За неделю до Нового года мама позвонила с необычной, приглушенной ноткой в голосе.
— Аленка, приезжай завтра вечером, нужно срочно обсудить праздник, — сказала она, и в ее тоне сквозила не просьба, а требование.
Я тогда подумала о выборе между селедкой под шубой и оливье, о том, куда поставить елку. Как же я ошибалась.
Я подъехала к родительскому дому в пятницу после работы. В воздухе уже пахло мандаринами и хвоей, но на душе было как-то неспокойно. Дверь открыла мама. На лице у нее была странная, натянутая улыбка.
— Проходи, все уже в сборе.
В гостиной, помимо отца, сидели мой старший брат Сергей с женой Ириной и тетя Люда, мамина сестра. Они расселись по диванам и креслам, будто президиум. На журнальном столике стоял не чайник с пирогами, а ноутбук, открытый на какой-то презентации. Воздух был густым от скрытого напряжения, от сладкого запаха маминых духов, смешанного с запахом братового дорогого одеколона.
— Ну вот и Алена подъехала, — произнес отец, не поднимая глаз от своего телефона. — Садись.
Я опустилась на свободный стул напротив них, чувствуя себя как на допросе.
— Так, — начала мама, claspив руки на коленях. — Дорогие мои, Новый год на носу. Он же особенный, под цифру, круглую дату. Хочется отметить так, чтобы запомнилось на всю жизнь. Не в четырех стенах с горами грязной посуды.
Сергей кивнул, обняв Иру за плечи.
— Мы с Ирой давно мечтали устроить что-то грандиозное. Для детей, для друзей. Создать новую семейную традицию.
— Именно, — подхватила Ира, и ее глаза загорелись не семейным теплом, а каким-то деловым азартом. — Мы всё изучили. Лучший вариант — банкетный зал в «Империале». Роскошный интерьер, своя кондитерская, ведущий и диджей, анимация для детей. Мы уже всё посмотрели, даже меню согласовали.
Она щелкнула по ноутбуку, и на экране появилась яркая презентация с фотографиями шикарного зала, изысканных блюд и счастливых людей. Цифры были мелковаты, но я успела разглядеть заголовок: «Пакет „Платиновый“».
— Нас будет двадцать пять человек, — продолжил Сергей, как генерал, докладывающий о плане наступления. — Родня с обеих сторон, наши близкие друзья. Всё приличное общество. Общая сумма вышла ровно двести тысяч рублей. Если делить на всех, это по восемь тысяч с носа. Вполне подъемно.
Я кивнула, медленно обрабатывая информацию. Восемь тысяч — сумма для меня ощутимая, но в принципе, на один раз можно. Я уже мысленно стала рассчитывать, от чего придется отказаться, чтобы собрать эту сумму к празднику.
— Но мы тут подумали, — голос мамы стал неестественно нежным, сладким, каким бывает, когда она хочет выпросить что-то у отца. — И пришли к замечательному, очень правильному решению.
Она перевела взгляд на меня, и в ее глазах я увидела не материнскую любовь, а холодный, расчетливый блеск.
— У тебя же, Аленка, сейчас лучшая ситуация в семье. Карьера идет вверх, ты одна, своих детей нет, кредитов больших, кроме машины, тоже нет. Тебе это по силам. Мы решили, что именно ты станешь нашим праздничным спонсором. По сути, возьмешь на себя организацию и финансирование. Сделаешь всем такой царский подарок.
В комнате повисла тишина. Гул холодильника на кухне внезапно показался оглушительным. Я смотрела на их лица: на мамино — полное уверенного ожидания, на отцово — уставшее и отстраненное, на сияющее лицо Иры и самодовольное — Сергея. Тетя Люда лишь согласно кивала, избегая моего взгляда.
Мой мозг, отлично справлявшийся с рабочими отчетами, на секунду отказался обрабатывать эту информацию. Спонсор. Подарок. Двести тысяч.
— То есть… вы хотите, чтобы я одна заплатила двести тысяч рублей? — прозвучал мой вопрос, и голос мой показался мне чужим, доносящимся из глубин тоннеля.
— Ну что ты всё примитивно, в деньгах мыслишь! — с легким, игривым упреком вступила Ира, будто я была непонятливым ребенком. — Это же не просто «заплатить». Это — подарить близким волшебство! Создать для всей семьи незабываемый праздник. Это совсем другой уровень мыслей, Алена. Мы, конечно, тебе поможем чем сможем.
— Чем? — спросила я, и это было единственное слово, которое я смогла выжать из онемевшего горла.
— Ну, я, например, возьму на себя всю культурную программу и рассадку гостей! — с гордостью объявила Ира. — У меня отличный вкус, все будет стильно и со смыслом. А Серёжа, — она ласково потрепала мужа по рукаву, — он уже договорился о суперской скидке в десять процентов на торт! Он очень постарался, звонил, договаривался.
Я медленно переводила взгляд с одного родного лица на другое. На всех была написана непоколебимая уверенность. Это не было обсуждением. Это не было даже просьбой. Это был ультиматум, прикрытый мишурой семейных уз. Меня не спрашивали. Меня ставили перед фактом. Я была для них не дочерью, не сестрой, а удобным финансовым ресурсом. Кошельком с ножками.
В горле встал ком. Но вместе с ним, медленно, как лава, начала подниматься яростная, черная обида, которую я годами в себе давила. Обида на вечные намеки, что «тебе одной проще», на их уверенность, что мои деньги — это общие деньги, а их деньги — это только их деньги. И в этот самый момент, как по сигналу, из комнаты племянника вышел шестнадцатилетний Костя, сын Сергея и Иры. Он, не глядя на меня, уткнувшись в экран смартфона, бросил матери:
— Ма, ты точно договорилась про того диджея? Я уже ребятам залил, что будет он. Не подведи, а то позор будет.
И, не дожидаясь ответа, скрылся обратно, хлопнув дверью.
Этот бытовой, пренебрежительный штрих стал последней каплей. Их мир, их праздник, их позор. А я в этом мире — всего лишь безликий источник финансирования, который должен молча выполнить свою функцию и не портить им нервы мелкими вопросами.
Я встала. Ноги были ватными, но спина выпрямилась сама собой.
— Нет, — сказала я тихо, но так, что в комнате стало еще тише. — Я не дам на этот банкет ни копейки. Вы все с ума посходили.
И, не слушая начавшийся за моей спиной взрыв — перекрывающие друг друга крики «Эгоистка!», «Ты детей лишаешь праздника!», «Мы же семья!» — я вышла в прихожую, надела пальто и вышла на морозную улицу.
Дверь за мной захлопнулась, но не смогла заглушить последний выкрик матери, прозвучавший уже не как упрек, а как настоящая угроза:
— Подумай хорошенько, дочка! Без семьи ты — никто!
Холодный декабрьский воздух обжег легкие. Я шла к своей машине, и тряслись не только руки, держащие ключи, но и все внутри. Но в этой дрожи, помимо шока и боли, впервые за многие годы появилось что-то новое, твердое и острое, как лед. Это было понимание. Понимание того, что они сказали правду. Без этой «семьи» я, может быть, и вправду была бы никем. Но тем, кем я была в их системе — кошельком, вечной должницей, безотказной дурочкой — быть больше не хотелось.
Я завела машину и посмотла в зеркало заднего вида. В нем отражался знакомый дом с гирляндой на окне. Дом, который перестал быть моим.
Всю ночь после того «семейного совета» я не сомкнула глаз. В темноте потолок моей квартиры превращался в экран, на котором прокручивались их лица: снисходительная полуулыбка Иры, самодовольный взгляд Сергея, молящие и одновременно требующие глаза матери. Слова «двести тысяч» и «праздничный спонсор» звенели в ушах навязчивым, безумным припевом.
Разум, отойдя от первоначального шока, пытался анализировать. Я перебирала семейную историю, как бухгалтер смотрит в архив. Да, мне помогали. Помогли пять лет назад, когда я выходила замуж, собрав скромную сумму на подарок. Помогали советами, когда я разводилась. Но эта помощь всегда была публичной, с показной щедростью, и позже о ней неизменно вспоминали в моменты, когда от меня что-то было нужно. Это была не поддержка, а инвестиция. Инвестиция в будущую мою благодарность, которая теперь, по их расчетам, должна была принести стопроцентную дивидендную отдачу в виде банкета.
К утру шок переплавился в холодную, ясную ярость. Но я решила дать им шанс. Себе шанс. Может, я все неправильно поняла? Может, они оступятся, увидев мой отпор?
Я позвонила матери днем. В ее голосе не было ни капли вчерашней слащавости, только усталое раздражение.
— Ну что, одумалась?
— Мама, давай поговорим спокойно. Я не могу просто взять и вынуть из своего бюджета двести тысяч. У меня есть планы, обязательства. Кредит за машину еще не закрыт. Давай найдем другой вариант. Я готова внести свою часть, даже больше других. Или давай отметим дома, я возьму на себя все основные продукты, приготовлю.
— Опять ты со своими деньгами! — в трубке вздохнула не мама, а тетя Люда, очевидно, находившаяся рядом. Голос был громким, назидательным, предназначенным для всего зала. — Вечно ты все меркантильно считаешь! В нашей семье всегда делились. Сердцем, последним куском! Помнишь, как мы все для тебя на свадьбу собирали? Не помнишь, конечно. Неблагодарная.
Меня передернуло. «Собирали». Пятнадцать тысяч. От пяти семей. И этот «последний кусок» теперь, спустя годы, предъявлялся мне как неоплаченный вексель с бесконечными процентами.
— Тетя Люда, я помню и благодарна. Но это не повод…
— Никаких «но»! — в разговор грубо вклинился голос отца. Он звучал хрипло, будто он не спал. — Решение принято. Все уже согласовано. Неудобно отступать.
— С кем согласовано, папа? Со мной не согласовывали!
— Ты слишком эмоциональна, — отрезал он, и трубка затихла.
Вечером позвонил Сергей. В его тоне не было ни братской теплоты, ни даже вчерашнего напускного пафоса. Это был голос делового партнера, который обсуждает срыв поставок.
— Алена, хватит истерик. Ты ставишь нас всех в дурацкое положение.
— Я предлагала варианты, Сергей. Складчина или домашний праздник. Я не против отметить, я против того, чтобы меня в одностороннем порядке назначили кассой.
Он фыркнул.
— Дома? Ты серьезно? Чтобы мои дети, друзья Иры, наши успешные знакомые толпились в хрущевке на твоей старой кухне, жрали оливье из тазика? У тебя вообще есть чувство собственного достоинства? Мы уже ВСЕМ сказали про «Империал». Всем! Если сейчас все отменить, мы будем выглядеть полными нищебродами. Ты хочешь, чтобы над нашими детьми смеялись? Ты хочешь унизить наших родителей?
Его слова обрушились на меня лавиной. В них не было ни капли заботы о семейном уюте, только панический, животный страх перед мнением «всех», перед потерей лица. Мои чувства, мое финансовое положение, мое право голоса — все это было для него лишь досадным препятствием на пути к красивой картинке для соцсетей. Я была для него не сестрой, а сбойным винтиком в механизме его статуса.
— Ты слышишь себя? — тихо спросила я. — Ты говоришь о детях, а думаешь о том, как будешь выглядеть. Твои амбиции — это не мои обязательства.
— Мои амбиции? — он зашипел в трубку. — Это амбиции нашей семьи! Мы должны держать марку! А ты, как всегда, тянешь нас на дно своей мелкой бухгалтерской расчетливостью. Ну не можешь ты мыслить широко!
В этот момент на заднем плане я услышала голос Иры, обращенный, видимо, к Косте:
— Костюш, не переживай, папа все утрясет. Диджей будет. И торт на три яруса. Ты уж своим друзьям подтверди, что вечеринка будет огонь.
Это было последней каплей. Их мир сузился до точки — точки под названием «престиж». И в этой точке не было места для меня как для личности. Я была функцией. Функцией по обеспечению их статуса. Кошельком, который должен молча открыться.
Я больше не злилась. Я опустошилась. И из этой пустоты поднялось что-то твердое и неоспоримое.
— Я не дам на этот банкет ни копейки, Сергей. Ни одной. И обсуждению это не подлежит.
— Если ты это сделаешь, — его голос стал низким, злым и очень четким, — то можешь больше не считать себя частью этой семьи. У нас нет места для таких эгоистичных стерв.
— Знаешь что, — сказала я уже совершенно спокойно. — Может быть, в такой «семье» мне и правда нет места.
Я положила трубку. Телефон почти сразу же начал разрываться от звонков и сообщений. Мама. Отец. Тетя Люда. В панике. В гневе. В манипуляциях. «Ты губишь бабушкин Новый год!», «Мы уже гостей позвали!», «Ты одна против всех!», «Мы же родные!».
Я отключила звук. Тишина, наступившая в квартире, была оглушительной. Я подошла к окну. На улице зажигались вечерние огни, люди несли елки, торопились по своим делам. Мир не рухнул. Он просто вдруг стал очень тихим и очень просторным.
И в этой тишине, среди обломков того, что я раньше называла семьей, я впервые за долгие годы почувствовала не одиночество, а странное, щемящее чувство свободы. Свободы от долга, который мне не должны были. Свободы от ожиданий, которые я не выбирала.
Но я знала, что это только начало. Их гнев, их страх перед позором были слишком велики, чтобы они просто отступили. Они не просили — они требовали. А раз требование не было выполнено, последует наступление. И мне нужно было решить, буду ли я обороняться или, наконец, перейду в контратаку.
Мысль об этом уже не пугала. Она заставляла сердце биться чаще, но не от страха, а от того самого холодного, ясного адреналина, который предшествует важному, необратимому решению. Кошелек, оказывается, может не только открываться. Иногда он может захлопнуться навсегда. И в этой щелкающей застежке есть своя, окончательная сила.
Тот вечер и ночь прошли в странном, почти нереальном состоянии. Я сидела в темноте, глядя на огни города за окном. Первый шок от их требований прошел, сменившись леденящей, кристальной ясностью. Я перебирала в голове все их слова, как улики. «Праздничный спонсор», «держать марку», «всем уже сказали». Каждая фраза была гвоздем, прибивающим меня к роли безликого финансиста их амбиций.
Мне стало страшно. Не от их гнева, а от понимания, что эта ситуация — не случайность. Это закономерность. Много лет меня мягко готовили к этой роли. Мои успехи на работе всегда комментировали с оттенком зависти: «Тебе легко, ты одна, тебе только на себя тратить». Мои покупки, даже необходимые, осуждались: «Зачем тебе такая дорогая машина/путевка/сумка? Деньги бы лучше на семью потратила». Я думала, это просто старомодная бережливость. Теперь я видела — это была дрессировка. Приучение к мысли, что мои ресурсы по умолчанию являются общими, а их ресурсы — их личные и неприкосновенные.
И вот дрессировщики решили, что питомец готов к большому трюку. Вытащить из шляпы не кролика, а двести тысяч рублей.
Обида и боль медленно переплавлялись в нечто иное. В холодную, безжалостную решимость. Если они видят во мне лишь функцию — кошелек, — то я воспользуюсь единственным правом, которое у кошелька есть: правом закрыться. Право на щелчок застежки. Этот щелчок должен был стать для них громом.
К рассвету план созрел. Он был простым, как удар ножом, и таким же окончательным.
Утром 30 декабря я взяла телефон. Мои руки были сухими и холодными, пальцы не дрожали. Я нашла в истории звонков номер брата, сохраненный неделю назад. Он светился в середине длинного списка рабочих контактов. Я представила, как он самодовольно диктовал его матери: «Держи, это администратор «Империала», Саша. Я все утряс».
Я набрала номер. Прогремели длинные гудки.
— Ресторан «Империал», администратор Саша, здравствуйте! — бодрый, предпраздничный голос.
Я сделала вдох. Голос должен быть ровным, деловым, чуть расстроенным.
— Здравствуйте. Меня зовут Анна Сергеева. Мой брат, Сергей, бронировал у вас банкетный зал на сегодняшнюю ночь, на двадцать пять человек.
— Да-да, конечно, Анна Сергеевна! Банкет «Сергеевых», все готово! Уточняю, выезд Деда Мороза и анимация для детей, торт «Три яруса», диджей по списку — все подтверждено. Ждем вас с нетерпением!
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они действительно все продумали до мелочей. На мои деньги.
— Саша, к сожалению, у нас произошли непредвиденные, крайне неприятные семейные обстоятельства. — Я сделала паузу, дав ему представить что-то драматичное. — Мы вынуждены банкет отменить. Полностью.
В трубке наступила тишина. Представьте: канун Нового года, все расписано, закуплены продукты, выплачены премии персоналу. И тут — отмена.
— Анна Сергеевна… Вы понимаете, что сегодня уже тридцатое декабря? — голос администратора потерял бодрость, стал осторожным, настороженным. — У нас по правилам, которые вы подписывали, при отмене менее чем за двое суток предоплата не возвращается. Ваш брат вносил пятьдесят тысяч. Эти деньги мы не сможем вернуть.
Пятьдесят тысяч. Значит, они уже что-то вложили. Вероятно, это были родительские деньги, их скромные сбережения, которые они, как всегда, отдали любимому сыну на очередную «блестящую идею». Или сам Сергей, что маловероятно, расщедрился. Неважно. Эти деньги стали их ставкой в игре. И они их проигрывали.
Момент истины. Можно было передумать. Можно было, сдавшись, сказать: «Хорошо, я разберусь с семьей, банкет состоится». И тогда бы на меня обрушился водопад фальшивой благодарности и тут же — новые требования. «Ален, раз уж на тебя все надежды, добавь еще на фейерверк/фотографа/дорогое вино». Нет. Путь назад был отрезан.
— Я все понимаю, Саша, — сказала я четко, без тени сожаления. — Претензий к ресторану не имею. Правила есть правила. Банкет прошу отменить. Предоплату оставляем вам в качестве компенсации за неудобства.
Еще более долгое молчание. Люди так не поступают. Не отдают просто так пятьдесят тысяч. Для администратора это был красный флаг. Он, должно быть, почувствовал, что за этой отменой — не болезнь и не срочная командировка, а война.
— Хорошо… — наконец выдавил он. — Я… оформлю отмену. Будем считать, что бронь снята. Всего вам доброго… и с наступающим.
— Спасибо. И вас тоже.
Я положила трубку. Звонок длился меньше трех минут. За эти три минута я сожгла мост, который, как оказалось, был давно прогнившим и вел в никуда.
Сначала наступила пустота. Потом — странное, щемящее чувство освобождения, смешанное с животным страхом перед тем, что последует. Я посмотрела на телефон. Он лежал безмолвный кусок стекла и пластика. Но я знала — это затишье перед бурей. Самой яростной бурей в моей жизни.
Теперь я была не просто непослушной дочерью и сестрой. Я стала саботажницей. Диверсантом, взорвавшим их идеальный, выставочный Новый год. И у них не останется иного выхода, кроме как объявить мне тотальную войну.
Я встала, подошла к окну. Город жил своей обычной жизнью. Где-то там, в ресторане «Империал», администратор Саша, пожав плечами, ставил в компьютере статус «Отменено» и, возможно, начинал обзванивать свободных в эту ночь аниматоров и диджеев. Где-то в родительском доме моя семья, ничего не подозревая, возможно, обсуждала, во что им одеться. А я стояла одна в тишине своей квартиры, и от моих действий уже расходились незримые волны, которые через час, максимум два, обрушатся на меня цунами их ярости, отчаяния и ненависти.
Я была готова. Вернее, у меня не было другого выбора. Впервые я действовала не как часть их системы, а вопреки ей. И это чувство было горьким, страшным и невероятно сильным. Сила была в тишине. В этом последнем спокойном вздохе перед криком.
Тишина длилась почти час. Я сидела на кухне, держа в руках остывшую чашку чая и прислушиваясь к мертвой тишине телефона. Каждая минута молчания была напряженнее крика. Я представляла себе сцену: администратор Саша, выполняя свои обязанности, перезванивает на контактное лицо — моему брату Сергею — чтобы официально подтвердить отмену банкета и обсудить (вернее, констатировать) невозврат предоплаты.
Я буквально физически чувствовала момент, когда трубка в его руке должна была разорваться от возмущенного вопля. И вот, ровно через час и двенадцать минут после моего звонка, мой экран взорвался ослепительной вспышкой.
Визгливый, искаженный до неузнаваемости голос Сергея вырвался из динамика, даже прежде чем я успела поднести телефон к уху.
— ТЫ Офигела?! ТЫ СОВСЕМ ОФИГЕЛА , ТЫ БЕСЧЕЛОВЕЧНАЯ?! МНЕ ТОЛЬКО ЧТО РЕСТОРАН ПОЗВОНИЛ! КАКОЙ-ТО САША! КАК ТЫ СМЕЛА НАЗВАТЬСЯ МОИМ ИМЕНЕМ?! ТЫ МОЕ ИМЯ В ГРЯЗИ ВЫВАЛЯЛА! КАК Я ТЕПЕРЬ ЛЮДЯМ В ГЛАЗА СМОТРЕТЬ БУДУ?! ИМЕННО СЕЙЧАС, ПОД НОВЫЙ ГОД! ДА Я ТЕБЯ ЗАКОНАЧУ!
Он не кричал, он буквально захлебывался, сипел и визжал, его слова сливались в один бешеный, нечленораздельный поток ненависти. Я молча слушала, глядя в стену. Было странно: чем громче он орал, тем спокойнее становилось у меня внутри. Его ярость была предсказуемой, почти примитивной. В ней не было ни капли боли, только уязвленное самолюбие и панический страх перед публичным позором.
— Ты слышишь меня, мразь?! Ты мне все вернешь! И задаток, и моральный ущерб! Я с тобой судами займусь до конца твоих дней! Уничтожу! Я…
Я не стала дослушивать. Спокойно, без единого слова, положила трубку. Он тут же перезвонил. Я отклонила вызов. Он позвонил снова. Я отключила звук на его номере.
Но это была лишь прелюдия. Настоящий шторм обрушился в общем семейном чате в мессенджере, который с ехидным пафосом назывался «Кровь, не вода». Тридцать пять участников. Родня всех мастей и поколений.
Первым, с характерной для него тяжеловесной патриархальностью, написал отец. Его сообщения всегда были краткими, как приказы.
Папа (18:47): Алена. Немедленно перезвони в ресторан и восстанови банкет. Обсудим потом. Сейчас — только исполнение. Это приказ.
За ним, словно разрываясь между ложным сочувствием и жаждой драмы, вступила тетя Люда. Она обожала быть жертвой и голосом «семейной совести».
Тетя Люда (18:49): Аленка, я просто в шоке. Не могу прийти в себя. От родной крови, от девушки, которую я как родную растила… Как же так? Прямо в самое сердце нож воткнуть. Накануне праздника. У меня давление подскочило, таблетки пью. Неужели деньги дороже родных людей? Мы же для тебя все сделали бы!
Следующим аккордом зазвучал чистый, неприкрытый материнский шантаж. Голосовое сообщение от матери. Я нажала play. Сначала — всхлипы, прерывистое дыхание. Потом голос, срывающийся от слез, нарочито тихий и беспомощный.
Мама (голосовое, 18:52): Доченька… родная моя… Я тебя не узнаю. Что с тобой случилось? Это же просто… деньги. Бумажки. Мы же все там будем… папа, я, бабушка… Это наши традиции. Мы всегда вместе. Пожалуйста, одумайся. Позвони этим людям, скажи, что ошиблась. Я тебя умоляю… (голос переходит в рыдания) Я не переживу этого позора… Все будут спрашивать, что случилось… Что я им скажу?..
За ней, как огненная лава, хлынул поток от Иры. Ее сообщения сыпались одно за другим, написанные заглавными буквами, с кучей восклицательных знаков, полные театральной истерики.
Ира (18:54): МОИ ДЕТИ РЫДАЮТ В ГОЛОС! ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ?! ОНИ УЖЕ ВСЕМ В ШКОЛЕ РАССКАЗАЛИ! ОНИ ЖДАЛИ ЭТОГО ДЕДА МОРОЗА ИЗ АГЕНТСТВА! ТЫ УКРАЛА У НИХ ПРАЗДНИК! У ДЕТЕЙ! ТЫ УРОДИНА БЕЗДУШНАЯ! НА ТЕБЕ КРОВИ НЕТ!
Ира (18:55): И НЕ ВРИ ПРО ДЕНЬГИ! У ТЕБЯ ИХ КУРЫ НЕ КЛЮЮТ! ОДНА, КАРЬЕРИСТКА! ВСЮ ЖИЗНЬ ТОЛЬКО О СЕБЕ ДУМАЛА! ТЕБЕ ПРОСТО ЖАЛКО НАС, РОДНЫХ! ЗАВИДУЕШЬ, ЧТО У МЕНЯ СЕМЬЯ, ДЕТИ, А У ТЕБЯ ОДНА РАБОТА!
Потом, вклинившись на секунду, мелькнул голос двоюродного брата Дениса, вечного скептика и правдоруба.
Денис (18:56): Лен, ну ты жёстко, конечно. Респект. Хотя по чесноку, они и правда конкретно наглели. Не первый раз.
Сообщение прожило ровно десять секунд. Потом исчезло. Его удалили. Видимо, родители или сам Сергей пригрозили ему расправой. Больше Денис не писал.
А поток сообщений нарастал. Подключились дальние родственники, которых я даже не припомнила в лицо. Их натравили, и они, не вдаваясь в суть, дружно осуждали «эту Аленку», которая «всех лишила праздника». Обвинения множились, обрастали фантастическими подробностями. Я уже якобы «украла деньги, собранные на операцию бабушке» и «специально хотела опозорить Сергея накануне его повышения».
Апофеозом стало последнее сообщение от Сергея. Оно было написано строчными буквами, что звучало страшнее его предыдущего визга. Холодно, четко, окончательно.
Сергей (19:15): Всё. Суды, расправы — это потом. Констатирую факт. Она для меня больше не сестра. Я не знаю эту женщину. Пусть подавится своими сбережениями. Кто с ней общается — тот против меня и моей семьи. Выбор за вами.
Это была декларация войны. И ультиматум всем остальным: либо ты с нами, либо ты изгой.
Я прокрутила всю эту переписку снизу вверх. Сотни сообщений. Оскорбления, манипуляции, угрозы, слезы. Ни одного вопроса: «Ален, что случилось? Почему ты так поступила? Может, тебе тяжело?» Ни одного. Только требования, обвинения и крик уязвленной гордыни.
Я отключила уведомления чата. Поставила телефон экраном вниз. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Ёлка в углу гостиной молча мигала разноцветными гирляндами, отражаясь в темном окне. Я была абсолютно одна. Вокруг — ни звука, ни голоса.
Но странное дело: впервые за многие годы, сидя в этой физической тишине и одиночестве, я не чувствовала себя одинокой. Одиночество — это когда тебя не слышат, когда ты среди людей, но ты невидимка. А сейчас я была видна всем. Я была центром бури. Я совершила поступок, который заставил их среагировать так яростно. Значит, я что-то значила. Не как удобная функция, а как сила, с которой вынуждены считаться. Даже если это считание выражалось в ненависти.
Я подошла к окну. На улице падал снег, мягко укутывая город в новогоднюю тишину. Где-то там бушевала моя семья, придумывая, как теперь спасать лицо. А я стояла и смотрела на снег. И понимала, что самое страшное уже позади. Первый удар нанесен. Первая кровь пролита. Теперь нужно было готовиться к долгой осаде. Но крепость, которую они собирались штурмовать, оказалась не такой уж беззащитной. В ней, как выяснилось, жила не покорная дочь, а молчаливый, холодный и очень решительный гарнизон.
Вечер 31 декабря тянулся неестественно медленно. После взрыва в чате наступила зловещая тишина. Я понимала — это не сдача позиций, а затишье перед генеральным штурмом. Они не могли просто так оставить все. Слишком много было поставлено на кон: их авторитет, деньги, иллюзия идеальной семьи. Они должны были приехать. Последний аргумент — личное давление.
Я не стала запираться. Напротив, прибралась в квартире, заварила крепкий чай и ждала. Без страха, без трепета. С тем же холодным любопытством, с каким смотрят на приближающуюся грозу.
И они приехали. Ровно в девять вечера, когда по всем каналам уже начинались предпраздничные концерты. В дверь не позвонили. В нее начали бить. Короткие, мощные, нетерпеливые удары кулаком. Динь-донь звонка тут же превратился в протяжный, истеричный вой, потому что кто-то не отпускал кнопку.
Я вздохнула, отпила чаю и пошла открывать.
В дверном проеме, заполняя его собой, стоял Сергей. Лицо его было не просто злым — оно было серым, землистым от бешенства, сведенные челюсти ходили желваками. За его спиной теснились Ира, отец. Мамы не было.
— Где деньги? — это были первые слова, которые он выдавил сквозь стиснутые зубы, переступив порог, даже не поздоровавшись. Он ввалился в прихожую, с силой стряхивая снег с дорогих замшевых ботинок прямо на мой светлый ламинат. За ним, как тени, проскользнули остальные.
Я не отступила, заслонив проход в гостиную.
— Какие деньги, Сергей? — спросила я спокойно.
— Не тупи! Наши пятьдесят тысяч! Задаток! Их же не вернут из-за тебя! Ты обязана их нам вернуть! Сейчас же! — его голос быстро набирал громкость, срываясь на крик. Ира, стоя за его плечом, кивала, ее накрашенные глаза сверкали хищным блеском.
— Я вам ничего не должна. Я не вносила никакого задатка. И не подписывала никаких договоров. Ваши финансовые потери — ваши проблемы.
— Наши?! — взвизгнула Ира. — Это ты все уничтожила! Это ты сволочь!
В этот момент произошло то, чего я действительно не ожидала. Мой отец, всегда такой сдержанный, молчаливый, каменная глыба нашей семьи, сделал шаг вперед. Он посмотрел на меня не гневно, а с какой-то бесконечной, пропащей усталостью. И затем, медленно, с трудом, опустился на колени. Прямо здесь, в тесной прихожей, на мой пол, испачканный снегом с их обуви.
— Дочка… — его голос сорвался, стал сиплым, старческим. — Умоляю тебя… Верни праздник. Ну пожалуйста. Одумайся. Ну что тебе стоит? Я все тебе верну… Клянусь. Возьму подработку, займу у кого-нибудь… Но только не сейчас… Не разрушай все в Новый год… Люди ждут… Все уже знают… Не позорь нас. Пожалуйста.
Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах, впервые за много лет, я увидела не отца, а запуганного, сломленного человека. Но не мной. Страхом перед «людьми», перед мнением, которое он ставил выше благополучия собственной дочери. Это был не крик души. Это была последняя, отчаянная попытка манипуляции, игра на понижение, спектакль, где он принес себя в жертву, чтобы я сдалась.
Меня не охватила жалость. Меня охватила тоска. Бесконечная, глухая тоска от того, что даже этот человек, которого я когда-то уважала, теперь играл в эту грязную игру.
— Встаньте, папа, — сказала я тихо, но так, что в прихожей воцарилась мертвая тишина. — Не унижайте себя. И не унижайте меня. Банкета не будет. И денег я вам не дам. Ни копейки. Вы хотели сделать меня кошельком. А кошелек, как выяснилось, может быть пустым. Именно для вас.
Тогда из-за спины Сергея вышла Ира. Она подошла вплотную. От нее пахло дорогими духами и злобой.
— Я так и знала, — прошипела она, и ее красивое лицо исказила гримаса чистой, неподдельной ненависти. — Холодная. Бессердечная. Карьеристка. У тебя вместо сердца калькулятор. Ты просто завидуешь! Завидуешь, что у меня есть настоящая жизнь! Муж, дети, дом! А у тебя что? Пустая квартира, работа и жирная жаба, которая тебя душит! Ты несчастная, никчемная женщина, и ты хочешь, чтобы все вокруг были такими же несчастными!
Ее слова, отточенные и ядовитые, должны были ранить. И они ранили. Но не так, как она рассчитывала. Они не попали в живое. Они ударили в броню, которая уже сформировалась за эти дни. Я смотрела на нее и видела не невестку, не мать моих племянников. Я видела главного интенданта в армии моего брата, того, кто считал трофеи и распределял ресурсы. И я была для нее испорченным ресурсом, который нужно было либо починить, либо выбросить с проклятиями.
В моей голове что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Это был звук лопнувшей струны, того последнего, что еще связывало меня с этим цирком.
Я медленно подняла руку, указывая на дверь.
— Всем вам. Выйти из моей квартиры. Сию же минуту.
— Ты нас выгоняешь? Родную кровь? В Новый год? — фальшиво ахнула Ира.
— Да. Выгоняю. У вас есть тридцать секунд, чтобы собраться и уйти. Иначе я беру телефон, набираю 102 и заявляю о незаконном вторжении в мое жилище, оскорблениях и попытке вымогательства денег. У вас, Сергей, есть судимости? У тебя, Ира, все чисто с кредитами? Хотите встретить Новый год в отделении? Я не шучу.
Я посмотрела на отца, который так и не поднялся с колен.
— Папа, встаньте и уйдите. Это последнее, что я вам говорю как дочь.
Они замерли. Гнев и истерика на их лицах сменились недоумением, а затем — холодным страхом. Они увидели, что я не боюсь. Что у меня нет больше страха перед их скандалами, перед разрывом, перед их мнением. И когда исчезает страх, исчезает и рычаг давления.
Сергей первым развернулся. Молча. Он грубо толкнул дверь плечом и вышел на лестничную площадку, не оглядываясь. Ира, шмыгнув носом и бросив на меня взгляд, полный немой ненависти, поспешила за ним.
Отец медленно, с хрустом в коленях, поднялся. Он посмотрел на меня. В его взгляде уже не было мольбы. Было пустое, ледяное отчуждение.
— Прощай, Алена, — хрипло сказал он и вышел.
Я закрыла дверь. Повернула ключ, щелкнула защелкой. Звук был громким и окончательным в тишине прихожей.
Я прислонилась спиной к холодной поверхности двери. В квартире пахло чужими духами, снегом и злобой. Где-то за стеной лифт поехал вниз, увозя их прочь.
И только тогда, в полной, оглушительной тишине, по моему лицу скатилась первая слеза. Не от жалости к ним. А по тому, что было когда-то. По тем людям, которых, как мне казалось, я знала. Они только что ушли за дверь, но похоронили я их давным-давно. Сегодня просто состоялись похороны.
Новый год я встретила в абсолютной тишине. Я выключила телевизор, чтобы не слышать ни боя курантов, ни праздничных шумов. Я сидела в темноте, смотрела в окно на вспышки чужих фейерверков и думала, что теперь мой мир разделен на «до» и «после». «До» — это когда я была частью системы под названием «семья», пусть и на неудобных для меня условиях. «После» — это тишина, пустота и странное, невесомое чувство свободы, которое пока больше походило на невесомость после взрыва.
Под бой курантов телефон все же вспыхнул один раз. Это была моя подруга детства, Катя, с которой мы редко виделись, но всегда поддерживали связь.
— Алён, привет. Я тут от нашей общей знакомой из соседнего подъезда кое-что услышала… Боже, что у вас там происходит? Про тебя уже легенды ходят, что ты всех родных на улицу выгнала в новогоднюю ночь, — в ее голосе не было осуждения, только тревога и любопытство.
Я коротко, без эмоций, объяснила суть.
— Ох… — протянула Катя после паузы. — Ну, они конечно дали жару… Но знаешь что? Молодец. Я бы, наверное, сломалась. А ты — отменила. Респект. Держись.
Этот короткий разговор стал той единственной ниточкой, связывавшей меня с внешним миром, который не осуждал меня сходу. Он дал крошечную, но важную опору: где-то есть люди, которые могут увидеть ситуацию иначе.
Первые дни января прошли в отрешенном спокойствии. Я гуляла по пустынным улицам, читала, пыталась вернуться к обычному ритму. Но в глубине души я знала — это затишье. Они не могли просто так отступить. Пятьдесят тысяч были для них серьезной потерей, а публичное унижение требовало сатисфакции. Если не получилось силой и шантажом, в ход должны были пойти другие инструменты.
И они пошли. Второго января, когда город еще спал после праздников, в моей квартире раздался звонок в домофон. Я посмотрела на экран — там стояли родители. Без Сергея, без Иры. Лица у обоих были не злые, а усталые и какие-то опустошенные. Я впустила их. Молча.
Они прошли в гостиную, сели на диван, не снимая пальто. Воздух стал густым и неловким. Отец положил на журнальный столик плотную серую папку-скоросшиватель.
— Это не наши идеи, — хрипло начал он, не глядя на меня. — Это Сергей с Ирой. Они настроены решительно. Ты их не знаешь, когда они злятся по-настоящему.
Мама, сидевшая, сгорбившись, лишь кивнула, уставившись в свои руки.
— Что это? — спросила я, не дотрагиваясь до папки.
— Они подали на тебя в суд, — проговорила мама, и голос ее дрогнул. — Нашли какого-то юриста, одногруппника Сергея. Говорят, дело пустяковое, ты даже в суд ходить не будешь, просто заплатишь.
Я медленно потянула к себе папку, открыла ее. Наверху лежала копия искового заявления в районный суд. Истцы — Сергей и Ирина. Ответчик — я. Цифры сразу бросились в глаза.
Требования о взыскании:
1. 50 000 руб. — убытки в виде невозвращенного задатка в ресторан «Империал».
2. 30 000 руб. — компенсация морального вреда несовершеннолетним детям истцов (по 15 000 на каждого), чьи законные ожидания праздника были грубо нарушены.
3. 20 000 руб. — расходы на альтернативную организацию праздника (аренда коттеджа в ночь на 1 января).
Итого: 100 000 (сто тысяч) рублей.
Основания были изложены витиеватым юридическим языком, но суть сводилась к одному: я, будучи в курсе договоренностей и зная о внесении значительной предоплаты, действуя умышленно, злонамеренно и противоправно, своими действиями (звонком в ресторан с представлением чужим именем) причинила истцам существенный материальный и моральный вред. В качестве доказательств упоминались «устная договоренность о спонсорстве», переписка в чате (вырванная из контекста) и, возможно, свидетельские показания.
Я читала, и у меня холодели кончики пальцев. Это была уже не истерика. Это была холодная, расчетливая атака. Они переводили семейный скандал в правовое поле, где я была одинокой женщиной против семейной пары с детьми. Образ «жадной сестры, разрушившей детский праздник» был бы для суда очень убедительным.
— Видишь? — сказал отец, когда я подняла на него взгляд. — Это уже не наши ссоры. Это серьезно. Суд, протоколы. Черная метка на всю жизнь. Испортишь себе всю биографию.
— И что вы хотите от меня? — спросила я, закрывая папку.
Мама оживилась, в ее глазах мелькнула искра старой, надежной манипуляции.
— Урегулируй это, доченька. Полюбовно. Отдай им эти сто тысяч. Мы с папой добавим, если нужно… И все. Они заберут иск. Все забудется. Мы снова будем семьей. Все наладится. Мы простим тебя.
Слово «простим» повисло в воздухе, тяжелое и абсурдное. Они, вымогавшие у меня двести тысяч, подавшие на меня в суд, — они меня «простят»?
Я отодвинула папку от себя, как отодвигают что-то ядовитое.
— Нет, — сказала я четко. — Я не буду ничего платить. И я не буду просить у вас прощения. Если они подали в суд — пусть подают. Я буду участвовать. И я буду защищаться.
— Ты с ума сошла! — вырвалось у отца. — Ты одна, а у них юрист! Они тебя в клочья порвут! Ты же не разбираешься в законах!
— Найму своего юриста, — ответила я, и сама удивилась спокойствию своего голоса.
— На какие деньги?! — почти закричала мама. — Ты же на все скупишься! Лучше отдай эти деньги им, чтобы закрыть вопрос!
Их логика была безупречной в своей извращенности: чтобы не платить сто тысяч по решению суда, я должна добровольно отдать им сто тысяч. Чтобы сохранить «семью», я должна капитулировать перед шантажом.
Я встала, давая понять, что разговор окончен.
— Передайте Сергею и Ире: свое решение я увидела. Жду повестки. И больше не приходите ко мне с такими миссиями.
Они ушли. Снова молча. Папка осталась лежать на столе, как официальное объявление войны.
Когда дверь закрылась, я опустилась на стул и долго смотрела на эту серую обложку. Страх был. Конечно, был. Я никогда не сталкивалась с судами. Но сильнее страха было другое чувство — острое, ясное чувство справедливости. Они считали, что закон на их стороне, потому что они — «семья», «родители», «пострадавшая сторона». Они играли на поле общественного мнения. Но я решила сыграть на поле фактов. И у меня, как вдруг осенило меня, уже было первое оружие. Эта самая папка. Подача в суд означала, что конфликт вышел из кухонных склок в официальное русло. А значит, и я могла действовать официально.
Я взяла телефон и сделала первый звонок. Не юристу еще. А в свой банк, чтобы запросить детализированную выписку по счетам за последние полгода. Нужно было понять, откуда вообще взялись те самые пятьдесят тысяч задатка. Если это были деньги родителей, как я подозревала, то картина «молодой семьи, обманутой жадной сестрой», начинала давать трещину.
Война вступила в новую фазу. Из семейной она превратилась в юридическую. И на этом поле мне предстояло научиться сражаться.
Серый скоросшиватель с иском лежал на моем столе, как неразорвавшийся снаряд. Теперь мне нужен был сапер. На следующий день я начала обзванивать юридические консультации. Первые три адвоката, специализировавшихся на семейных спорах, выслушав историю про «отмененный новогодний банкет», предлагали варианты мирового соглашения. «Судья, знаете ли, любит, когда семья мирится», «А дети-то тут при чем, вам же будет сложно доказать…» — их слова звучали как отголоски голосов моих родственников, только обернутые в профессиональный жаргон.
Четвертый адвокат, Елена Викторовна, оказалась женщиной лет пятидесяти с короткой седой стрижкой и внимательным, лишенным всякой сентиментальности взглядом. Она слушала, не перебивая, делая заметки на желтом блокноте. Когда я закончила, она отложила ручку и вздохнула.
— Вот чего я терпеть не могу, так это когда юриспруденцию привлекают для семейного террора. Сейчас разберемся. Первое и главное: не паникуйте. Их иск — это в большей степени попытка психологического давления. Суд не любит такие «эмоциональные» иски, особенно когда есть элементы вымогательства. Но будем готовиться к худшему. Нам нужно собрать доказательную базу. Они уже начали, а мы должны ответить ударом на удар.
Она открыла ноутбук.
— Расскажите по порядку. После скандала на «совете» был еще личный контакт? Звонки?
— Да, брат звонил, когда узнал об отмене. Орал, угрожал.
— Угрожал чем конкретно? Физической расправой? Судом? Разговор записывали?
— Нет… Я просто положила трубку.
Елена Викторовна покачала головой, но без осуждения.
— Понятно. Для будущего: как только начинается любой конфликт, который может дойти до суда, включайте диктофон. Сейчас это легко сделать с помощью приложения. Законность такой записи спорная, но в рамках гражданского процесса, если разговор касается вас лично, суд часто принимает их во внимание. Особенно если там есть угрозы или признаки вымогательства. Возможно, он позвонит еще. Будьте готовы.
Она была права. Вечером того же дня, словно почувствовав, что я начала действовать, позвонил Сергей. В его голосе уже не было истерики, лишь холодная, деловая злоба.
— Ну что, получила бумажку? Поняла, куда ввязалась? Еще есть шанс избежать позора. Отдаешь сотку — мы забираем иск.
Мои пальцы дрожали, но я сумела нажать кнопку записи на экране, как учила Елена Викторовна.
— Сергей, я не буду ничего тебе отдавать. Ты сам все устроил.
— Я устроил? — он засмеялся, коротко и зло. — Это ты, дура, все устроила. Ты думаешь, тебе кто-то в суде поверит? Одинокая истеричка против благополучной семьи с детьми? Судья тебя к стенке поставит. Я тебя по судам затаскаю, пока у тебя ни копейки не останется. Ты мне все вернешь, сука, с процентами! Ты мне всю жизнь испортила!
Запись длилась четыре минуты. Когда я отправила файл Елене Викторовне, она ответила коротко: «Отлично. Продолжайте в том же духе. Это — голосовая улика номер один».
Вторым фронтом стали свидетели. Елена Викторовна спросила, был ли кто-то, кто видел или слышал, как планировалось это «спонсорство». Я вспомнила Дениса, двоюродного брата, того самого, чье сообщение в чате быстро удалили. Я нашла его номер. Разговор был тяжелым.
— Лен, привет… — он смущенно кашлянул в трубку. — Я, честно, не хочу в это ввязываться. У меня свои проблемы.
— Денис, они подали на меня в суд. Ищут свидетелей против меня. Ты можешь стать свидетелем, который восстановит справедливость. Я помню, ты писал, что они «наглели». Ты слышал, как они это затеяли?
Он помолчал.
— Ну… я был у тети Люды как раз перед тем, как тебя вызвали. Они там, Сергей с Ирой, вовсю планировали. Говорили, типа, «на Аленку повесим, она одинокая, у нее денег куры не клюют, отболтается». А тетя Люда им поддакивала. Мне аж противно стало, я ушел.
— Денис, это очень важно. Ты бы согласился это рассказать в суде? Или хотя бы написать письменное объяснение?
— В суд… — он замялся. — Боюсь, они потом меня жить не дадут. Но объяснение… Ладно. Напишу. Только анонимно, пожалуйста. И ты никому, что от меня.
Я пообещала. На следующий день в моем почтовом ящике лежало распечатанное письмо без подписи, с детальным изложением того разговора. Елена Викторовна, прочитав, кивнула: «Это косвенное доказательство, но очень важное. Показывает умысел».
Самым неожиданным трофеем стали банковские выписки, которые я получила по почте. Я сразу отнесла их адвокату. Елена Викторовна, вооружившись маркером, быстро нашла нужную операцию.
— Смотрите, — она указала на строчку. — 15 декабря. Со счета вашего отца, Петра Ивановича, перевод 50 000 рублей на счет ресторана «Империал». Значит, задаток вносили не Сергей с Ирой на свои деньги, а ваши родители. Это меняет дело. Во-первых, они не сами несли убытки. Во-вторых, это подрывает их образ «пострадавшей молодой семьи, вложившей свои кровные». В-третьих, это ставит под вопрос их право вообще требовать с вас эти деньги — они их не теряли.
Мы сидели в ее кабинете, заваленном стопками дел, и по крупицам собирали нашу защиту. Елена Викторовна распечатала всю переписку из семейного чата, которую я сохранила. Мы выделили ключевые фразы: «станешь нашим кошельком», «ты обязана», «верни деньги», «судиться будем». Ни одного слова о договоре, о взаимных обязательствах. Только требования и оскорбления.
— Хорошо, — подвела итог адвокат, снимая очки. — У нас есть: 1) аудиозаписи с угрозами и признанием факта вымогательства; 2) свидетельские показания (пусть и анонимные) об умысле истцов; 3) финансовый документ, доказывающий, что ущерб понесли не они; 4) переписка, демонстрирующая характер отношений и отсутствие каких-либо договоренностей. Это сильная позиция. Теперь нужно грамотно все оформить и подготовить встречные ходатайства.
Она посмотрела на меня.
— Но готовьтесь к грязи. В суде они, скорее всего, попытаются играть на эмоциях: плачущие дети, несчастная мать, разбитые мечты. Их юрист будет давить на вашу «черствость», «эгоизм». Вам нужно будет сохранять ледяное спокойствие. Вы не злая сестра. Вы — женщина, которую пытались втянуть в финансовую аферу под видом семейной традиции, а когда она отказалась, начали травить и шантажировать. Запомните эту формулировку.
Я вышла из ее офиса с тяжелой папкой, уже нашей, полной документов и надежд. По пути домой я зашла в магазин и купила простую, но качественную диктофонную петличку. Больше я не была беззащитной целью. Я превращалась в крепость, стены которой складывались из параграфов, статей и аудиофайлов. Их главная ошибка была в том, что они считали меня слабой. Они думали, что я сломаюсь под давлением. Но они не учли, что у отчаяния, которое они мне подарили, есть и обратная сторона — абсолютная, безрассудная решимость. Им нужна была война. Что ж, теперь они ее получат. По всем правилам.
Здание районного суда встретило нас серым бетонным безразличием. Я шла рядом с Еленой Викторовной, крепко сжимая в руке папку с нашими документами. Каждый шаг по скрипучему линолеуму коридоров отдавался в висках глухим стуком. Меня охватывал не страх, а странная, почти отрешенная концентрация, как перед сложным экзаменом, который нужно сдать любой ценой.
Мы вошли в зал судебных заседаний. Он оказался небольшим, уставленным темным полированным деревом. За столом справа уже сидели Сергей и Ира. Они выглядели неожиданно спокойными и даже торжественными. Сергей был в новом костюме, Ира — в строгом платье, ее волосы были уложены с идеальной точностью. Рядом с ними — молодой человек в очках, их юрист, что-то оживленно им шептавший. Мои родители сидели позади, на скамье для публики. Мама опустила глаза, отец смотрел прямо перед собой. Они не посмотрели на меня.
Мы заняли свое место слева. Елена Викторовна разложила бумаги, кивнула мне ободряюще. В зале воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и редкими шагами за дверью.
— Встать, суд идет! — объявил секретарь.
В зал вошла судья — женщина средних лет с усталым, не терпящим глупостей лицом. Процедура началась с формальностей. Затем судья предоставила слово истцам. Их юрист, поднявшись, заговорил гладкими, натренированными фразами.
— Ваша честь, перед вами классический, к сожалению, случай черной неблагодарности и разрушения семейных уз. Мои доверители, образцовая молодая семья, желали создать для своих детей и родных сказочный праздник. Была достигнута устная договоренность с ответчиком, их родной сестрой, о совместной организации банкета, где она, как материально более обеспеченная сторона, брала на себя основную финансовую нагрузку. Доверяя ей, истцы внесли предоплату из своих сбережений…
— Объективности ради, — тихо, но четко вставила Елена Викторовна, — прошу занести в протокол, что вопрос о происхождении сбережений будет прояснен позднее.
Судья кивнула, сделав пометку. Юрист истцов слегка сбился с ритма, но продолжил.
— …Внеся предоплату. Однако ответчица, движимая внезапно проснувшейся скупостью и, возможно, завистью к благополучию брата, в последний момент злонамеренно саботировала мероприятие, нанеся истцам значительный материальный ущерб и, что еще страшнее, глубокую психологическую травму их несовершеннолетним детям. Мы просим суд взыскать с ответчицы понесенные убытки и компенсировать моральный вред, нанесенный семье.
Слово дали Сергею. Он встал, поправил галстук, и начал говорить голосом, полным искусственно сдержанного достоинства.
— Ваша честь, я до последнего не верил, что родная кровь может поступить так низко. Мы не просто потеряли деньги. Мы потеряли веру. Наши дети до сих пор спрашивают: «Почему тетя Алена нас разлюбила?» Мы не можем им этого объяснить.
Ира, в свою очередь, описала, как «плакали бедные малыши», как «рухнул целый мир детской веры в чудо». Это был чистый, отточенный спектакль. Я смотрела на них и не чувствовала ничего, кроме ледяного презрения.
— Ответчица и ее представитель, ваши пояснения, — сказала судья, обращаясь к нам.
Елена Викторовна поднялась. Ее голос был спокойным, сухим и невероятно убедительным.
— Ваша честь, то, что мы только что слышали, — мастерски поставленный водевиль, призванный скрыть простой факт: попытку грубого семейного вымогательства. Никакой устной договоренности о «финансовой нагрузке» не было. Было одностороннее решение семьи назначить мою доверительницу «кошельком» на сумму в двести тысяч рублей. Когда она отказалась финансировать чужое тщеславие, на нее обрушился шквал угроз, оскорблений и, как апофеоз, настоящий судебный рейдерский захват. Прошу приобщить к материалам дела доказательства.
Она стала выкладывать документы один за другим, как разоблачающие карты.
— Документ номер один: распечатка переписки в семейном чате, где истцы и их сторонники открыто называют мою доверительницу «кошельком», требуют денег и угрожают разрывом отношений. Ни о каком соглашении речи нет.
Юрист истцов попытался возразить, что переписка вырвана из контекста, но судья, пробежав глазами по листам, лишь хмуро подняла бровь.
— Документ номер два: банковская выписка, доказывающая, что предоплату в ресторан вносил не Сергей, а его отец, Петр Иванович. Таким образом, истцы финансово не пострадали. Их требование о возмещении убытков необоснованно.
Сергей резко дернулся на месте, Ира прошептала что-то своему адвокату. Тот покраснел.
— Документ номер три: письменные пояснения свидетеля, подтверждающего, что «спонсорство» было спланированной акцией давления на мою доверительницу.
— Свидетель не явился, ваша честь, его показания голословны! — выпалил юрист истцов.
— Он не явился из-за опасения мести со стороны истцов, что, впрочем, понятно, — парировала Елена Викторовна. — И, наконец, документ номер четыре, который я прошу приобщить и прослушать. Аудиозаписи телефонных разговоров ответчицы с истцом Сергеем.
В зале повисла абсолютная тишина. Судья дала разрешение. Елена Викторовна включила запись на ноутбуке, подключенном к колонкам.
Из динамиков полился знакомый мне, но теперь звучащий особенно мерзко в официальной обстановке, голос Сергея. Его крики: «Ты мне все вернешь, сука!», его угрозы: «Я тебя по судам затаскаю!», его слова: «Ты думаешь, тебе кто-то поверит? Одинокая истеричка против семьи с детьми?».
Лицо Сергея под маской спокойствия начало медленно обваливаться. Он побледнел. Ира схватилась за рукав его пиджака. Их юрист беспомощно потер переносицу. В зале было слышно, как мама за моей спиной тихо всхлипнула.
Когда запись закончилась, наступила гробовая тишина. Судья откинулась в кресле, сложив руки.
— У истцов есть вопросы по существу представленных доказательств? Возражения?
Их юрист что-то забормотал про «частную жизнь» и «провокацию», но звучало это жалко и неубедительно.
Затем слово дали мне. Я встала. Голос не дрогнул.
— Ваша честь. Я не хотела этого суда. Я лишь отказалась оплачивать праздник, который мне навязали. Я отказалась быть дойной коровой для своей же семьи. Все, что я сделала после, — защищалась. От шантажа, от оскорблений, от вот этой… — я обвела взглядом Сергея и Иру, — вот этой лживой игры в несчастную семью. Они требуют с меня деньги за свой же замысел. У меня больше нет к ним вопросов. Только просьба — прекратить этот цирк.
Судья удалилась в совещательную комнату. Минуты ожидания тянулись как часы. Сергей и Ира сидели, не глядя ни на кого. Их адвокат что-то быстро писал в блокноте. Елена Викторовна тихо сказала мне: «Все хорошо. Держалась отлично».
Когда судья вернулась, в зале все замерли.
— Резолютивная часть решения, — начала она, и ее монотонный голос звучал как приговор. — Изучив материалы дела, заслушав стороны, суд приходит к следующему. Факт внесения предоплаты отцом истцов, а не ими самими, установлен. Факт отказа ответчицы финансировать мероприятие подтвержден. Однако судом не установлено наличие каких-либо значимых договоренностей между сторонами, обязывающих ответчицу нести расходы. Действия ответчицы, хотя и привели к негативным последствиям для истцов, не являются противоправными в рамках рассматриваемых гражданско-правовых отношений. Требования о компенсации морального вреда, учитывая характер представленных аудиодоказательств с угрозами и оскорблениями в адрес ответчицы со стороны истца Сергея, суд находит необоснованными. На основании изложенного, руководствуясь статьями ГПК РФ, суд решил: в удовлетворении исковых требований Сергея и Ирины к Алене — отказать полностью. Расходы по уплате государственной пошлины возложить на истцов.
Это был не просто проигрыш. Это был разгром. Их красивый фасад рухнул, обнажив гнилую подноготную вымогательства и лжи.
Мы вышли из зала первыми. В коридоре, у выхода, нас догнали родители. Отец остановился передо мной. Его лицо было старым и пустым.
— Довольна? — прохрипел он. — Ты доказала, что умнее всех. Ты своей правоты добилась. Поздравляю. У тебя больше нет семьи. Ни брата, ни нас. Ты одна.
Я посмотрела ему прямо в глаза. В них не было ни капли отца, которого я помнила из детства. Только чужой, озлобленный старик.
— Папа, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все. — У меня не было семьи с того момента, когда вы все собрались и решили назначить меня своим кошельком. Вы просто сегодня поставили на этом официальную точку. С новым годом вас.
Я развернулась и пошла по длинному коридору к выходу на улицу. Елена Викторовна шла рядом, что-то говоря про возможные апелляции, но я почти не слышала. За спиной оставался не просто суд. Оставалась пропасть. Пройденная, преодоленная, но все же пропасть.
Я вышла на холодный воздух и глубоко вдохнула. Это не был вздох облегчения. Это был первый глоток воздуха новой, трудной, но своей жизни. Жизни, в которой я больше не была «кошельком», «эгоисткой» или «плохой дочерью». Я была просто собой. Свободной. Одинокой. Но свободной. И это было главное.