Николай Петрович не любил гостей. Его дом на окраине поселка всегда стоял особняком, скрытый за высоким забором из потемневшего штакетника. В свои шестьдесят пять он ценил только две вещи: порядок и тишину. Тишину в его доме нарушало лишь мерное тиканье десятков настенных часов — он чинил их для всей округи.
В тот вечер дождь лил стеной. Стук в дверь был робким, едва слышным сквозь шум воды. Николай Петрович поморщился, отложил пинцет и, шаркая тапочками, пошел открывать.
На пороге стояла девчонка. Совсем молодая, в мокром насквозь плаще. В руках она прижимала к себе сверток, завернутый в одеяло.
— Простите... — губы у неё посинели от холода. — У нас машина заглохла... прямо у леса. Телефон сел. Можно... можно хоть кипятку? Ребёнок замерз.
Николай Петрович глянул через её плечо. У калитки темнел силуэт старенькой «девятки».
— Заходи, — буркнул он, пропуская её в тепло. — Не на пороге же стоять.
В свертке оказался мальчишка лет трех. Он спал, смешно надув губы, и, казалось, даже не заметил ливня. Девушка, назвавшаяся Аней, дрожащими руками развязывала мокрые шнурки.
— Чайник на плите, — Николай кивнул на кухню. — Я сейчас посмотрю, что там с машиной.
— Не надо, ночь же, — испугалась она.
— Иди грейся.
Он вернулся через полчаса, мокрый и злой.
— Ремень ГРМ порвало. И аккумулятор сдох. До утра никуда вы не уедете.
Аня сидела на табуретке, обхватив чашку обеими руками. При этих словах она опустила голову, словно ждала удара.
— Нам нечем заплатить за ночлег, — тихо сказала она. — У меня только двести рублей на карте.
— Я с тебя денег просил? — нахмурился старик. — Вон диван в зале. Спите. Утром решим.
Николай Петрович долго не мог уснуть. Ворочался, слушая, как за стенкой тихо сопит ребенок. Он отвык от звуков живого присутствия. Десять лет назад, когда не стало жены, он, кажется, сам превратился в один из своих механизмов — ходил, ел и спал по расписанию, без лишних эмоций.
Утром его разбудил запах. Забытый, теплый запах оладий.
На кухне Аня ловко переворачивала тесто на сковороде. Мальчишка, уже проснувшийся, сидел на полу и завороженно смотрел на ходики с кукушкой.
— Доброе утро, — улыбнулась Аня виновато. — Я тут... муку нашла и кефир старый. Не пропадать же? Вы не сердитесь?
Николай Петрович молча сел за стол. Оладьи были пышные, с золотистой корочкой. Точно такие пекла его жена Вера.
— Вкусно, — только и сказал он.
— Дядя Коля! — вдруг звонко сказал мальчик, тыча пальцем в часы. — Ку-ку!
Весь день Николай возился с машиной. Аня не сидела без дела: вымыла окна, до которых у старика не доходили руки, перебрала посуду, даже прополола клумбу у крыльца, заросшую снытью.
К вечеру «девятка» завелась.
— Ну вот, — Николай вытер руки ветошью. — Готово.
Аня стояла у капота, теребя край кофты.
— Спасибо вам. Вы нас спасли.
Она замешкалась. Было видно: ей некуда ехать.
— Куда путь держите-то? — спросил он, закуривая.
— В город. К подруге, — она отвела взгляд. — Если пустит. С мужем мы... развелись. Точнее, он выставил. Сказал, устал от криков сына.
Николай Петрович посмотрел на мальчонку, который гонял по двору рыжего соседского кота.
— И работы, поди, нет?
— Найду. Я повар, — она вскинула подбородок, стараясь казаться сильной. — Руки есть, не пропадем.
Николай затушил сигарету. В доме снова станет тихо. Идеально чисто и тихо. Только тиканье часов. От этой мысли вдруг стало холодно и тоскливо, как вчера под дождем.
— Слушай, Анна, — он кашлянул. — В поселке, в пекарне, сменщица нужна. Тетка Зина жаловалась, что спина болит, не справляется. Жилье тут дешевле, чем в городе.
Аня замерла.
— А жить где? Снимать мне не на что пока.
— Дом большой, — буркнул он, глядя в сторону. — Две комнаты пустуют. Мне одному много. Будешь готовить... оладьи эти свои. И за садом приглядывать. А то я с железками совсем одичал.
— Вы серьезно? — у неё на глаза навернулись слезы.
— Я слов на ветер не бросаю. Оставайся. Внуков у меня нет, а Пашка твой... смышленый парень. Научу его в механизмах разбираться.
Прошло полгода.
Дом Николая Петровича изменился. На окнах появились занавески с цветами, на крыльце — коврик. Тишину теперь нарушал топот маленьких ног и запах пирогов, который разносился на всю улицу.
Как-то вечером Николай сидел в своей мастерской, перебирал старый будильник. Дверь скрипнула. Вошел Пашка, теперь уже румяный, в теплом свитере, связанном Аней.
— Деда Коля, — он протянул сломанную машинку. — Починишь?
Николай отложил будильник, взял игрушку.
— Починим, Павел. Всё починим.
В дверях стояла Аня с подносом чая. Она смотрела на них и улыбалась той самой спокойной улыбкой человека, который наконец-то нашел свой причал.
Николай Петрович посмотрел на них и понял: самые точные часы — это сердце. И если оно стоит, никакая пружина не поможет. А его сердце — пошло.
— Садитесь чай пить, — сказала Аня. — С малиной заварила.
— Иду, дочка, — ответил он. И впервые за много лет это слово прозвучало не с тоской, а с надеждой.