Тяжелый, удушливый запах тлеющего ладана еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом холодных закусок на столе. В бабушкиной квартире, такой родной и теперь такой чужой, толпились люди. Журчали приглушенные голоса, звякали ложки о фарфор, кто-то всхлипывал в углу гостиной. Я стояла у окна, сжимая в ладонях уже остывшую кружку, и пыталась осознать, что бабушки больше нет. Ее кресло-качалка у печки было пустым.
— Внученька, иди поешь чего-нибудь, — тихо сказала тетя Маша, младшая сестра мамы, положив мне на плечо теплую руку. Ее глаза были красными от слез.
Я лишь кивнула, не в силах проглотить и кусочка. Взгляд мой упал на тетю Лиду, старшую дочь бабушки. Она не плакала. Она деловито ходила между комнатами, поправляла скатерть на столе, переставляла тарелки. Ее движения были резкими, хозяйственными. Казалось, она не хоронила мать, а готовилась к важному совещанию.
Когда основная волна гостей схлынула, в квартире остались самые близкие. Вернее, те, кто себя таковыми считал. Помимо меня, тети Маши и тети Лиды, были еще дядя Коля, муж Лиды, и их взрослый сын Сережа, мой двоюродный брат, который скучающе листал телефон.
Тетя Лида собрала всех в гостиной. Она встала посреди комнаты, выпрямила плечи. Голос у нее был ровным, без тряски.
— Ну что, проводили маму как следует. Теперь нужно подумать о практических вещах. О квартире.
Воздух стал еще тяжелее. Тетя Маша взглянула на нее с удивлением.
— Лида, что ты? Только что похоронили…
— А что? Мама умерла, факт. Жить ей здесь больше не нужно. А жилье — нужное. Я тут все обдумала.
Она перевела свой взгляд на меня. Холодный, оценивающий.
— Ты, Ленка, еще молодая. Тебе одной в такой большой квартире тяжело будет. Да и негоже. Я, как старшая, должна позаботиться. Мы с Колей решили — поживи пока у нас. У нас же свободная комната после отъезда Сережи. А здесь… мы разберем мамины вещи, может, что-то на дачу перевезем, что-то продадим. В общем, освободим.
Я онемела. Слова доходили до сознания с чудовищной задержкой, как через толщу воды. «Поживи пока у нас». «Освободим».
— Я… я никуда не поеду, — наконец выдохнула я. — Это бабушкин дом. Мой дом.
— Твой? — тетя Лида фыркнула. — Ты что, прописана здесь? Ты что, собственница? Ты здесь просто ночевала, чтобы маме скрасить одиночество. А теперь она умерла. И квартира — это наследство. Общее. А ты даже не родная внучка, ты же от моего покойного брата. Так что нечего тут воздух сотрясать.
«Не родная». Это прозвучало как пощечина. Бабушка никогда не делала различий. Она растила меня после гибели родителей. Это она, а не тетя Лида, которая наведывалась раз в месяц с проверкой.
— Бабушка… она хотела, чтобы я тут жила, — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.
— Бабушка уже ничего не хочет, — отрезал дядя Коля, не глядя на меня. — Лида права. Одной тебе тут нельзя. Мало ли что. Воры, коммуналка… Ты же не потянешь.
Сережа оторвался от экрана, взглянул на меня с каким-то странным, виноватым безразличием и снова уткнулся в телефон.
Тетя Маша попыталась вступиться:
— Сестра, может, не надо сегодня? Давай хотя бы неделю пройдет…
— За неделю она тут обживется, и потом выковыривать придется! — резко парировала Лида. — Все решено. Лена, иди собери свои вещи. Что нужно на первое время. Остальное потом заберем. Ключи от квартиры пока оставь мне. Документы какие-нибудь есть на квартиру? Договор приватизации? Мама тебе что-нибудь передавала?
Я отрицательно покачала головой. Бабушка говорила, что все документы в порядке, лежат в надежном месте. Но где это место, я не знала.
— Ну и ладно. Соберись. Завтра к вечеру, чтобы тебя тут не было, поняла? Мы приедем, замки поменяем для безопасности.
Ее тон не допускал возражений. Это был приговор. Я посмотрела на пустое бабушкино кресло, на знакомые обои, на трещинку на потолке, которую мы с бабушкой собирались замазать прошлым летом. Все, что было моим миром, отнимали средь бела дня, прикрываясь лицемерной заботой.
Молча, не в силах больше что-либо говорить, я побрела в свою комнату. Слез не было. Была пустота и жгучее чувство несправедливости, сдавившее горло.
Механически я стала складывать одежду в сумку. Руки сами тянулись к привычным вещам. И тогда взгляд упал на маленькую резную деревянную шкатулку на комоде. Бабушкина шкатулка для ниток и пуговиц. Я тысячу раз видела, как она ее открывала.
Я потянулась, щелкнула крошечной застежкой. Внутри, как и ожидалось, лежали катушки, наперсток, несколько пуговиц в жестяной коробочке от монпансье. Ничего. Я уже хотела закрыть крышку, когда пальцы нащупали что-то твердое и плоское на самом дне, под слоем разноцветных ниток. Я вытащила это.
На ладони лежал маленький, потускневший от времени почтовый ключ. К старому дачному почтовому ящику. На его ребре была нацарапана аккуратная буква «Л».
Дача стояла в глухом конце садового товарищества «Рассвет». Бабушка почти не ездила сюда последние пять лет — тяжело стало одной справляться с огородом. Домик, обшитый выцветшей синей вагонкой, выглядел засыпающим. Крыльцо слегка покосилось, окна затянула серая пыль. Я долго стояла у калитки, не решаясь войти. Здесь пахло детством: мокрой землей после дождя, дымком от соседских костров и всегда — яблоками из нашего старого сада.
Ключ от калитки я нашла под привычным для нас с бабушкой кирпичом у забора. Скрипнула ржавая петля. Трава на тропинке к дому выросла по колено. Я обошла дом сбоку, к маленькому почтовому ящику, прибитому к столбу. Он был такой же, как и двадцать лет назад: жестяной, покрашенный когда-то в зеленый цвет, теперь облупившийся до ржавого металла. Замок заржавел намертво.
Сердце бешено колотилось. Я вставила маленький ключ из шкатулки. Он вошел туго, с сопротивлением. Я повернула его, приложив усилие. Внутри что-то щелкнуло, и крышка отскочила со скрипом.
В ящике, кроме паутины и сухих листьев, лежал один-единственный предмет: большой плотный конверт из крафтовой бумаги, пожелтевший по краям. На нем уверенным, знакомым бабушкиным почерком было написано: «Моей внученьке Леночке. Вскрыть, если что…»
Рука дрогнула. «Если что…» Эти слова значили одно — если ее не станет. Бабушка предвидела это. Предвидела и подготовилась.
Я взяла конверт, осторожно, как хрупкую реликвию, и пошла на крыльцо. Села на ту самую скрипучую ступеньку, на которой мы с ней когда-то чистили молодую картошку. Пальцами, не слушавшимися меня, я разорвала край конверта.
Внутри было несколько листов. Первым делом я вынула письмо, написанное на тетрадных листах в линейку.
«Родная моя Леночка,
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет с тобой. Не горюй слишком сильно, я прожила долгую жизнь, и главной ее радостью была ты. Ты росла такой честной и прямой, совсем не похожей на некоторых.
Я должна тебе кое-что сказать. Я очень боялась, что после моей смерти начнется дележка. Лида всегда была жадна, а Коля ей под стать. Они не посмотрят, что ты одна, что тебе некуда идти. Они заберут все.
Поэтому я, пока была в твердой памяти, всё сделала по закону. Год назад я пошла к нотариусу, Анне Сергеевне Мироновой (ее контора на улице Садовой, 17), и оформила завещание. В нем я четко указала: моя квартира в полной собственности переходит тебе, моей внучке Елене Дмитриевне Беловой. Все, что в ней находится, — тоже твое. И дача эта — твоя. У нотариуса есть второй экземпляр, а копию, заверенную ею же, я приложу к этому письму. Оригинал завещания спрятан в надежном месте.
Пусть это тебе утешением не будет, но защитой — должно. Не верь словам Лиды. Не верь слезам. У нее есть расписка, что она брала у меня деньги и не отдала. Если будет очень туго, можешь и ее применить. Но лучше до этого не доводить.
Ты у меня сильная. Береги наш дом. А дом — это не стены, это ты в нем.
Целую тебя крепко.
Твоя бабушка,Валентина Петровна».
Слезы, которые не приходили в квартире, хлынули потоком. Они капали на бумагу, размывая синие чернила. Я плакала не от горя теперь, а от щемящей любви и благодарности. Бабушка, тихая, немощная старушка, оказалась мудрее и сильнее всех нас. Она, как крепость, защитила меня даже после своей смерти.
Я вытерла лицо и достала из конверта остальные бумаги. Там была нотариально заверенная копия завещания — с печатями, подписями, всеми реквизитами. Там же — фотокопия какой-то расписки, где тетя Лида обещала вернуть крупную сумму. И несколько старых фотографий, где мы с бабушкой смеемся на этой самой даче.
Я перечитала письмо еще раз. Фраза «Оригинал завещания спрятан в надежном месте» заставила меня задуматься. Где? В квартире, которую уже считают своей тетя Лида с дядей Колей? И тогда я заметила постскриптум, написанный мелким почерком в самом низу последней страницы письма:
«Леночка, оригиналы лежат там, где мы с тобой прятали банки с вишневым вареньем от Лиды, помнишь? Она его обожала и всегда таскала. Ключ от того места ты найдешь в моей синей сумочке, в маленьком карманчике на молнии. Береги всё».
Варенье от Лиды. Да, я помнила! Это было давно, лет десять назад. Бабушка сварила особое вишневое варенье, с миндалем. Тетя Лида, едва попробовав, заявила, что забирает всю партию себе. Бабушка потом ворчала: «Как коршун налетела». И мы с ней, словно две девочки-проказницы, спрятали несколько самых лучших банок в тайник. В кладовке, за старыми чемоданами, был небольшой проем в стене, заделанный съемной панелью из досок. Туда мы и поставили наши сокровища.
Значит, оригиналы документов — в квартире. В кладовке. А ключ от той самой синей сумки… Я вспомнила. Бабушка носила ее в поликлинику. Сумка, кажется, висела на крючке в прихожей.
Но квартира теперь под контролем тети Лиды. Она сказала, что сменит замки к вечеру следующего дня. У меня было меньше суток.
Я сложила письмо и документы обратно в конверт, крепко прижала его к груди. Острая, почти звериная решимость сменила слезы и отчаяние. Бабушка дала мне оружие. Теперь мне предстояло им воспользоваться.
Я поднялась с крыльца, огляделась. Дача, сад, тишина — все это было теперь моим по праву. По праву любви и завещания. И я не отдам это без боя.
Мне нужно было вернуться в город. Вернуться в бабушкин дом, пока дверь в него еще открыта для меня. Мне нужна была синяя сумочка и то, что скрывалось за дощатой панелью в кладовке.
Дорога обратно в город слилась в один сплошной нервный импульс. Я ехала на электричке, сжимая в руках старую холщовую сумку, куда переложила драгоценный конверт с дачи. Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты. Тетя Лида могла быть уже в квартире. Или могла прислать дядю Колю. Или они вообще решили не ждать до завтра и уже сменили замки.
Подъезд встретил меня гробовой тишиной. Я замерла перед знакомой дверью, вслушиваясь. Из-за нее не доносилось ни звука. Сердце стучало так, что, казалось, его услышат соседи. Дрожащей рукой я вставила ключ в замочную скважину. Он повернулся с привычным мягким щелчком.
Первое, что я увидела, войдя в прихожую, — толстую электрическую проводку, валявшуюся на полу, и новую, блестящую дверную ручку с замочной скважиной, лежащую рядом на газете. Они уже начали. Но сам замок пока не поменяли. Слава Богу.
В квартире пахло чужим кофе и свежей краской. На кухонном столе стояла кружка с недопитым напитком. Значит, кто-то был здесь недавно. Возможно, просто ушел в магазин за чем-то для ремонта.
У меня не было ни секунды. Я бросилась к вешалке в прихожей. Среди плащей и курток висела та самая знакомая синяя сумка из стеганой ткани. Бабушка называла ее своей «аптечкой»: там всегда были необходимые лекарства, паспорт, медицинский полис. Я сорвала ее с крючка, расстегнула. Внутри, в маленьком потайном карманчике на молнии, где она обычно хранила самые важные мелкие бумажки, лежал один-единственный ключ. Небольшой, простой, старомодный ключ от мебельного замка.
Я побежала в кладовку — узкую, заставленную коробками комнатку без окна. Включила свет. Здесь все было, как прежде: стеллажи с банками консервации, чемоданы на верхней полке, свернутый ковер. Воздух был густым и пыльным.
Помня ту давнюю игру, я отодвинула тяжелую коробку с книгами, которая стояла у дальней стены. За ней, на уровне колена, в обшивке из вагонки была едва заметная прямоугольная линия. Дощатая панель, притертая годами. Никакой ручки или замочной скважины видно не было. Я провела пальцами по периметру — и нащупала в самом низу маленькое, неприметное углубление. Вставила ключ. Повернула. Раздался тихий, сухой щелчок. Панель поддалась.
Осторожно отодвинув ее в сторону, я заглянула в темный проем. Внутри, на кирпичном основании, стояли три банки с вишневым вареньем, покрытые слоем пыли. А рядом с ними лежала плоская металлическая коробка из-под монпансье, перевязанная бечевкой.
Я вытащила коробку, отнесла ее на кухню и, замирая от предвкушения, развязала веревочку. Под крышкой лежала стопка бумаг. Сверху — оригинал завещания, тот самый, с синей гербовой печатью нотариуса. Под ним — несколько сберегательных книжек на имя бабушки. Папка с документами на квартиру: договор приватизации, свидетельство о собственности. И в самом низу — толстая тетрадь в темно-синем переплете. Бабушкин дневник, который она вела последние годы.
Я лихорадочно пролистала его. Большинство записей были бытовыми: «Сегодня болела спина», «Леночка пришла, сварила суп», «Оплатила квитанции». И вдруг мои глаза наткнулись на запись пятилетней давности:
«20 марта. Лида пришла сегодня, вся в слезах. Говорит, у Коли проблемы с бизнесом, нужно срочно 750 тысяч на полгода, иначе банк заберет машину и квартиру. Умоляла помочь. Сердце мое оборвалось. Отдала ей все, что было на книжке, что копила на новый холодильник и на лечение. Взяла с нее расписку. Коля тоже подписал. Обещали вернуть к сентябрю. Господи, помоги им».
А ниже, через несколько страниц:
«15 сентября. Лида приезжала. О деньгах ни слова. Говорила о своих проблемах, о том, как тяжело. Я спросила про долг. Она отрезала: «Мама, ты что, мне не веришь? Как только появится — отдам». Вижу по глазам — не отдаст. Обманула родная дочь. На сердце камень».
Я закрыла тетрадь, чувствуя, как во рту пересыхает. Так вот оно что. Не просто жадность. Конкретный, огромный долг. И расписка, оригинал которой, должно быть, лежит здесь же, среди этих бумаг. Я быстро перебрала их и нашла — лист в клетку, исписанный неровным почерком тети Лиды, с суммой, датой и двумя подписями: ее и дяди Коли.
В этот момент с улицы донесся громкий звук захлопывающейся автомобильной двери. Я инстинктивно подбежала к окну и отдернула край занавески. Подъезжала знакомая серебристая иномарка дяди Коли. Из машины вышли он и тетя Лида. В руках у него был большой бумажный пакет из строительного магазина, вероятно, с новым замком.
Паника, холодная и острая, ударила в виски. Они здесь, сейчас войдут. Увидят меня. Увидят разобранную кладовку и открытую коробку с документами.
Мысль мелькнула быстрее молнии: бежать? Спрятаться? Нет. Бесполезно. Дверь я закрыла не на цепочку. Они войдут.
Я приняла единственно возможное решение. Собрав все документы обратно в металлическую коробку, я крепко прижала ее к себе, встала посреди гостиной, лицом к входной двери. Я не стала прятаться. Я буду ждать их здесь.
Ключ щелкнул в замке. Дверь открылась.
Тетя Лида и дядя Коля, оживленно о чем-то разговаривая, переступили порог. Увидев меня, они замерли, как вкопанные. Выражение лица тети Лиды из делового и уверенного в одно мгновение сменилось на маску леденящего, беспримесного гнева.
— Ты?! Ты как здесь оказалась? — ее голос был шипящим, как у змеи. — Я же сказала тебе освободить квартиру!
Дядя Коля, оправившись от шока, грузно шагнул вперед, его лицо налилось кровью.
— Ах ты маленькая шпана! Вломилась в чужую собственность! Это уже нарушение закона! Сейчас милицию вызову!
— Это не чужая собственность, — сказала я. Голос, к моему удивлению, звучал ровно и громко, заглушая внутреннюю дрожь. — Это бабушкина квартира. А по бабушкиному завещанию, она переходит в мою собственность.
Я не стала ничего объяснять дальше. Я просто открыла металлическую коробку, достала самый верхний лист — тот самый оригинал завещания с печатями — и протянула его вперед, чтобы они могли видеть.
Тетя Лида выхватила бумагу из моих рук. Ее глаза пробежали по тексту. Цвет с ее лица ушел, оставив землистую бледность. Руки задрожали.
— Это… это подделка! — выкрикнула она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности, а лишь истеричная нотка. — Мама была больная, невменяемая! Она не понимала, что подписывает!
— Завещание заверено нотариусом Анной Сергеевной Мироновой, — четко, слово в слово, как в письме, проговорила я. — Оно абсолютно законно. Копия и оригинал у меня. Второй экземпляр хранится у нотариуса. Вы можете это проверить.
Дядя Коля вырвал завещание из рук жены, сам начал вглядываться в печати. Его могучая уверенность куда-то испарилась. Он выглядел растерянным, как медведь, попавший в капкан.
— Лида… — растерянно пробормотал он.
— Молчи! — зашипела на него тетя. Она снова повернулась ко мне, и в ее глазах заплясали злые, беспомощные огоньки. — Ты все подстроила! Ты воспользовалась ее слабоумием! Мы это в суде оспорим! Мы…
— Прежде чем что-то оспаривать, — перебила я ее, и в моем голосе впервые зазвучали холодные, металлические нотки, — вам стоит подумать о своей расписке на семьсот пятьдесят тысяч. Оригинал у меня. Бабушка просила вернуть эти деньги. Я намерена исполнить ее волю.
Наступила тишина. Густая, звенящая. Тетя Лида смотрела на меня так, будто видела впервые. В ее взгляде была ненависть, бешенство и — что самое важное — страх. Страх потерять не только квартиру, но и те деньги, которые они считали своими.
— Ты… угрожаешь? — тихо спросила она.
— Нет, — так же тихо ответила я. — Я информирую. Ключи от квартиры я вам не отдам. И прошу вас больше не приходить сюда без моего разрешения. Все вопросы — через нотариуса или в суде.
Я сделала шаг вперед, к двери, давая понять, что разговор окончен. Дядя Коля невольно отступил. Тетя Лида стояла, сжимая и разжимая кулаки, не в силах вымолвить ни слова.
Я вышла в подъезд, оставив их в опустевшей, вдруг ставшей враждебной для них квартире. Дверь закрылась за моей спиной. Я прислонилась к холодной стене, чувствуя, как колени подкашиваются от адреналина. Первая битва была выиграна. Но война, я знала, только начиналась.
Ночь после столкновения в квартире прошла в лихорадочной бессоннице. Каждый шорох в подъезде заставлял сердце сжиматься. Я ждала, что они вернутся — с милицией, с криками, с угрозами. Но за дверью было тихо. Эта тишина оказалась хуже любого шума. Я сидела на кухне, положив перед собой на стол металлическую коробку с документами и конверт с дачи, и пыталась составить план. Бабушкин наказ «береги дом» теперь звучал как приказ к обороне.
С первыми лучами солнца, едва открылись учреждения, я позвонила в нотариальную контору на Садовой, 17. Секретарь, выслушав, назначила встречу с Анной Сергеевной Мироновой на одиннадцать утра.
Контора нотариуса оказалась небольшой, уютной и пахла старыми книгами и строгостью. Анна Сергеевна, женщина лет пятидесяти с внимательными, умными глазами за очками, выслушала меня молча, изредка задавая уточняющие вопросы. Я передала ей оригинал завещания.
— Да, я прекрасно помню вашу бабушку, Валентину Петровну, — сказала нотариус, внимательно сверив документ со своим экземпляром в реестре. — Очень здравомыслящая и волевая женщина была. Пришла ко мне сама, все подробно обсудила. Завещание составлено абсолютно корректно, заверено мной лично. Ваша бабушка была полностью дееспособна, о чем у меня имеется соответствующая пометка после беседы с ней. Это железный документ.
От этих слов внутри что-то отпустило. Профессиональное подтверждение законности было как глоток воздуха.
— Что мне делать теперь? — спросила я.
— Вам нужно принять наследство. Подать соответствующее заявление нотариусу по месту открытия наследства, то есть по последнему месту жительства вашей бабушки. Так как других претендентов, кроме вас, по завещанию нет, процесс будет долгим. После истечения шестимесячного срока со дня смерти вы получите свидетельство о праве на наследство и сможете переоформить квартиру на себя. А пока… — она немного помолчала, сняв очки. — А пока будьте готовы к тому, что другие родственники, упомянутые в дневнике, могут попытаться оспорить завещание в суде. Основание — обычно «недееспособность завещателя». Но при наличии моих пояснений и, если потребуется, медицинских справок, шансы у них ничтожны. Вы сохранили копию дневника и расписку?
Я кивнула.
— Отлично. Это может быть полезно. Не угрожайте этим, но имейте в виду. Иногда осознание наличия у оппонента сильного встречного иска охлаждает пыл. Теперь идите и подавайте заявление. И смените замки в квартире, если не сделали этого. Сегодня же.
Я последовала ее совету. Из конторы я поехала к нотариусу в наш район, подала заявление о принятии наследства. Чувство было странное — будто я поставила официальную, юридическую точку в начале какой-то новой, неведомой жизни.
Затем я вызвала мастера по установке замков. Пока он, весело насвистывая, сверлил дверь, устанавливая современную бронированную личинку и новый надежный замок, мой телефон ожил.
Первым зазвонил неизвестный номер. Я ответила.
— Лена, это двоюродный брат твой, Сережа, — раздался в трубке его ленивый, немного смущенный голос. — Слушай, мама мне все рассказала. Ну ты даешь… Документы какие-то… Давай не будем ссориться, ладно? Ты же понимаешь, родителям тоже тяжело, они квартиру на старость лет хотели… Может, договоримся? Они тебе какую-то сумму дадут, а ты откажешься?
— Сергей, по завещанию бабушки квартира принадлежит мне. Я не собираюсь ни от чего отказываться и не намерена ее продавать, — ответила я.
— Ну, ты жадная стала, — сразу же изменился его тон, стал колючим. — Ладно, мама сама с тобой разберется.
Он бросил трубку.
Следующий звонок был от тети Маши. В ее голосе слышались растерянность и боль.
— Леночка, я только сейчас всё узнала… Лида звонила, рыдала, говорила, что ты ее оклеветала, выдумала какие-то долги, подделала бумаги… Я не знаю, кому верить. Но семья же… Неужели нельзя без войны? Может, действительно как-то по-хорошему? Я могу поговорить с Лидой…
— Тетя Маша, — мягко, но твердо перебила я ее. — Бабушка сама все решила за нас. Завещание — не моя выдумка, оно настоящее, только что подтвердил нотариус. А про долг… это записано в бабушкином дневнике ее же рукой. Я ничего не выдумываю. Я просто исполняю ее волю.
Тетя Маша тяжело вздохнула.
— Боюсь, Лида этого так не оставит. Береги себя, родная.
Потом был звонок от какого-то «семейного адвоката», представившегося Александром Петровичем. Голос был бархатистым, убедительным.
— Елена Дмитриевна, я представляю интересы вашей тети, Лидии Васильевны. Мы хотели бы избежать длительных судебных тяжб, которые никому не нужны. Мои клиенты готовы предложить вам компенсацию в размере… ну, скажем, трехсот тысяч рублей, за ваш отказ от наследства в их пользу. Сумма, согласитесь, неплохая для молодой девушки. Вы сможете снять хорошее жилье.
— Александр Петрович, — сказала я, — стоимость квартиры рынке составляет около восьми миллионов. Ваше предложение смехотворно. И кроме того, я не намерена торговать тем, что бабушка завещала мне по любви и закону. Разговор окончен.
Я положила трубку. Руки дрожали. Весь этот шквал — от попыток договориться до откровенного давления — был обескураживающим. Но хуже всего была внутренняя дрожь от осознания, насколько легко люди, которых ты считал семьей, превращаются в противников.
Мастер закончил работу, вручил мне два комплекта ключей. Я щедро расплатилась с ним, и он ушел. Я осталась одна в тишине новой, неприступной двери.
И тогда телефон зазвонил снова. Незнакомый номер.
— Алло?
— Здравствуйте, это участковый уполномоченный полиции, капитан Игнатов. С вами могу поговорить?
— Да, слушаю вас, — похолодело внутри.
— К вам поступало заявление от вашей родственницы, Лидии Васильевны Беловой. Она утверждает, что после смерти матери из квартиры по адресу [адрес бабушки] пропали ценные вещи — ювелирные изделия, антикварная шкатулка, наличные деньги. И указывает на вас, как на лицо, имевшее доступ к квартире и возможную заинтересованность. Вы будете сейчас дома? Мне нужно с вами побеседовать.
Мир вокруг поплыл. Так вот их ход. Не просто давление. Криминальное обвинение. Кража.
— Я… я дома, — с трудом выдавила я. — Но это ложь. Ничего я не брала.
— Это мы и выясним, — спокойно сказал участковый. — Буду у вас через двадцать минут.
Я опустилась на стул в прихожей. Бабушкина коробка с документами лежала рядом. Они перешли в наступление. И ударили не по завещанию, а по моей репутации, пытаясь представить воровкой. Первый настоящий выстрел прозвучал. И он был направлен прямо в сердце.
Странное, почти нереальное спокойствие опустилось на меня после звонка участкового. Страх куда-то испарился, оставив после себя холодную, ясную решимость. Они выбрали оружие — клевету. Значит, мне нужна была не просто защита, а контратака. Но сначала предстояло пройти через первый круг ада — беседу с полицией.
Капитан Игнатов оказался мужчиной лет сорока с усталым, но внимательным взглядом. Он вежливо поздоровался, показал удостоверение и попросил пройти в квартиру.
— Поступило заявление от вашей тети, Лидии Васильевны, — начал он, не садясь, оглядывая прихожую. — Утверждает, что пропали ценности: золотые серьги с сапфирами, кольцо с бриллиантом, старинная серебряная шкатулка и около ста тысяч рублей наличными. Все это якобы хранилось в спальне умершей. Вы что-нибудь об этом знаете?
— Капитан, это ложь с первого до последнего слова, — сказала я ровно. — Никаких золотых серег с сапфирами у бабушки не было. Были простые золотые сережки-гвоздики, которые я сама ей дарила на последний день рождения. Они лежат в ее шкатулке для украшений на туалетном столике. Кольцо с бриллиантом — это венчальное кольцо, оно на ее руке было, когда ее хоронили, его не снимали. Про антикварную шкатулку я слышу впервые. А сто тысяч наличными… Бабушка жила на одну пенсию. Откуда у нее такие деньги? Все ее сбережения — на сберкнижке. Вот она.
Я открыла металлическую коробку и протянула ему сберкнижку. Капитан Игнатов мельком взглянул на нее.
— А это что за документы? — кивнул он на коробку.
— Это оригиналы документов на квартиру и завещание моей бабушки, согласно которому все ее имущество переходит мне. А также личные вещи, включая дневник.
Я не стала показывать дневник и расписку. Не время.
— Завещание… — переспросил участковый, и в его глазах мелькнуло понимание. — Понятно. То есть имеется наследственный спор.
— Да. И заявление тети — явная попытка оказать на меня давление и создать проблемы, чтобы я отказалась от наследства. Она с мужем пытались выгнать меня из квартиры на следующий день после похорон. У них есть ключи, они приходили сюда, приносили новый замок. Вот он, кстати, — я показала на старую ручку и проводку, все еще валявшиеся в углу прихожей. — Они планировали меня выселить, а квартиру захватить. Завещание для них стало сюрпризом.
Капитан Игнатов тяжело вздохнул, достал блокнот.
— Факт подачи заявления я зафиксирую. Но для возбуждения уголовного дела по статье «кража» нужны более веские основания, чем голословные утверждения. Тем более в ситуации семейного конфликта. Я проведу беседу с вашей тетей, разъясню ей, что заведомо ложный донос — это тоже преступление. А вам совет — все ценности, которые здесь есть, сфотографируйте, составьте опись, желательно в присутствии свидетелей. И смените замки, если не поменяли.
— Замки уже сменили сегодня утром, — сказала я.
— Молодец, — в его голосе впервые прозвучала легкая, одобрительная нотка. — Держитесь. И старайтесь не вступать в прямые конфликты. Если будут угрозы — сразу звоните. Вот мой служебный номер.
Он записал его на листке и протянул мне. Проводив его, я почувствовала слабость в ногах. Первая проверка была пройдена. Но я понимала, что тетя Лида на этом не остановится. Ее бесило не только завещание, но и то, что я посмела ей противостоять.
И я не ошиблась. Вечером того же дня в дверь позвонили. Резко, настойчиво. Я посмотрела в глазок. На площадке стояла тетя Лида, дядя Коля, а также тетя Маша с растерянным лицом и еще одна дальняя родственница, тетя Поля, любившая совать нос в чужие дела.
— Лена, открой! Мы пришли поговорить! — раздался властный голос тети Лиды.
Я медленно открыла дверь, не снимая цепочки.
— О цепочке… Уже от всех прячешься? — язвительно сказала Лида.
— После вашего заявления в полицию о краже — да, — парировала я. — Участковый только что ушел. Можете проверить, если не верите.
Ее лицо на мгновение исказила злость, но она взяла себя в руки.
— Мы пришли решить вопрос миром. Всем семейным советом. Впусти нас.
Я взглянула на тетю Машу. Та виновато опустила глаза. Поняв, что выгнать их сейчас будет сложнее, чем выслушать, я сняла цепочку и впустила в квартиру.
Они прошли в гостиную, расселись, как на трибуне. Тетя Лида заняла бабушкино кресло — жест явно демонстративный.
— Ну что, Лена, — начала она, складывая руки на коленях. — Довольно играть в детектива. Ты ввергла всю семью в скандал. Из-за тебя милиция по дому ходит. Мама не могла составить такое завещание! Она в последние годы была не в себе, все соседи подтвердят. Она забывала, где что лежит, путала имена. Это завещание недействительно.
— Его подтвердил нотариус, который ее оформлял, — спокойно ответила я. — У нее есть пометка о дееспособности. А то, что бабушка иногда забывала, куда положила очки, не делает ее недееспособной.
— Ты наговариваешь на меня! Про какие-то долги! — вспыхнула Лида, теряя самообладание. — Мама тебе мозги промыла перед смертью! Она нас, родных детей, ненавидела!
— Она не ненавидела. Она разочаровалась, — сказала я, и мой голос прозвучал громко в тишине комнаты. — Разочаровалась в тебе, Лидия Васильевна. Когда ты заняла у нее последние деньги, пообещала вернуть и не вернула. Когда ты пришла сюда, не успев похоронить мать, чтобы выгнать ее внучку на улицу. Да, она все записала.
Я подняла со стола бабушкин дневник, открыла его на закладке.
— Вот, например, запись от двадцатого марта, пять лет назад: «Лида пришла сегодня, вся в слезах. Говорит, у Коли проблемы с бизнесом, нужно срочно 750 тысяч на полгода… Обещали вернуть к сентябрю». И далее, от пятнадцатого сентября: «Лида приезжала. О деньгах ни слова… Вижу по глазам — не отдаст. Обманула родная дочь».
В комнате повисла мертвая тишина. Тетя Поля ахнула. Тетя Маша закрыла лицо руками. Дядя Коля побледнел и уставился в пол.
Тетя Лида вскочила с кресла. Ее лицо исказила гримаса бешенства и стыда.
— Это подлог! Ты все сама написала! Дай сюда эту тетрадку!
Она сделала шаг ко мне. Я отступила, прижимая дневник к себе.
— Не подходи. Оригинал расписки у меня тоже есть. С твоей подписью и подписью дяди Коли. Если нужно, я обращусь в суд с иском о взыскании этого долга. С процентами за пять лет.
— Ты… ты сука! — прохрипела она, уже не контролируя себя. — Маленькая выскочка! Я тебя сожну! Квартиру ты все равно не получишь! Я найду врачей, которые подтвердят, что мама была дурочкой! Я тебя по судам затаскаю, пока у тебя денег не останется! Ты думаешь, ты сильная? Ты одна, а нас много!
Дядя Коля тоже поднялся, наливаясь гневом.
— Хватит ей угрожать! Отдай дневник и расписку, и мы, может, тебя пожалеем! — он двинулся на меня, протягивая огромную лапу.
В этот момент я подняла левую руку, в которой с самого начала держала свой смартфон. На экране горела красная точка записи.
— Я с самого начала разговора веду аудиозапись, — сказала я, и мой голос зазвучал ледяным металлом. — Как вы мне только что угрожали, как вы оскорбляли память бабушки, как вы признали существование долга. Это, конечно, не официальная запись для суда, но участковому капитану Игнатову ее послушать будет очень интересно. Особенно часть про «найду врачей» и «затаскаю по судам». Это называется давление на свидетеля и попытка подкупа. Или хотите, я прямо сейчас позвоню Александру Петровичу, вашему «семейному адвокату», и включу ему это?
Эффект был мгновенным. Дядя Коля замер, как вкопанный. Тетя Лида, багровая от ярости, казалось, вот-вот лопнет. Но она уже не могла вымолвить ни слова. Она была загнана в угол, и она это понимала.
— Вон, — тихо, но отчетливо сказала я. — Из моей квартиры. И если вы еще раз придете сюда с угрозами, я не ограничусь участковым. Я пойду с этими записями и распиской в прокуратуру. И мы посмотрим, кто кого «сожнет».
Тетя Поля первая бросилась к выходу, бормоча что-то о том, что она тут ни при чем. Тетя Маша, плача, потянула за руку окаменевшую сестру. Дядя Коля, шумно выдохнув, поплелся за ними.
Тетя Лида на пороге обернулась. В ее глазах не было уже ни злобы, ни ненависти. Там был только холодный, бездонный, животный страх.
— Это тебе не пройдет, — прошептала она.
— Мы это уже проверили, — ответила я и захлопнула дверь перед ее носом.
Я облокотилась на дверь, слушая, как их шаги затихают в подъезде. В груди все дрожало от адреналина. Кульминация скандала прошла. Я выстояла. Но в воздухе, густом от выплеснутых эмоций, я чувствовала — это не конец. Это была лишь передышка перед большой, изматывающей войной, которая теперь неизбежно перемещалась в официальное поле — в залы суда.
Тишина, наступившая после захлопнувшейся двери, была оглушительной. В ней звенели отголоски только что отгремевшего скандала: хриплый шепот тети Лиды, грубый голос дяди Коли, тихие всхлипывания тети Маши. Я стояла, прислонившись лбом к прохладной поверхности новой стальной двери, и пыталась унять дрожь в коленях. В руке все еще был зажат смартфон с красной точкой записи. Я остановила запись. Доказательство было. Но чувство победы не приходило. Была лишь глубокая, тошнотворная усталость и осадок горечи на душе. Они — семья — стали врагами. И эта война осколками вонзилась в сердце.
Прошло несколько минут. Шаги в подъезде давно затихли. Я отодвинулась от двери, подошла к окну в гостиной, чуть отодвинула край шторы. Их машины уже не было. Казалось, они отступили.
И тогда я увидела это. Напротив, у подъезда, стоял незнакомый мужчина в темной куртке. Он не курил, не разговаривал по телефону, просто стоял, время от времени поглядывая на наши окна. Возможно, это было паранойей, нагнанной только что пережитым, но ледяная струйка страха пробежала по спине. Дядя Коля мог нанять кого-то «для устрашения». Или это была моя воспаленная фантазия.
Я опустила штору. Рука сама потянулась к листку с номером капитана Игнатова. Я набрала номер.
— Алло, капитан Игнатов, — быстро сказала я, услышав его голос. — Это Елена Белова. Только что у меня в квартире была моя тетя с мужем и другими родственниками. Произошел крупный скандал. Они угрожали мне, оскорбляли, требовали отдать документы. Я вела аудиозапись. А сейчас под моими окнами стоит незнакомый мужчина, который, как мне кажется, следит за квартирой. Я боюсь, что они могут пойти на дальнейшую эскалацию.
Капитан Игнатов выслушал меня без перебиваний.
— Запись сохраните. Никому не передавайте пока. Насчет человека под окнами — возможно, это просто прохожий. Но ваши опасения я понимаю. Я приеду, проверю. Дайте адрес еще раз.
Я продиктовала адрес. Через двадцать минут у подъезда остановилась служебная машина. Из нее вышел капитан Игнатов и еще один сотрудник в форме. Я наблюдала из окна. Они подошли к мужчине в куртке, о чем-то с ним поговорили, попросили показать документы. Тот что-то оживленно объяснял, жестикулируя. Через пару минут он просто развернулся и быстро зашагал прочь. Капитан поднял голову, встретился со мной взглядом через стекло и показал жестом, что поднимется.
Когда я открыла ему дверь, он вошел один.
— Ну, ваши «наблюдатели» оказались мирными гражданами, — сказал он без предисловий. — Тот мужчина — просто местный житель, ждал приятеля. Но вы правильно сделали, что позвонили. Лучше перебдеть. Теперь расскажите подробно, что здесь произошло.
Я пригласила его на кухню, налила чаю, которого он, впрочем, не стал пить, и рассказала все, как было, опустив лишь самые резкие оскорбления. Показала дневник бабушки, расписку. Включила фрагмент аудиозаписи — самый показательный, где тетя Лида кричала про «дурочку» и «затаскаю по судам».
Капитан слушал молча, изредка делая пометки в блокноте. Когда запись закончилась, он тяжело вздохнул и закрыл блокнот.
— Я с ними проведу серьезную профилактическую беседу. Такие разговоры — это уже не просто семейный спор, это признаки самоуправства и угроз. Объясню им, что следующая их выходка может закончиться составлением протокола и административным делом. А это — штраф, арест. Особенно на фоне их же ложного заявления о краже.
— Спасибо, — тихо сказала я, и это «спасибо» вырвалось из самой глубины, от сердца, которое наконец начало оттаивать от ледяного страха.
— Вы держитесь молодцом, — сказал капитан, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Но не расслабляйтесь. Они, скорее всего, попробуют действовать через суд. Это их последний шанс. У вас все документы в порядке?
— Да. Оригиналы завещания, сберкнижка, документы на квартиру. Все у нотариуса зафиксировано.
— Хорошо. Тогда вам остается только ждать истечения шести месяцев и готовиться к возможному судебному процессу. И еще раз — при любых новых угрозах, при любом подозрительном поведении — звоните. Не геройствуйте. Вы здесь одна.
Он ушел, оставив после себя не столько ощущение защищенности, сколько четкое понимание правил игры. Поле битвы смещалось. Улица, крики, угрозы — это этап пройден. Теперь все должно было решаться на языке законов и параграфов.
Вечер прошел относительно спокойно. Я наконец-то смогла поесть, прибраться в квартире, которая после сегодняшнего нашествия снова казалась чужой, оскверненной. Я перебрала бабушкины вещи в шкафу, аккуратно сложила их. Это был болезненный, но необходимый ритуал прощания.
Перед сном я еще раз проверила все замки, выглянула в глазок. На площадке было пусто. Я вздохнула с облегчением и пошла в свою комнату.
Утро началось с ледяного шока. Выйдя из квартиры, чтобы выбросить мусор, я увидела. На свежей, светло-коричневой поверхности новой двери, прямо на уровне глаз, была нацарапана глубоко, до дерева, кривыми неумелыми буквами надпись: «ВЫЙДЕШЬ». А ниже — длинная, зияющая царапина, будто кто-то с силой провел по двери острым металлическим предметом, гвоздем или отверткой.
Кровь отхлынула от лица. Они все-таки вернулись. Ночью. Пока я спала за этой самой дверью. Они подкрались и оставили эту мерзкую метку. Угроза, примитивная и злобная, висела теперь на моем пороге.
Первым порывом было снова позвонить капитану Игнатову. Но я остановилась. Что он сможет сделать? Снять показания, составить протокол о повреждении имущества. Угрозу как таковую доказать сложно. Это могли быть просто хулиганы. Но я-то знала, кто это.
Я вернулась в квартиру, захлопнула дверь и заперла ее на все замки. Сели у меня внутри. Не страх уже, а другое чувство — холодная, безразличная ярость. Они думали, что такими детскими запугиваниями, царапинами на двери, они сломят меня? После всего, что уже было?
Нет. Это был их последний, отчаянный выпад. Выпад тех, кто понял, что открытой силой уже не возьмет. Это была агония.
Я не стала стирать надпись. Пусть висит. Пусть будет напоминанием. Напоминанием о том, на что способны люди, ослепленные жадностью. Я взяла телефон и сфотографировала повреждения крупным планом. Еще одно доказательство для будущего дела.
Затем я села за стол, открыла ноутбук и начала искать адреса и телефоны адвокатов, специализирующихся на наследственных спорах. Полушепотом я сказала сама себе, глядя на фотографию бабушки в рамке на столе:
— Все, бабуль. Хватит. Я больше не буду просто обороняться. Если они хотят войны в суде, они ее получат. Полную, тотальную. За дом. И за тебя.
Перелом наступил. Во мне что-то сломалось — последние остатки надежды на примирение, на семейные узы. И что-то родилось — твердая, стальная решимость идти до конца. Не ради денег, не ради квартиры даже. Ради справедливости, которую завещала мне бабушка. И ради того, чтобы показать им, что их ненависть и жадность — бессильны против воли одного человека, который больше не боится.
Шесть месяцев ожидания пролетели как один долгий, нервный день. За это время я нашла адвоката — Ольгу Викторовну, женщину лет сорока пяти с спокойными, аналитическими глазами и репутацией жесткого, но грамотного специалиста. Она изучила все документы, включая дневник и расписку, и дала четкий прогноз: шансы тети Лиды оспорить завещание ничтожны, но готовиться к суду нужно со всей серьезностью. Особенно к тому, что они будут пытаться доказать «недееспособность» бабушки.
За эти месяцы изменилось и мое положение. Я официально получила у нотариуса свидетельство о праве на наследство. Квартира теперь была моей по закону. Я переоформила лицевые счета на свое имя, медленно, по кусочкам, начала восстанавливать в доме ощущение дома, стирая следы того скверного визита. Надпись на двери я закрасила, но шрам под краской оставался видимым. Я его не зашкуривала. Пусть напоминает.
Тишина со стороны родственников была зловещей. Ни звонков, ни визитов. Только однажды тетя Маша написала мне смс: «Лена, они подали иск. Будь осторожна. Прости меня». Я не стала отвечать. Довольно извинений. Началась та самая война, о которой говорила Ольга Викторовна.
И вот день суда настал. Зал заседаний районного суда был небольшим, казенным и пахнет пылью и остывшим страхом. С одной стороны стола — я с адвокатом. С другой — тетя Лида, дядя Коля и их адвокат, тот самый Александр Петрович, которого я слышала по телефону. Он щегольски одет, уверен в себе, но в его взгляде читалась легкая нервозность.
Тетя Лида избегала смотреть на меня. Она сидела, выпрямив спину, в строгом костюме, но руки ее на столе мелко дрожали. Дядя Коля, мрачный и насупленный, уставился в лежащую перед ним пустую папку.
Судья, женщина средних лет с усталым, не терпящим возражений лицом, открыла заседание. Было объявлено, что рассматривается иск Лидии Васильевны Беловой о признании завещания Валентины Петровны Беловой недействительным в связи с тем, что на момент его составления завещательница не могла понимать значение своих действий и руководить ими.
Александр Петрович заговорил первым. Его речь была гладкой, как полированный камень.
— Уважаемый суд! Моя доверительница, дочь покойной, была шокирована, узнав о содержании завещания, согласно которому все имущество матери передается внучке, минуя родных детей. Это противоречит принципам справедливости и логике. Но дело не в этом. В последние годы жизни Валентина Петровна страдала серьезными возрастными изменениями. Она забывала имена близких, не могла вспомнить, куда положила только что виденную вещь, путала даты. Соседи подтвердят ее странное поведение. Мы полагаем, что истица, пользуясь доверчивостью и слабоумием пожилой женщины, могла оказать на нее давление или даже подделать документ. Мы просим суд назначить посмертную психолого-психиатрическую экспертизу, но уже сейчас представляем свидетельские показания и справку из поликлиники о диагнозе «хроническая ишемия мозга», что свидетельствует о серьезных нарушениях.
Он передал судье несколько листов. Моя адвокат, Ольга Викторовна, лишь слегка приподняла бровь, делая пометки.
Судья изучила бумаги.
—Ответчица, ваша позиция?
Ольга Викторовна поднялась. Ее голос был тихим, но настолько четким, что его было слышно в каждом уголке зала.
— Уважаемый суд, позиция ответчика проста: завещание является абсолютно законным и выражает последнюю волю умершей. Во-первых, завещание было удостоверено нотариусом Анной Сергеевной Мироновой. В соответствии со статьей 1127 ГК РФ, нотариус обязан убедиться в дееспособности лица, обратившегося для составления завещания. Нотариус Миронова предоставила суду свое письменное пояснение, в котором указывает, что Валентина Петровна Белова в день обращения была полностью адекватна, четко изложила свою волю, понимала значение своих действий. В деле имеется это пояснение.
Она положила на стол судьи документ с синей печатью.
— Во-вторых, диагноз «хроническая ишемия мозга» сам по себе не означает недееспособности. Это распространенное возрастное заболевание, которое может сопровождаться легкой забывчивостью, но не отменяет вменяемости и возможности распоряжаться имуществом. Для подтверждения этого мы просим суд запросить заключение врача-геронтолога, который наблюдал Валентину Петровну в последние два года. Его контактные данные приложены.
Судья кивнула, делая пометку.
— В-третьих, — продолжала Ольга Викторовна, и ее голос стал чуть жестче, — у нас есть серьезные основания полагать, что истица руководствуется не заботой о справедливости, а корыстными мотивами. У нее имеется личная материальная заинтересованность. Ответчиком было подано встречное исковое заявление о взыскании с истицы и ее супруга долга по расписке на сумму семьсот пятьдесят тысяч рублей, который остается не возвращенным в течение пяти лет. Оригинал расписки приобщен к материалам дела.
В зале наступила тишина, которую можно было потрогать. Лицо тети Лиды покрылось нездоровыми красными пятнами. Дядя Коля глухо кашлянул. Их адвокат, Александр Петрович, быстро что-то зашептал им, но тетя Лида лишь бешено мотала головой.
— Ваша честь, это не имеет отношения к делу! — попытался парировать Александр Петрович.
— Напротив, имеет, — спокойно парировала Ольга Викторовна. — Это демонстрирует характер отношений между истицей и наследодателем, а также ее возможные мотивы для оспаривания завещания, которое лишает ее не только квартиры, но и возможности избежать возврата крупного долга.
Судья внимательно посмотрела на тетю Лиду.
— Истица, вы подтверждаете наличие этого долга?
Тетя Лида замерла. Она понимала, что отрицать расписку с ее собственной подписью бесполезно.
— Это… это были семейные обстоятельства… Мама простила… — выдохнула она.
— В материалах дела нет документа о прощении долга, — сухо заметила судья. — Ответчик настаивает на его взыскании. Это будет рассматриваться в рамках отдельного, но связанного производства.
Заседание было отложено для истребования медицинского заключения. Мы вышли в коридор. Воздух там был густым от напряжения. Тетя Лида, вырвавшись от адвоката, бросилась ко мне. Ее глаза были полы от злобы и отчаяния.
— Довольна? Весь суд опозорила! Расписка… Зачем ты это сделала?!
— Я исполняю волю бабушки, — холодно ответила я. — Она хотела, чтобы долг вернули. Значит, его вернут.
Дядя Коля тяжело подошел, оттянул ее в сторону. Он смотрел на меня не с ненавистью уже, а с каким-то тупым, животным недоумением. Они не ожидали встречного иска. Они думали, что я буду только защищаться.
Александр Петрович подошел к Ольге Викторовне.
— Ольга Викторовна, может, обсудим возможность мирового соглашения? Мои клиенты готовы отозвать иск о признании завещания недействительным. В обмен на отказ вашей доверительницы от требований по долгу. Это разумный компромисс.
Ольга Викторовна повернулась ко мне, подняв бровь в немом вопросе. Весь коридор замер, ожидая моего ответа. Тетя Лида смотрела на меня, затаив дыхание. В ее взгляде была мольба. Не о прощении. О деньгах.
Я вспомнила бабушку. Ее разочарование в дочери. Ее тихую печаль в дневнике. Ее слова: «Береги наш дом». Этот дом был не только стенами. Это была ее любовь, ее доверие, ее справедливость.
Я посмотрела прямо на тетю Лиду.
— Нет, — сказала я четко и громко. — Никаких сделок. Вы хотели суда — вы его получите. По всем пунктам. И за квартиру. И за долг.
Ее лицо исказилось. Она ничего не сказала. Просто развернулась и, пошатываясь, пошла к выходу, держась за рукав мужа. Александр Петрович развел руками и пошел за ними.
Ольга Викторовна положила мне руку на плечо.
— Вы уверены? Это могло бы закончиться быстрее.
— Я уверена, — ответила я, глядя на удаляющуюся спину тети. — Они должны понять. Не все продается. И не все прощается.
Через неделю суд получил заключение врача-геронтолога. В нем черным по белому было написано, что, несмотря на возрастные диагнозы, Валентина Петровна Белова до конца жизни сохраняла ясность ума, критику к своему состоянию и полную способность понимать значение своих действий и руководить ими. Эксперт особо отметил, что составление завещания за год до смерти было «волевым, осознанным и последовательным поступком».
Когда судья огласила это заключение на следующем заседании, тетя Лида даже не вздрогнула. Она сидела, опустив голову, и смотрела в одну точку. Ее атака захлебнулась. Ее главный козырь оказался пустым.
Судья удалилась в совещательную комнату. Ожидание длилось недолго. Когда она вернулась, ее вердикт был краток и не оставлял места для сомнений:
«В удовлетворении исковых требований Лидии Васильевны Беловой о признании завещания недействительным — отказать. Завещание Валентины Петровны Беловой признается действительным. Право собственности на квартиру подтверждается за ответчиком, Еленой Дмитриевной Беловой».
Я не почувствовала радости. Только огромную, всепоглощающую усталость. Битва была выиграна. Но когда я посмотрела на тетю Лиду, которая, не глядя ни на кого, поднималась с места, я поняла: война, самая тяжелая, тихая и бесповоротная — война внутри семьи, в нашем общем прошлом — эта война только что была проиграна навсегда. И проиграли ее все мы.
Свидетельство о праве собственности лежало передо мной на кухонном столе. Обычный лист бумаги с гербовой печатью, который стоил мне шести месяцев ожидания, бессонных ночей и полного разрыва с тем, что я раньше называла семьей. Я выиграла. Квартира была моей. Суд по долгу еще был впереди, но после главного поражения тетя Лида, как мне сообщила Ольга Викторовна, скорее всего, пойдет на мировое соглашение, лишь бы не светить свои доходы приставам. Итог был ясен: я отстояла все, что хотела отстоять.
Но внутри была пустота. Не радость победителя, не облегчение, а огромная, беззвучная пустота, как в большой квартире, где слишком громко отзываются твои собственные шаги.
Я взяла свидетельство, положила его в бабушкину металлическую коробку рядом с завещанием, дневником и распиской. Закрыла крышку. Этот архив боли и справедливости был теперь моим наследством.
Было раннее осеннее утро. Воздух за окном был прозрачным и холодным. Не думая, почти машинально, я надела пальто, взяла сумку и вышла из квартиры. Я знала, куда иду.
Кладбище находилось на окраине города. Бабушкин участок был на старом, уже почти не используемом поле, где памятники стояли тесно, а деревья разрослись высоко и тихо. Я шла по знакомой дорожке, чувствуя под ногами хруст опавшей листвы. В руках у меня был небольшой букет из тех самых хризантем, которые она любила — желтых и бордовых.
Я хотела побыть с ней одной. Рассказать, что все кончилось. Что дом сохранен. Что я справилась.
Когда я подошла к участку, я замерла. У свежего, еще не обросшего дерном холмика с гранитной плитой стояла женская фигура в темном плаще. Тетя Лида.
Она была ко мне спиной, неподвижная, как еще один памятник. Она не слышала моих шагов на мягкой земле. Я остановилась в нерешительности, не зная, отступить или идти дальше. Но мне нужно было возложить цветы.
Я сделала еще несколько шагов. Хруст ветки под ногой заставил ее обернуться.
Наши взгляды встретились. На ее лице не было ни злобы, ни ненависти, которые я видела в последний раз в суде. Было что-то другое — опустошенное, старое, бесконечно усталое лицо. Глаза были красными, но сухими. Она смотрела на меня, и я не видела в этом взгляде прежнего презрения. Видела лишь тяжелое, беспросветное признание поражения.
Мы молчали. Тишину кладбища нарушал лишь далекий шум города и крик вороны на высокой ели.
Я первой нарушила молчание, тихо, без предисловий.
— Я принесла цветы.
Она кивнула, почти незаметно. Отступила на шаг от могилы, давая мне место.
Я положила хризантемы к подножию плиты, поправила увядшие цветы от прошлых посетителей — скорее всего, от тети Маши. Потом выпрямилась и стояла, глядя на имя бабушки, высеченное в камне.
— Ты довольна? — тихо, сипло спросила тетя Лида. Ее голос был беззвучным шепотом, который едва долетал до меня.
Я не ответила сразу. Я ждала гнева, упреков. Но в ее тоне не было вызова. Был горький, риторический вопрос, обращенный, казалось, больше к себе или к маме в земле.
— Нет, — честно сказала я. — Я не испытываю радости. Я испытываю грусть. Очень большую грусть.
Она снова кивнула, как будто ожидала именно этого ответа.
— Она нас рассудила, — прошептала тетя. — Мама. Мертвая, она нас рассудила. И признала тебя правой. А меня… — голос ее сорвался, но слез так и не потекло. Слез, видимо, уже не осталось.
— Она не хотела нас судить, — сказала я, глядя на плиту. — Она хотела защитить меня. И, может быть, даже защитить тебя от тебя самой. От этой жадности, которая все съела.
Тетя Лида резко, судорожно вздохнула, будто ей не хватало воздуха.
— Я не хотела… Не так все было… — начала она беспомощно, но слова застряли у нее в горле. Она не могла найти оправданий. Все факты, все записи, все ее собственные поступки кричали против нее. — Мы хотели стабильности… На старость лет… Коля бизнес прогорел, долги…
— И поэтому нужно было выгнать меня? Ограбить? Оклеветать? — спросила я, но уже без злости. Спросила устало, констатируя факты.
Она отвернулась, сжала руки в замок на животе. Плечи ее сгорбились.
— Прости, — выдохнула она. И это «прости» прозвучало не как просьба, а как горькое, запоздалое признание своей вины. Признание, от которого уже ничего не менялось.
— Меня прощать не за что, — сказала я. — Ты должна просить прощения у нее. И у себя самой.
Она ничего не ответила. Просто стояла, смотря куда-то мимо могилы, в серое осеннее небо.
Я поняла, что больше говорить не о чем. Все слова были произнесены, все аргументы — предъявлены в суде. Здесь, у могилы, остались только немые раны и тишина.
— Я пойду, — сказала я.
Она снова кивнула, не глядя на меня.
Я повернулась и пошла назад по дорожке. Я не оглядывалась. Я чувствовала ее взгляд у себя в спине — тяжелый, полный неизбывной горечи. Но я не обернулась. Потому что знала: что бы я ни увидела в ее глазах — это уже не имело значения. Мост между нами был сожжен с двух сторон. И мы остались на разных берегах, разделенные не только квартирой и деньгами, но и памятью о бабушке, которую каждая из нас теперь понимала по-своему.
Дорога домой показалась короче. Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж. Перед дверью я на мгновение задержалась, взглянув на то место, где когда-то была злобная царапина. Сейчас там был лишь ровный слой краски, но шрам угадывался, если присмотреться.
Я достала ключ. Новый, тяжелый ключ от нового замка. Вставила его в скважину. Повернула.
Раздался мягкий, уверенный щелчок. Я нажала на ручку, толкнула дверь.
Я вошла в квартиру. Закрыла дверь за собой. Повернула ключ изнутри, задвинула все защелки.
И наступила тишина.
Абсолютная, полная тишина. Ни голосов, ни ссор, ни звонков с угрозами. Только тиканье бабушкиных настенных часов в прихожей и далекий гул лифта в подъезде.
Я сняла пальто, повесила его на крючок. Прошла в гостиную. Села в бабушкино кресло у окна. Того самого окна, у которого я стояла в день поминок.
За окном медленно сгущались осенние сумерки. Зажигались огни в окнах напротив. Кто-то жил своей жизнью, радовался, ссорился, любил.
Я сидела в своем кресле. В своем доме. Одна.
Победитель, который выиграл битву, но проиграл войну за прошлое, за общие воспоминания, за тепло того, что когда-то называлось семьей.
«Береги наш дом», — сказала бабушка.
Дом был со мной. Стены, потолок, вещи. Но та часть дома, которая состояла из смеха за общим столом, из споров о пустяках, из запаха ее пирогов и даже из назойливых визитов родни — эта часть дома умерла вместе с ней. И воскресить ее было не в моих силах.
Я закрыла глаза. В ушах по-прежнему стояла тишина. Но теперь в ней начали проступать отголоски: скрип ее качалки, стук ножа по разделочной доске на кухне, ее негромкий голос: «Леночка, поставь чайник…»
Я открыла глаза. Сумерки окончательно поглотили комнату. Я не стала включать свет.
Я была дома. Одна. И этот дом, выстраданный, отвоеванный, оплаченный слишком дорогой ценой, теперь нужно было наполнить новой жизнью. Не местью, не обидой, не тяжким грузом победы. А чем-то другим. Пока не знаю чем. Но это будет уже совсем другая история.
Ключ повернулся в замке. Тишина. Я дома.