— В глазке было темно. Кто-то пальцем закрыл обзор.
Я стояла у двери, прижимая к груди мокрое полотенце. Только из душа вышла. Сердце бухнуло куда-то в желудок, потом подскочило к горлу. Время — десять вечера. Соседка, тетя Валя, в это время уже спит под Малахова. Коллекторы? Вроде за сыном долгов нет, ипотеку я плачу исправно.
— Оля, открывай. Я знаю, что ты дома. Свет в кухне горит.
Голос Вити.
Тот самый голос, который месяц назад орал мне: «Да кому ты нужна, старая вешалка! Я найду молодую, которая меня ценить будет!».
Я выдохнула. Зачесался нос. Сильно так, до искр из глаз. Я потерла переносицу влажной рукой.
Открывать не хотелось.
Но он начал долбить ногой в дверь. Глухо, настойчиво. Сейчас соседи вызовут полицию, будет позор на весь подъезд.
Щелкнула замком.
Витя ввалился в прихожую. Вместе с ним в квартиру ворвался запах дешевого табака, перегара и… кошачьей мочи.
Выглядел он паршиво. Куртка, которую я покупала ему в «Спортмастере» два года назад, лоснилась на рукавах. На джинсах пятно. А лицо — серое, одутловатое, с трехдневной щетиной.
— Ну, привет, жена, — буркнул он, стягивая ботинки. Один шнурок был развязан и волочился по грязному коврику. — Есть че пожрать? Я с утра маковой росинки не видел.
Он прошел на кухню по-хозяйски. Как будто не было этого месяца. Как будто он просто вышел за хлебом и задержался.
Я осталась стоять в коридоре. В ушах звенело. Тонко, противно, как будто комар пищит.
Потом пошла за ним.
Витя уже сидел за столом. Он отодвинул вазочку с конфетами и барабанил пальцами по клеенке. Клеенка была старая, в одном месте прожженная — он когда-то сигарету уронил. Я всё хотела поменять, да руки не доходили. А теперь смотрела на это пятно и думала: надо выкинуть. И клеенку, и этот стол, и мужа.
— Оль, ну ты чего застыла? — Он повернулся ко мне. Глаза бегают. — Борщ есть? Или котлеты?
— Нет борща. И котлет нет.
— А че есть?
— Я кефир пила. И гречка пустая в кастрюле.
Витя скривился.
— Гречка… Опять диета? Слушай, сваргань яичницу, а? С колбасой. У тебя же всегда «Докторская» была в заначке.
Я села на табуретку напротив.
В кухне было душно. Батареи жарили на полную, хотя на улице плюс пять. Форточку я закрыла, чтобы не слышать шум с улицы — там у кого-то орала музыка из машины.
— Витя, ты зачем пришел?
— В смысле зачем? — Он искренне удивился. — Домой пришел. Нагулялся я. Хватит.
— Нагулялся? Ты же сказал, что уходишь к маме. Навсегда. Что я тебя «пилю», «душу» и «не даю развиваться».
Он махнул рукой.
— Да ладно тебе, Оль. Ну погорячился. С кем не бывает? Мать… она, конечно, святая женщина, но жить с ней — это ад. Ты знала, что она туалетную бумагу по лимиту выдает? А суп варит на куриных лапках? Реально, на когтях! Я неделю дристал с ее готовки.
Он почесал живот под растянутой футболкой.
— Короче. Мама сказала: «Иди к Ольге. Она баба, конечно, вредная, но с ней было сытнее. И квартира у нее теплая».
Я моргнула.
Во рту пересохло. Язык стал шершавым, как наждачка. Захотелось пить.
— Сытнее? — переспросила я.
— Ну да. Ты же готовишь нормально. Мясо покупаешь. А у матери пенсия — слезы, она каждую копейку считает. В «Пятерочке» по акции просрочку ищет. Я мужик, мне белок нужен! Я работу искать не могу, когда живот к позвоночнику прилип.
Я смотрела на него.
Пятьдесят два года. Здоровый лось. Руки-ноги на месте.
Последний раз он работал три года назад. Охранником. Месяц продержался, потом его выгнали за пьянку. С тех пор он «искал себя». Лежал на этом самом диване, смотрел телевизор и рассуждал о геополитике.
А я работала. На двух работах. Бухгалтером.
Тащила сумки с продуктами. Оплачивала коммуналку. Выплачивала кредит за его машину, которую он разбил по пьяни и продал за копейки на запчасти.
И вот он сидит. Требует яичницу.
Потому что мама его плохо кормит.
— Витя, — тихо сказала я. — А ты помнишь, почему я тебя выгнала?
— Ну… Нашла повод. Подумаешь, заначку взял. Тебе жалко?
— Это были деньги на зубы. Мои зубы, Витя. У меня мост шатался. Я полгода копила. А ты их спустил. На что? На ставки?
Он отвел глаза. Начал ковырять ногтем край стола.
— Я хотел как лучше. Там верняк был. Коэффициент тройка. Я бы тебе в три раза больше вернул! Ну не фартануло. Бывает. Че ты старое поминаешь?
Я встала.
Подошла к холодильнику.
Витя оживился.
— О, давай, доставай. Я видел, ты пакеты тащила. Колбаса там точно есть.
Я открыла дверцу. Достала бутылку ледяной воды. Налила себе в стакан.
Выпила залпом. Зубы заныли от холода, но это немного привело в чувство.
— Уходи.
Витя замер. Улыбка сползла с его лица, обнажив желтые прокуренные зубы.
— Чего?
— Уходи, Витя. Обратно к маме. К куриным лапкам.
— Ты гонишь? Ночь на дворе! Автобусы не ходят!
— Такси вызови. Или пешком. Тут недалеко, три остановки. Жирок растрясешь.
— Оля, не дури! — Он хлопнул ладонью по столу. Чашка звякнула о блюдце. — Я муж твой! Законный! Я тут прописан!
— Нет.
— В смысле нет?
— В прямом. Ты выписался год назад, когда маме субсидию оформляли. Забыл? Чтобы у нее квартплата меньше была. Ты здесь никто. Гость. Незваный.
Он побледнел. Вспомнил.
Действительно, была такая афера. Свекровь тогда плакалась, что пенсия маленькая, а за «трешку» платить дорого. Уговорила сыночку выписаться. Я тогда еще радовалась — меньше за мусор платить.
— Оля… — Голос его стал жалобным, тягучим. — Ну прости. Ну дурак я. Ну хочешь, на колени встану? Я работу найду! Честно! Вот прям с понедельника. Витек, сосед, говорил, им на склад грузчики нужны…
— Ты три года работу ищешь.
— Ну сейчас точно! Я изменился! Я понял, как без тебя плохо!
Я посмотрела на его руки. Грязные ногти. На безымянном пальце — след от кольца, которое он давно заложил в ломбард.
«Мама сказала, с тобой сытнее».
Не «любимее». Не «лучше». Не «роднее».
Сытнее.
Как с кормушкой.
В комнате запищал телефон. Пришло уведомление от «Сбера». Аванс.
Витя дернулся на звук. Глаза хищно блеснули.
— О, смска. Деньги пришли? Оль, займи тыщу? На такси. И на сигареты. Мать мне ни копейки не дает, стерва старая.
Это было последней каплей.
Я подошла к входной двери. Распахнула ее настежь.
— Вон.
— Оль…
— Вон! — рявкнула я так, что у соседей сверху собака залаяла.
Витя встал. Медленно, неохотно.
— Ну и сука ты, Оля. Мать права была. Эгоистка. Только о себе думаешь. Мужик в беде, а ты…
Он поплелся в коридор. Шаркая ногами.
Обувался долго, кряхтел, демонстративно вздыхал. Ждал, что я остановлю. Что совесть проснется. «Женская жалость».
Я стояла и смотрела.
Ни жалости. Ни любви. Ни злости.
Только брезгливость. Как будто таракана на кухне увидела.
Когда он вышел на лестничную площадку, я захлопнула дверь.
Повернула замок на два оборота. Потом на ночную задвижку.
Прислонилась лбом к холодному металлу.
Тишина.
Только холодильник гудит. И часы тикают.
Пошла на кухню.
Села на то место, где он сидел.
Открыла форточку. Холодный воздух ворвался в квартиру, выветривая запах перегара и кошачьей мочи.
Достала из холодильника ту самую «Докторскую». Отрезала кусок. Толстый, добротный.
Положила на кусок черного хлеба.
Откусила.
Вкусно.
Телефон звякнул. Сообщение в Ватсапе.
От свекрови.
«Оля, ты почему Витеньку выгнала? Он же голодный! У тебя совести нет! Я ему сказала, чтоб возвращался. Прими, накорми. Это твой крест».
Я прожевала бутерброд.
Написала ответ:
«Галина Петровна, крест отменяется. Витя идет к вам. Варите лапки. Приятного аппетита».
И заблокировала номер.
Потом зашла в приложение банка. Перевела аванс на накопительный счет. «На зубы».
Осталось совсем немного. Через месяц поставлю себе керамику. Буду улыбаться.
Широко. Красиво.
И только для тех, кто видит во мне женщину, а не холодильник с едой.
Утром вызвала мастера с «Авито». Замки сменить.
Мало ли. Ключи-то у него остались.
Береженого Бог бережет. А сытого — тем более.
А вы бы пустили обратно? Ведь "родной человек", 20 лет вместе, и вообще "все так живут"? Или гордость и спокойствие важнее, чем штаны в доме? Пишите честно в комментариях!