квартирами, но и границы между людьми.
Один шаг назад — к тому, что ждало её в гостиной. К судьбе, уже прописанной в чужом дневнике.
Она выбрала темноту.
Зеркало тихо захлопнулось за её спиной, оставив в прихожей лишь пустую стену. А в гостиной, у окна, в полном одиночестве, стояла женщина в сером халате. Она подошла к подоконнику, взяла чашку Марины, сделала глоток остывшего какао. Потом её взгляд медленно, с привычным уже интересом, поднялся на окно напротив.
Там, в тёмном прямоугольнике, теперь горел свет. И на фоне этого света, широко раскрыв глаза от ужаса, стояла новая девушка. Совсем юная, с чемоданом, только что въехавшая в квартиру после долгих поисков. Она смотрела прямо на неё.
Женщина у окна — бывшая Марина, а ныне просто Тень — едва заметно улыбнулась уголками губ. И помахала новой соседке тонкими, бледными пальцами.
Игра продолжалась.
Она пробиралась в полной темноте, чувствуя ладонями шершавую, осыпающуюся штукатурку стен. Воздух был спёртым, пахнущим вековой пылью и холодным камнем. Пространство сужалось, и ей пришлось согнуться, а потом и вовсе встать на колени. Ход вёл не в соседнюю квартиру, как она могла предположить. Он вёл вниз.
Марина спускалась по забытой, крутой лестнице, больше похожей на пожарную, скрипящую под её весом. Страх преследования сменился другим, более древним и глухим — страхом погребения заживо. Она оказалась в подвале, но не в том ухоженном, где стояли щитовые и счётчики. Это был старый, кирпичный погреб, оставшийся, вероятно, ещё от первого, дореволюционного дома на этом месте.
В свете экрана телефона, который она зажгла, дрожащей рукой, открылось странное зрелище. Посреди подвала, на грубо сколоченном столе, стояло большое, овальное зеркало в тяжёлой раме, покрытой патиной. Оно было кривым, потускневшим, но всё ещё отражающим. А вокруг, на кирпичных стенах, висели десятки фотографий. Не современные снимки, а старые, карточки, выцветшие и пожелтевшие.
Она поднесла свет ближе. На каждой фотографии — женщины. Разные эпохи, разные причёски, разная одежда — от платьев начала века до джинсов 90-х. Но во всех взглядах читалось одно и то же: сначала любопытство, потом тревога, затем пустота. На оборотах некоторых стояли имена и даты. И она нашла ту, что искала. Девушка с тёмными волосами, её лицо. На обороте: «Анна К., 2022». Год назад. Тень.
А потом Марина увидела себя. Свою собственную фотографию, приколотую рядом. То фото, которое она выкладывала в соцсетях месяц назад, в новой квартире, с чашкой кофе. Под ним не было имени. Только вопросительный знак.
Её охватила не ярость и не ужас, а леденящая, абсолютная ясность. Это не дом с призраками. Это машина. Механизм, работающий по своим, чудовищно простым правилам. Квартиры-близнецы, зеркальные окна — лишь ловушка. А сердцевина — здесь, в этом подвале. Место, где собирали «коллекцию». Где наблюдали. Где ждали, пока новая единица сама не осознает правила игры и не начнёт бояться собственного отражения настолько, что предпочтёт любой другой исход.
Она услышала лёгкие шаги на лестнице. Неспешные, уверенные. Кто-то спускался. Не Тень. Тень была лишь такой же жертвой, как она, уже перешедшей на следующую стадию. Спускался тот, кто всё это устроил. Хранитель зеркала.
Марина выключила телефон. Темнота поглотила её с головой. Она отступила за груду старых кирпичей, прижавшись спиной к ледяной стене. Шаги стихли. В подвале зажёгся тусклый, желтоватый свет от старой керосиновой лампы. Она увидела его силуэт — невысокий, ссутуленный. Он подошёл к столу, поправил что-то в раме зеркала, провёл по стеклу тряпкой. Его движения были привычными, хозяйскими.
— Новая уже на месте, — тихо сказал он, и голос его был старческим, скрипучим, но лишённым злобы. Просто констатация факта. — Волновалась, конечно. Но чайку попила, к окну подошла. Приживётся.
Он говорил с зеркалом. Или с тем, что в нём было.
Марина посмотрела на зеркало при новом свете. И поняла. Отражение в нём было не её. Оно показывало не подвал, а тёмную комнату. И в этой комнате, с трудом различимая в полумраке, сидела та самая новая девушка. Она плакала, уткнувшись лицом в подушку. Она была совсем одна. Совсем беззащитна. И её окно, как Марина поняла без тени сомнения, выходило прямо напротив её старой квартиры. Где теперь у окна стояла Тень.
Цикл замкнулся. Новое звено встало на место.
Старик вздохнул, достал из кармана маленький фотоаппарат-«мыльницу». Сделал снимок экрана своего ноутбука, где, видимо, была видна комната новенькой через скрытую камеру. Распечатал крошечный принтер тут же, на столе. Аккуратно прикрепил фотографию на стену, рядом с фотографией Марины. Подписал: «Марина? 2023».
Он считал её уже готовым, завершённым экспонатом. Он не знал, что она здесь.
И в этот момент Марина осознала свой единственный, последний, нелогичный ход. Чтобы сломать зеркало, нужно не бить по стеклу. Нужно выйти из угла обзора. Перестать быть отражением.
Она не стала набрасываться на старика. Не стала кричать. Она сделала шаг из-за кирпичей. Шаг в круг света от лампы.
Старик резко обернулся. Его глаза, маленькие и потускневшие, расширились от изумления. Он смотрел не на неё, а сквозь неё, ожидая, вероятно, увидеть панический страх, истерику, пустоту — всё, что он видел в своих «экспонатах» на завершающей стадии. Но Марина смотрела на него спокойно. Почти с любопытством. Как на редкое, жалкое насекомое.
— Вы ошиблись, — тихо сказала она. Её голос прозвучал непривычно громко в каменном мешке подвала.
— Что? — просипел старик.
— Со мной. Вы ошиблись. Я не останусь там, на стене. И она, — Марина кивнула на новую фотографию, — не останется. Потому что я ей расскажу.
Она подошла к столу и, глядя в тусклое зеркало, в тёмную комнату плачущей девушки, сказала чётко и ясно, как будто та могла её услышать:
— Это ловушка. Он смотрит на тебя из подвала. Сожги занавески. Разбей скрытую камеру в верхнем углу, за светильником. И беги. Не смотри в окно. Никогда.
Старик бросился к ней с тихим, злобным вскриком. Но он был стар и слаб. Марина легко уклонилась, и он, поскользнувшись, упал на колени перед своим же зеркалом.
Марина не стала его добивать. Она взяла со стола керосиновую лампу. Подошла к стене с фотографиями. И поднесла огонь к краю первой, самой старой карточки. Пожелтевшая бумага вспыхнула мгновенно, как сухой папирус. Пламя побежало по стене, поглощая улыбки, взгляды, украденные жизни.
— Нет! — закричал старик, пытаясь встать. — Это история! Моя коллекция!
— Это мусор, — холодно ответила Марина, наблюдая, как огонь пожирает и её собственную фотографию. Чувство странного, освобождающего опустошения наполняло её.
Она повернулась и пошла к лестнице, не оглядываясь на воющий старика и на зеркало, в котором теперь плясали не отражения комнат, а отблески настоящего, живого, очищающего пламени.
Она вышла на улицу через аварийный выход, о котором, возможно, не знал никто, кроме него. Рассвет только-только начинал размывать чёрную гущу неба над крышами. Воздух был холодным, свежим и невероятно реальным.
Марина не пошла смотреть на своё окно. Она ушла, оставив позади горящий подвал, крики старика и две зеркальные квартиры, в одной из которых теперь стояла у окна Тень, а в другой плакала девушка, которая, возможно, уже искала глазами скрытую камеру.
Она не знала, спасла ли она ту девушку. Не знала, что будет с Тенью, когда зеркало в подвале потускнеет навсегда. Но она знала одно: её лица больше нет на той стене. Оно теперь только у неё. И оно, измождённое, в саже и пыли, впервые за долгое время принадлежало только ей.
Она закуталась в плащ и растворилась в серых улицах просыпающегося города, который был полон настоящих, неотражённых жизней, шума, боли и радости. Её тень, длинная и тонкая в утреннем свете, бежала за ней по асфальту. Одна-единственная. Больше никаких копий.
Финал был не в победе. Финал был в выходе из игры, правила которой ты никогда не писал. И в этом был единственный, горький и настоящий, ужас и спасение.
Конец.
Подпишись и поставь лайк.
Поддержи канал копеечкой.
Всем добра!
Автор: Дед Винт.
