На кухне пахло свежевымытым полом, запечённой уткой с яблоками и тревогой. Той самой, что тонкой плёнкой покрывает всё вокруг перед приездом важных и не очень желанных гостей. Мария вытерла руки о фартук и в последний раз окинула взглядом стол. Всё ли на месте? Салаты, закуски, хороший фарфор, доставшийся от бабушки Алексея. И два хрустальных бокала для вина, которые она купила сегодня в магазине у метро, долго выбирая между «слишком дорогими» и «подозрительно дешёвыми». Остановилась на средних. И теперь уже знала, что это была ошибка. Людмила Петровна либо заметит марку и покривится: «Нашли, на чем экономить», либо, что хуже, не заметит и решит, что это дешёвка. Проигрышный вариант.
Звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Сердце ёкнуло — слишком рано. Гости должны были подъехать через час. Она сняла фартук, поправила прядь волос и пошла открывать.
В прихожей стоял Алексей, её муж. Он снимал пальто, и его лицо было озабоченным, даже усталым. Он работал в семейной фирме, которой заправлял его брат Игорь, и последнее время это «семейное» становилось для него всё тяжелее.
— Ты уже? Я думала, ты с мамой… — начала Мария.
—Мама задерживается, — отрезал Алексей, проходя на кухню и сразу открывая холодильник в поисках воды. — У неё опять встреча с этим её нотариусом, Рудольфом Станиславовичем.
—Опять? — не удержалась Мария. — По поводу дедушкиных документов?
—А по-твоему, по какому ещё? — в голосе Алексея прозвучала нехарактерная резкость. Он отхлебал воды прямо из бутылки. — Говорит, пора думать о наследстве, пока отец в ясном уме. Что состояние нужно делить правильно, а то «чужие руки всё растащат».
Он посмотрел на Марию, и в его взгляде было что-то тяжёлое, что он не договаривал. Фраза «чужие руки» повисла в воздухе между ними, липкая и ядовитая. Мария отвела глаза к окну, где начинал накрапывать осенний дождь.
— Может… может, не надо сегодня за столом об этом? Не та атмосфера, — тихо сказала она, проверяя, не пригорели ли яблоки в утке. — Юбилей всё-таки. Пятьдесят пять лет. Хочется просто хорошо провести вечер.
— Ты что, против того, чтобы у деда всё было в порядке? — Алексей поставил бутылку со стуком. — Чтобы мама помогла всё грамотно оформить?
— Я не против порядка, Алёш. Я против того, как она об этом говорит. Как будто мы все тут только и ждём, когда он… — Мария не договорила, с силой закрыв духовку. — И при чём тут я? Почему каждый раз в её словах про «чужих» мне кажется, она смотрит прямо на меня?
Алексей вздохнул, и раздражение в нём сменилось привычной усталой покорностью.
—Не выдумывай. У неё характер такой. Она просто переживает за отца. И за семейное.
— Семейное, — без выражения повторила Мария. Она больше не хотела спорить. Споры с мужем накануне приезда его матери всегда заканчивались одним — его молчаливым отступлением и её чувством вины. Вины за то, что она «не понимает», «напрягает», «создаёт проблемы».
Она уже собралась вернуться к готовке, когда в квартире раздался звонок стационарного телефона. Редкий, пронзительный звук в эпоху мобильных. Звонил телефон в гостиной, старый аппарат с диском, оставшийся от деда. Его номер знали только самые близкие.
Алексей двинулся было к нему, но Мария оказалась быстрее.
—Алло?
—Машенька? — в трубке послышался голос, тихий, с хрипотцой, но тёплый и живой. Это был Николай Иванович, дед Алексея.
—Николай Иванович! Здравствуйте! Всё в порядке? — у Марии непроизвольно зазвучали в голосе забота и облегчение.
—В порядке, в порядке, пылинки только что сдул, — он мягко засмеялся. — Ты не беспокойся. Просто хотел услышать голос. У вас там, говорят, сегодня сбор?
—Да, Людмила Петровна юбилей отмечает. Вы бы с нами…
—Ой, нет, детка, спасибо. Мои посиделки у меня давно прошли, — он отмахнулся, и в его голосе снова появилась знакомая Марии грусть. Потом спросил, переменив тему: — А как наша Анечка? Горло не беспокоит?
—Спасибо, всё хорошо, в сад ходит. Уже стишок к утреннику учит.
—Молодец. Скажи ей, что дедуля новую книжку припас, с картинками. Как будет возможность — привезите её, чаю попьём. А то здесь тихо… очень тихо.
Мария почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Этот старый, одинокий человек в большой пустой квартире был одним из немногих в этой семье, кто относился к ней и Ане не как к «довеску», а по-человечески.
—Обязательно привезём. На следующей неделе.
—Хорошо. Ну ладно, не буду отвлекать. Хлопот у тебя и так, наверное, по горло. Ты у нас одна такая трудяга, Машенька. Одна… — он сделал паузу, и его следующий вопрос прозвучал как-то очень осторожно: — Алёша дома?
—Да, вот он, рядом.
—Ну и ладно. Не нужно его. Ты береги себя, слышишь? И Анечку. Не смотри, что некоторые… громко топают. Главное — чистое сердце. У тебя оно такое. Редкое.
Мария не успела ничего ответить, он уже повесил трубку. Она стояла, прижимая к уху гудящую трубку, пытаясь осмыслить эти странные, проникновенные слова. «Чистое сердце… Редкое». От этого стало и тепло, и как-то не по себе.
Она обернулась, чтобы передать телефон Алексею, и замерла. В дверном проёме прихожей, в пальто и с каплями дождя на капюшоне, стояла Людмила Петровна. Она не звонила в дверь. У неё была своя ключ от квартиры сына. Сколько она стояла там и слушала? Судя по ледяному, каменному выражению её лица, которое не смягчила даже натянутая улыбка, — слышала она достаточно.
— Мама! Ты уже… — начал Алексей.
—Входила тихо, чтобы не мешать, — голос свекрови был сладким, как сироп, но глаза оставались холодными. Она не сводила их с Марии. — Бедная моя, на тебя все хлопоты. И телефонные разговоры с моим отцом тоже. Он, наверное, опять жаловался на одиночество? Просил приехать?
— Нет… просто справился о здоровье, — смущённо сказала Мария, кладя трубку на место.
—Как мило с его стороны, — протянула Людмила Петровна, снимая пальто и неспешно разглядывая стол. Её взгляд скользнул по бокалам, задержался на секунду, но она промолчала. Потом повернулась к сыну. — Алёш, покажи мне, пожалуйста, тот новый принтер в кабинете. У меня к тебе деловой вопрос по документам. На минуточку.
Она взяла Алексея под руку и увела вглубь квартиры, оставив Марию одну на кухне с запахом готовящейся утки и щемящим чувством, что этот «обычный вечер» уже пошёл не по плану. А самое страшное было ещё впереди. И хранилось оно в конверте в сумке нотариуса, который сейчас, наверное, уже парковал машину у их подъезда.
Стол ломился от угощений, но атмосфера в гостиной была густой и тяжёлой, как перед грозой. Аромат жареного гуся смешивался с запахом дорогих духов свекрови, Людмилы Петровны, и лёгким, едва уловимым запахом нервного пота.
Мария, затаив дыхание, наблюдала, как свекровь неспешно обводила взглядом гостей. В её руке бокал с дорогим бордо, который Мария купила, предвкушая эти самые укоры. «Пить такое должны в подобающей обстановке, а не на кухне», — как будто звучало в её голове.
– Дорогие друзья, семья, – голос Людмилы Петровны прозвучал бархатисто, но Марию от него бросило в холод. – Спасибо, что собрались в этот семейный вечер. Мы стали редко видеться. Все в заботах, все в делах.
Она сделала небольшую паузу, дав собравшимся кивнуть в знак согласия.
– Семья – это наша крепость. Наша опора. И в этой крепости каждый камень должен быть на своём месте, – её взгляд, скользнув мимо Марии, упал на сидевшего в конце стола супруга, молчаливого и скучного дядю Валеру. – Каждый должен вносить свой вклад. Не только брать, но и отдавать. Любовь, заботу, уважение к традициям.
Алексей под столом потрогал Марину руку, пытаясь успокоить. Она не отвечала на прикосновение, вся превратившись в слух.
– Вот, например, – Людмила Петровна внезапно улыбнулась, но глаза её оставались холодными. – Когда в семью входит новый человек, это всегда испытание. Испытание на прочность. Хочется верить, что человек этот идёт с открытым сердцем, а не с протянутой рукой.
В комнате стало тихо. Звякнула ложка о тарелку, и кто-то смущённо откашлялся.
– Мы все стараемся помочь, принять, поддержать. Особенно если у нового члена семьи… есть обременения, – слово было произнесено с такой сладкой язвительностью, что у Марии похолодели кончики пальцев. Она машинально обняла за плечи сидевшую рядом Аню, которая с интересом разглядывала оливку в своём бокале с соком.
– Я, конечно, о ребёнке, – уточнила свекровь, сделав глоток вина. – О детях нужно заботиться. Но забота должна быть разумной. Нельзя удовлетворять каждый каприз, тратя на это… ресурсы семьи. Особенно когда эти ресурсы могут понадобиться тем, кто закладывал фундамент этой самой семьи.
– Мам, – тихо, но твёрдо начал Алексей. – Может, хватит?
– Что, сынок? Я просто говорю о семейных ценностях, – Людмила Петровна широко открыла глаза, изображая невинность. – Вот, к примеру, дорогой логопедический центр для Анечки. Конечно, девочке нужно развитие. Но разве нельзя было найти вариант попроще? Или, может, заниматься с ней самой? Вместо того чтобы бездумно выкидывать деньги, которые мой отец, между прочим, зарабатывал потом и кровью.
Теперь все смотрели на Марию. Её лицо горело, в висках стучало. Она видела, как брат Алексея, Игорь, прикрыл рот рукой, скрывая усмешку. Его жена, Ольга, смотрела в тарелку с преувеличенным вниманием.
– Эти деньги могли бы пойти на лечение папы, – голос свекрови внезапно дрогнул, но Мария уже понимала, что это театр. – Он ведь совсем сдал в последнее время. А мы тут тратимся на какие-то сверхметодики…
– Я платила за центр со своей зарплаты, Людмила Петровна, – выдохнула Мария, и её собственный голос показался ей чужим и слишком громким в этой тишине.
– Со своей? – свекровь изобразила удивление. – Милая, а чья это зарплата платит за квартиру, за коммуналку, за эту еду? В семье всё общее. И если ты вкладываешь в одно, значит, забираешь у другого. У семьи. У мужа. У его деда.
В этот момент раздался резкий, пронзительный звонок мобильного телефона. Все вздрогнули. Звонил телефон Алексея.
Он посмотрел на экран и побледнел.
– Это… из больницы, где дед, – произнёс он, и рука его дрогнула.
В комнате повисла мёртвая тишина. Алексей медленно поднёс трубку к уху.
– Алло? Да, это я. Что?.. Когда?.. Спасибо… – его голос сорвался на последнем слове. Он опустил руку с телефоном, и прибор со стуком упал на паркет. Он смотрел в пространство широко открытыми, невидящими глазами.
– Алёш? – тихо спросила Людмила Петровна, и в её голосе впервые за вечер прозвучала неподдельная тревога.
– Дед… – Алексей сглотнул. – У деда был обширный инсульт. Час назад. Его… его не стало.
Раздался крик. Людмила Петровна, как подкошенная, рухнула на стул, зажимая рот ладонями. Потом её тело затряслось от беззвучных рыданий. Все засуетились. Игорь вскочил, чтобы подбежать к матери. Ольга ахнула. Общий гул смятения и ужаса заполнил комнату.
И вдруг Людмила Петровна вскочила. Слёзы текли по её лицу, но глаза горели чистым, незамутнённым ненавистью огнём. Она вытянула руку и указала дрожащим пальцем прямо на Марию.
– Ты! – её голос был хриплым, рвущимся. – Это из-за тебя! Он из-за тебя переживал! Из-за твоих интриг, из-за твоего настраивания его против семьи! Ты свела его в могилу своими попытками выудить деньги! Ты его убийца!
Мария отшатнулась, словно от удара. Она не могла вымолвить ни слова. Аня, испуганная криками, прижалась к ней и тихо заплакала.
– Людмила, успокойся, это ни к чему, – раздался спокойный, твёрдый мужской голос.
Все обернулись. Говорил один из гостей, сидевший почти незаметно в углу, – пожилой, седовласый мужчина в очках. Сергей Петрович, старый друг покойного деда и, как все знали, адвокат.
– Не говори мне, что успокоиться! – закричала свекровь. – Она…
– Николай Иванович был тяжело болен, и все мы это знали, – перебил её адвокат, не повышая тона. Его слова, сказанные тихо, имели странный вес и заставили всех замолчать. – Винить кого-либо безосновательно – не по-христиански и не по-человечески.
Он вздохнул, снял очки и медленно протёр их платком.
– Поскольку события приняли такой оборот, считаю нужным сообщить, – он посмотрел на Алексея, а затем на Марию, – что Николай Иванович около месяца назад составил новое завещание у нотариуса. Он передал заверенную копию мне на хранение. Оглашение назначено на послезавтра, в десять утра, в нотариальной конторе на Лесной, восемнадцать. Присутствие всех заинтересованных лиц обязательно.
Он надел очки, и его взгляд снова стал непроницаемым.
– На сегодня, думаю, всё. Соболезную вашей утрате.
Сказав это, Сергей Петрович кивком попрощался с хозяевами и неторопливо вышел из гостиной, оставив за собой гробовое молчание, теперь уже полное нового, леденящего душу ожидания.
Людмила Петровна медленно опустилась на стул, не сводя с Марии взгляда, в котором смешались скорбь, ярость и безудержная жадность. Барьер приличий был окончательно разрушен. Война была объявлена. И началась она со слова «завещание», которое теперь висело в воздухе тяжёлой, неотвратимой угрозой для каждого.
Моросил осенний дождь. Тёмные капли медленно стекали по стёклам машины, за которыми проплывали серые фасады домов. Мария молча смотрела в окно, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Рядом за рулём сидел Алексей. С того вечера они почти не разговаривали. Между ними висела тяжёлая, ледяная стена молчания, и слова свекрови – «Ты его убийца» – казалось, отпечатались прямо на ней.
– Ты ничего не знала? – внезапно спросил Алексей, не поворачивая головы. Его голос был хриплым от бессонной ночи.
–О чём? – тихо отозвалась Мария.
–О завещании. О том, что дед что-то затеял.
–Нет. Ничего.
Она сказала правду. Николай Иванович, дед, всегда был с ней добр, даже ласков. Он любил возиться с Аней, приносил ей книги, а Марии – коробки с дорогим чаем. «Пей, Машенька, силы береги, ты у нас одна такая трудяга», – говорил он. Но о деньгах, о наследстве – ни намёка. Теперь она понимала, что его доброта, возможно, была для семьи Людмилы Петровны как красная тряпка.
Алексей ничего не ответил, лишь сильнее сжал руль. Он не знал, кому верить. Кровь звала его на сторону матери, но разум и что-то внутри отказывались верить в чудовищный образ жены-интриганки, который рисовала Людмила Петровна.
Машина остановилась у непримечательного офисного здания. Подъезжали и другие автомобили. Мария увидела, как Игорь помогал выйти из такси своей матери. Людмила Петровна, вся в чёрном, держалась с подчёркнуто скорбным и в то же время царственным видом, будто шла не на оглашение завещания, а на коронацию. Её взгляд, встретившись с Марииным, стал острым, как отточенный клинок.
Кабинет нотариуса был тихим, пахло бумагой, деревом и старой пылью. За массивным столом сидела немолодая женщина с строгим, непроницаемым лицом. Сергей Петрович, адвокат, уже был здесь. Он кивком поприветствовал всех, но в его глазах не было тепла – только профессиональная сосредоточенность. В комнате собрались все: Людмила Петровна, Алексей, Мария, Игорь с женой, а также дальняя родственница, тётя Валя, которую, видимо, пригласили в качестве свидетеля со стороны семьи.
– Прошу всех занять места, – сухо сказала нотариус. – Мы приступаем к оглашению закрытого завещания гражданина Николая Ивановича Круглова, составленного и заверенного мною двадцать седьмого сентября.
В комнате стало так тихо, что был слышен лишь шелест бумаги, которую нотариус извлекла из конверта. Мария невольно сжала руки в замок, чтобы они не тряслись. Алексей сидел, ссутулившись, уставившись в пол. Людмила Петровна выпрямила спину, её взгляд был прикован к губам нотариуса.
Но прежде чем начать читать юридические пункты, нотариус, немного помедлив, произнесла:
– Наследодатель сопроводил документ небольшим предисловием. Цитирую: «Распределяя своё имущество, я, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, руководствуюсь не голосом крови, а голосом сердца. За долгие годы я научился отличать искреннюю заботу от расчёта. Только один человек в последнее время приходил ко мне не за советами, как приумножить состояние, а с пирогами, новыми книжками для ребёнка и простым человеческим теплом. Только один ребёнок звал меня просто «дедулей», а не «богатым дедулей». Свою последнюю волю излагаю ниже».
Людмила Петровна резко выдохнула, её лицо побелело. Игорь ехидно усмехнулся, но в его глазах мелькнула тревога.
Нотариус откашлялась и начала читать основной текст. Сначала шли мелкие, символические отказы: коллекция марок – внуку Алексею, набор столового серебра – дочери Людмиле, старый охотничий трофей – внуку Игорю. Каждое такое упоминание было как пощёчина. Лицо Людмилы Петровны искажалось всё сильнее.
Затем нотариус сделала паузу и, чуть повысив голос, прочла:
– Всё остальное моё имущество, а именно: квартиру по адресу улица Садовая, дом 15, кв. 42, дачный земельный участок с домом в садоводстве «Заря», автомобиль Toyota Camry, а также все денежные средства, хранящиеся на моих счетах в банках, иные ценные бумаги и активы – завещаю своей любимой внучке Анне Мариной Кругловой.
Мария услышала, как будто из-под воды. Звук ударил в уши, но смысл не доходил.
Нотариус продолжила:
– До достижения Анной совершеннолетия единоличным опекуном над ней и всем указанным имуществом, с правом управления им в интересах ребёнка, назначаю её мать, Марину Сергеевну Круглову. Любые сделки с недвижимостью и крупными активами должны совершаться исключительно с разрешения органов опеки и попечительства. На Марину Сергеевну также возлагается обязанность обеспечить достойное образование и воспитание Анны.
В комнате разразилась тишина, более оглушительная, чем любой крик. Длилась она, может быть, две секунды.
Потом Людмила Петровна вскочила с таким грохотом, что её стул упал на пол.
– ЭТО ПОДЛОГ! – закричала она, её голос сорвался на визг. – Он был не в себе! Его ввели в заблуждение! Она его обдурила, обколола таблетками! Я требую медицинскую экспертизу!
Она трясущейся рукой указывала на Марию, которая сидела, окаменев, не в силах пошевелиться. В голове гудело: «Ане… всё… почему?..».
– Мама, успокойся! – попытался вступить Алексей, но его голос был слабым, потерянным.
– Молчи! – обернулась к нему мать, её глаза были безумны. – Ты что, тоже купился на эту игру в доброту? Она годами к этому шла! Втиралась в доверие к больному старику!
Игорь уже поднялся, его циничная усмешка сменилась деловой хваткой.
– Спокойно, мам. Всё поправимо. Нотариус, мы подаём официальное заявление о несогласии с завещанием. Мы начнём процесс о признании Николая Ивановича недееспособным на момент подписания. У нас есть свидетели, которые подтвердят его неадекватность.
– Граждане, прошу соблюдать порядок, – холодно сказала нотариус. – Завещание составлено с соблюдением всех норм, заверено мною и двумя свидетелями, не заинтересованными в наследстве. В моём присутствии наследодатель был полностью адекватен. Что касается оспаривания – это ваше право. Все документы готовы.
Тут в разговор впервые мягко, но властно вмешался Сергей Петрович:
– Людмила Петровна, Игорь, ваши эмоции понятны. Но я, как душеприказчик, назначенный Николаем Ивановичем, обязан предупредить. Любая попытка оспорить завещание без железных оснований будет рассматриваться как противоправное давление на наследника и её законного представителя. У меня есть инструкции защищать волю покойного всеми законными способами.
Он посмотрел на Марию, которая наконец подняла на него глаза, полные смятения и ужаса.
– Марина Сергеевна, вам и Анне будут переданы все документы. Мои контакты. Вы не одни.
Эти слова, казалось, вернули Людмилу Петровну к ярости.
– А, так вы заодно! – прошипела она, окидывая адвоката и Марию одним уничтожающим взглядом. – Всё ясно. Сговорились. Ну ничего, мы посмотрим, кто кого. В суде разберёмся. И с опекой тоже. Посмотрим, как ты, – она снова ткнула пальцем в сторону Марии, – неработающая мамочка, будешь управлять миллионами. Уверена, органы опеки будут в восторге.
Она резко развернулась и, не глядя ни на кого, пошла к выходу, громко хлопнув дверью. Игорь бросил на Марию взгляд, полный холодного презрения, и пошёл за матерью.
Алексей остался сидеть. Он медленно поднял голову и посмотрел на жену. В его глазах не было ненависти. Там было что-то худшее: глубокое, тоскливое непонимание и подозрение.
– Маша… – он произнёс её имя так тихо, что она еле расслышала. – Ты правда… ничего не знала?
В его голосе была мольба. Мольба сказать «нет» и разрушить этот кошмар. Но Мария могла только беззвучно покачать головой, потому что слова застряли у неё в горле комом. Она и сама не знала. Не знала ничего.
Он долго смотрел на неё, потом медленно встал и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета, оставив её одну посреди враждебного теперь мира, с грузом чужого наследства на хрупких плечах и с леденящим душу пониманием: мирная жизнь кончилась. Началась война, где её дочь стала самым ценным и самым уязвимым трофеем.
Тишина в квартире после оглашения завещания была особенной — густой, тяжёлой, как вата, пропитанная невысказанными обвинениями. Мария уложила взволнованную и непривычно тихую Аню спать. Девочка, чувствуя напряжение, цеплялась за маму и шептала: «Мама, а почему бабушка Люда так кричала на тебя?» — «Всё хорошо, солнышко, взрослые иногда ссорятся», — отвечала Мария, и эти слова отдавались в её собственной душе горькой ложью.
В гостиной горел только один торшер, отбрасывая длинные, искажённые тени. Мария сидела на краю дивана, обхватив руками колени, и смотрела в одну точку на ковре. В голове крутились обрывки фраз: «всё состояние… внучке Анне… опекун Марина Сергеевна…». Это было нереально. Как сон. Но холодный голос нотариуса и искажённое яростью лицо свекрови не оставляли сомнений — сон этот был кошмарным и наяву.
Зазвучал ключ в замке. Вошёл Алексей. Он не смотрел на неё, прошёл в прихожую, снял пальто и долго возился с вешалкой, будто это было самое важное дело в мире. Потом прошёл на кухню. Мария слышала, как он наливает себе воду. Он не предложил ей. Ранее немыслимая мелочь сейчас резанула, как ножом.
Он вернулся в гостиную и сел в кресло напротив, отгородившись от неё журнальным столиком. Его лицо было серым от усталости и внутренней борьбы.
– Ну? – наконец произнёс он, глядя не на неё, а куда-то в пространство за её спиной.
– Что «ну»? – тихо спросила Мария. Ей не хотелось начинать этот разговор. Ей хотелось, чтобы он сам всё понял.
– Как ты объяснишь то, что произошло? – его голос был ровным, без эмоций, и это было страшнее крика.
– Я ничего не могу объяснить, Алёш. Я в шоке так же, как и ты. Дед никогда… Он никогда об этом не заговаривал.
– Никогда? – Алексей медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах стояла тяжёлая, неподъёмная усталость. – А частые чаепития у него? А то, что ты последний год ездила к нему чуть ли не каждую неделю? С пирогами, говоришь. Удобно. С пирогом в одной руке, а в другой, получается, перо для подписи завещания.
Мария почувствовала, как по её спине пробежали мурашки.
– Ты что хочешь сказать? Что я его как-то обрабатывала? Уговаривала? Он был умнее и сильнее всех нас вместе взятых, и ты это прекрасно знаешь!
– Знаю, – кивнул Алексей. – Поэтому я и не понимаю. Он был прагматиком до мозга костей. И вдруг — такой эмоциональный порыв. Всё — чужой девочке. Всё. Даже не нам с тобой, а прямо ей. Минуя нас. Минуя маму. Это не просто жест. Это… послание. Мне, маме, Игорю. А тебя он сделал исполнительницей своей воли. Почему?
В его голосе прозвучала настоящая, неподдельная боль. Боль сына, которого отец в последнем слове будто бы вычеркнул из жизни.
– Я не знаю почему, — честно сказала Мария, и голос её дрогнул. — Может быть… может быть, он просто видел, как мы с Аней живём. Как мы одни. И хотел нас обеспечить. А вас… он считал вас уже устроенными.
– Один? – Алексей горько усмехнулся. – Ты что, за мужа меня не считаешь? Я тебя не обеспечиваю? Крыша над головой, еда, всё есть. Или… или он знал что-то такое, чего не знаю я? Может, ты ему жаловалась, что я тебе мало даю? Что мы бедствуем?
В этот момент раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не дверной звонок, а сухое, злое долбление кулаком. Они переглянулись. У Марии похолодело внутри. Она знала, кто это.
Алексей медленно поднялся и открыл дверь.
На пороге стояла Людмила Петровна. Она не была в истерике, как днём. Наоборот. Она казалась ледяной, собранной, опасной. На ней была всё то же чёрное пальто, волосы были убраны в тугой пучок, подчёркивающий жёсткость черт лица. Она вошла без приглашения, сбросила калоши прямо на паркет и прошла в гостиную, будто это был её дом.
– Мама, что ты… — начал было Алексей.
– Молчи, сынок. Я пришла поговорить с твоей… женой, — она произнесла это слово с ядовитой интонацией. Её взгляд упал на Марию, и в нём не было ни капли человеческого тепла. — Наедине.
– Я никуда не уйду, — твёрдо сказал Алексей, оставаясь в дверном проёме.
– Как знаешь. Может, тебе будет полезно это услышать, — пожала плечами свекровь. Она медленно сняла перчатки, разгладила их и села в кресло, которое только что покинул её сын. Она держалась как следователь, готовый к допросу.
– Ну что, Марина Сергеевна, — начала она, растягивая слова. — Поздравляю с блестящей операцией. Годы терпения, мелкой лести, игры в идеальную невестку — и вот он, джекпот. Целое состояние. Моё отцовское состояние.
– Людмила Петровна, я не играла ни в…
– Заткнись! — голос свекрови резко взметнулся, но тут же вновь опустился до опасного шёпота. — Я не пришла слушать твои сказки. Я пришла сказать тебе одну вещь. Ты думаешь, ты самая умная? Что ты всё продумала? У меня есть для тебя сюрприз.
Она вынула из сумки старый конверт и швырнула его на журнальный столик. Из конверта выскользнула чёрно-белая фотография.
– Я давно копала. С того самого дня, как мой отец стал смотреть на тебя слишком тепло. Я наняла человека. Он проверял тебя. Твоё прошлое.
Мария с ужасом посмотрела на фотографию. На ней была её мама, молодая, улыбающаяся, в белом халате. Она стояла на крыльце какого-то санаторного корпуса. Рядом с ней, в лёгком полуобороте, стоял молодой, удивительно похожий на нынешнего, но полный сил Николай Иванович. Он смотрел на Марину маму не в объектив, а на неё, и во взгляде его было что-то… очень мягкое.
– Твоя мать, Анна Владимировна, двадцать пять лет назад работала санитаркой в санатории «Сосновый бор». Туда же, по удивительному совпадению, на лечение приезжал мой отец. На полгода. Совпадение? Не думаю.
– Что вы хотите сказать? — прошептала Мария. Её сердце бешено колотилось.
– Хочу сказать, что всё становится на свои места, — сладко произнесла Людмила Петровна. — Почему он к тебе так привязался? Почему всё оставил твоей дочери, которую назвал в честь твоей матери? А? Может, потому что у него с твоей мамашей было что-то большее, чем отношения пациента и санитарки? Может, ты… его дочь? А твоя Аня — ему не просто внучка? Тогда всё сходится. Он обеспечил свою внебрачную дочь и свою кровную внучку. А нас, законную семью, выкинул на помойку.
В комнате повисла мёртвая тишина. Алексей стоял, прислонившись к косяку, его лицо стало совершенно пустым, будто из него вынули всю душу. Он смотрел на Марию, и в его глазах читался ужасающий вопрос.
– Это… это бред! — вырвалось у Марии. Она чувствовала, как её тошнит. — Мама никогда… Она никогда ничего такого не говорила! Он просто был к ней добр, помогал, когда мы остались одни после смерти папы! И ко мне он относился хорошо, потому что я… я была дочерью женщины, которую он уважал! И всё!
– О, как горячо, — усмехнулась свекровь. — Ну конечно. Просто добрый дядя. Просто помогал. А завещание на сотни тысяч долларов — это так, последняя благотворительность. Не смеши меня.
Она встала, подошла вплотную к Марии и наклонилась к ней.
– Вот что я тебе скажу. Ты выиграла первый раунд. Но игра только начинается. Я подам в суд, чтобы оспорить завещание. И одним из оснований будет… твоё возможное родство с наследодателем. Это создаст конфликт интересов и может сделать завещание недействительным. А ещё… — она сделала театральную паузу, — а ещё я напишу заявление в органы опеки. О том, что ты, возможно, скрываешь истинное происхождение ребёнка. Что Аня может быть дочерью моего отца, а ты это скрыла, втерлась в нашу семью и теперь пытаешься незаконно завладеть имуществом. Интересно, что скажут опека? Заберут ли они у такой… запутанной матери ребёнка? Особенно ребёнка с таким большим наследством, требующим особого управления.
Мария вскочила с дивана.
– Вы с ума сошли! Вы же знаете, что это неправда! Аля — моя дочь! И дед ей не отец! Это чудовищно!
– В суде и в опеке будут разбираться, где правда, а где нет, — холодно парировала Людмила Петровна. — А пока они разбираются, доступ к деньгам будет заблокирован, а тебя проверят по всем статьям. Устанешь бегать по инстанциям. Не выдержишь. Или… — она взглянула на Алексея, который всё ещё стоял как истукан, — или сделаешь всё по-хорошему. Откажешься от опекунства в пользу Алексея. Мы составим новое соглашение. Ты получишь какую-то сумму, маленькую, но честную, и исчезнешь. С дочкой. Навсегда.
Сказав это, она повернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась.
– Подумай, Марина. У тебя есть неделя. А ты, Алёша, — она бросила взгляд на сына, — подумай, с кем ты. С семьёй, которая растила тебя, или с женщиной, которая, возможно, с самого начала лгала тебе о том, кто она такая.
Дверь закрылась за ней. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была отравленной, полной ядовитых догадок.
Мария медленно повернулась к Алексею. Она видела в его глазах бурю: боль, предательство, неверие, желание всё отрицать и ужасающую, точащую изнутри мысль: «А вдруг мать права?»
– Алёш… — её голос сорвался. — Пожалуйста. Ты же не веришь в эту… в эту чушь?
Он долго смотрел на неё. Потом, не сказав ни слова, прошёл в спальню. Через несколько минут он вышел с небольшой спортивной сумкой в руке.
– Мне… мне нужно время, Маша. Чтобы всё это переварить. И чтобы… чтобы проверить. Проверить то, что сказала мать.
– Проверить? Проверить что? Моё родство с твоим отцом? Ты серьёзно? — в её голосе прозвучала истерическая нота.
– Я не знаю, что мне думать! — наконец взорвался он. — С одной стороны — ты. С другой — всё, что произошло. Эти странные визиты, эта странная привязанность отца, это завещание! И теперь эти фотографии! Объясни мне логично, как всё это связано, если не так, как говорит мама? Дай мне хоть одну правдоподобную версию!
Он ждал ответа. Но Мария не могла его дать. Она сама ничего не понимала.
– Я… я не могу, — прошептала она.
Алексей кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал услышать.
– Тогда мне действительно нужно время. Пока я поживу у Игоря.
Он открыл дверь и вышел. Щёлкнул замок.
Мария осталась одна в центре тихой, просторной, внезапно ставшей чужой и враждебной квартиры, с фотографией своей молодой матери и деда на столе, с чудовищным обвинением, висящим в воздухе, и с леденящим душу страхом за будущее своей дочери. Война перешла в новую, ещё более грязную фазу. Теперь под ударом было не только наследство, но и сама суть её жизни, её материнство.
Вечер в квартире Людмилы Петровны был другим. Здесь не пахло ватной тишиной отчаяния, здесь пахло кофе, дорогими сигаретами и холодной решимостью. В гостиной, где когда-то разыгралась первая сцена скандала, теперь царила атмосфера военного совета.
Людмила Петровна сидела в своём вольтеровском кресле, словно на троне. На столе перед ней лежала стопка бумаг: копия завещания, какие-то справки, распечатанные листы. Рядом, развалившись на диване, курил Игорь. Он был в своей стихии. Алексей сидел на краю кожаного пуфа, сгорбившись, и смотрел в чашку с недопитым кофе. Его лицо выражало глубочайшую усталость и внутренний разлад.
– Итак, – начала Людмила Петровна, откладывая в сторону очки. Голос её был ровным, деловым. Истерика осталась в прошлом. Теперь в дело вступал расчёт. – Ситуация ясна. Отец, поддавшись на провокацию, совершил непоправимую ошибку. Наша задача – эту ошибку исправить. Законным путём.
– Юридически всё чисто, мам, – проворчал Игорь, выпуская кольцо дыма. – Завещание грамотно составлено, нотариус – человек принципиальный. Только эмоциями тут не возьмёшь.
– Я и не собираюсь, – холодно отрезала свекровь. – Эмоции мы оставим для суда, чтобы показать наше моральное потрясение. А действовать будем по двум направлениям. Первое – оспаривание завещания. Второе – давление на Марину через самое её слабое место.
Алексей вздрогнул и поднял глаза.
– Какое слабое место? Аня что ли?
– Именно ребёнок, – кивнул Игорь, с интересом наблюдая за реакцией брата. – Ребёнок с большими деньгами – это всегда лакомый кусок для органов опеки. И головная боль для опекуна. Особенно если опекун – эмоционально нестабильная особа с тёмным прошлым.
– Какое ещё тёмное прошлое? – Алексей нахмурился.
– Ты что, забыл её первого? – с фальшивым сочувствием спросил Игорь. – Того алкаша, что бил её? Серёгу этого… Он же после развода в тюрьму сел за грабёж. Сейчас, я слышал, вышел. Живёт в районе вокзала. Такой человек… он же может много чего интересного рассказать про бывшую жену. Например, что у неё бывали нервные срывы. Что она могла оставить ребёнка одного. Что она… не совсем адекватна для воспитания наследницы миллионов.
Алексей побледнел.
– Ты хочешь найти её бывшего мужа? И подкупить его, чтобы он на неё наговаривал? Игорь, это же… это же гнусно!
– Это практично, – пожал плечами Игорь. – Мы не подкупаем. Мы компенсируем ему моральный ущерб за предоставленную информацию. Всё законно. А что он скажет… Ну, у каждого своя правда. Главное, чтобы его слова совпадали с нашим заявлением в опеку. А заявление мы напишем анонимно. Мол, обеспокоенные соседи переживают за психическое состояние матери и безопасность ребёнка, в свете последних стрессовых событий в семье.
Людмила Петровна одобрительно кивнула.
– Совершенно верно. Опека обязана будет провести проверку. Вызовут Марину на комиссию, устроят допрос. Будут смотреть на её реакцию. А она, уверена, после всего этого будет на нервах. Может сорваться, расплакаться. Это будет воспринято как нестабильность. Они могут на время ограничить её в правах, назначить временного попечителя. И знаешь, кого мы предложим на эту роль?
Она посмотрела на Алексея.
– Тебя, Алёша. Ты отец. Ты – идеальный кандидат. Получишь временную опеку, а значит, и доступ к управлению счетам Ани. А дальше… дальше можно будет уже на законных основаниях договориться с настоящими наследниками – то есть с нами – о разделе имущества для обеспечения будущего ребёнка. Или, в случае её неадекватности, через суд лишить её родительских прав окончательно. И тогда опекуном станешь только ты.
Алексей слушал, и ему становилось плохо. План был чудовищным в своей расчётливой изощрённости. Он видел, как его мать и брат, не моргнув глазом, обсуждают уничтожение жизни женщины, которую он всё ещё любил, и манипуляции с его собственной дочерью.
– А если… если она не сломается? – тихо спросил он. – Если она докажет, что всё это ложь?
– Тогда у нас есть план «А», – Игорь потушил сигарету. – Оспаривание завещания. Для этого нужно доказать, что дед в момент подписания был невменяем. У нас уже есть «свидетель». Та самая соседка снизу, тётя Глаша. Она уже готова подтвердить, что в последние месяцы Николай Иванович был неадекватен, кричал по ночам, не узнавал людей. За умеренную благодарность, конечно.
– Но он не был таким! – вырвалось у Алексея. – Он был в ясном уме до самого конца!
– Это твоё субъективное мнение, – парировала мать. – А у нас будет заключение эксперта. Точнее, будет, как только мы найдём правильного эксперта. У меня уже есть контакты одного судебно-психиатрического центра. За деньги они подготовят ретроспективный анализ его состояния на основе… ну, скажем, тех же показаний тёти Глаши и выписок из карты, которые мы им предоставим. Врача, который его наблюдал, мы тоже найдём. Всем нужны деньги, Алёш.
Она произнесла это с такой простотой, будто говорила о покупке продуктов.
– И что… что ты от меня хочешь? – спросил Алексей, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. Он пришёл сюда за поддержкой, за разъяснениями, а оказался на совещании криминального синдиката.
– От тебя нужно очень немногое, – мягко сказала Людмила Петровна. – Во-первых, твоя подпись. Когда мы подадим иск об оспаривании завещания, ты должен будешь выступить одним из истцов. Как сын. Это придаст вес нашим требованиям. Во-вторых, когда найдём её бывшего, тебе нужно будет с ним поговорить. Мужчина с мужчиной. Ты лучше поймёшь, на что он готов. В-третьих… – она помедлила, – ты должен перестать с ней общаться. Полностью. Ни звонков, ни смс. Любой твой контакт с ней она может использовать против нас. Как доказательство сговора между супругами. Ты должен быть на нашей стороне. Понятно.
Это было приказание. Не просьба. Алексей смотрел на мать и видел в её глазах не любовь, а железную волю. Он видел Игоря, который уже набирал на телефоне чей-то номер, видимо, того самого «эксперта». Он понимал, что они не остановятся. Что для них он – лишь инструмент в этой войне. И Мария… Мария была врагом, которого нужно уничтожить.
– А если я откажусь? – спросил он почти шёпотом.
Людмила Петровна медленно подняла на него глаза. В них не было ни капли тепла.
– Тогда ты сделаешь свой выбор. И окажешься по другую сторону баррикад. С ней. И тогда, сынок, – её голос стал низким и опасным, – тогда ты для нас тоже станешь врагом. И мы будем бороться и с тобой. Ты потеряешь всё: долю в семейном бизнесе, нашу поддержку, и, вполне возможно, доступ к собственной дочери, потому что мы докажем, что ты находишься под пагубным влиянием этой женщины. Тебе это надо?
Это был ультиматум. Чистый, без прикрас. Игорь перестал печатать и смотрел на брата с лёгкой, презрительной усмешкой.
Алексей опустил голову. Перед ним стояла невыносимая дилемма: предать жену, в чистоту которой он всё ещё отчаянно хотел верить, или стать изгоем в своей же семье, потеряв всё, включая, возможно, право видеть Аню. Страх, замешанный на годах повиновения матери, оказался сильнее.
– Я… я поговорю с её бывшим, – глухо произнёс он, не поднимая глаз. – Но только поговорю. Без обещаний.
Людмила Петровна удовлетворённо кивнула, будто только что поставила галочку в списке.
– И подпишешь иск?
Он молчал несколько секунд, которые показались вечностью.
– …Подпишу.
– Вот и умница, – сказала мать, и в её голосе на миг прозвучали старые, снисходительные нотки. – Не переживай. Всё идёт по плану. Через пару месяцев эта авантюра закончится, и всё вернётся на свои места. А ты, – она посмотрела на Игоря, – свяжись с тем психиатром. И узнай, сколько он хочет за заключение о недееспособности.
Игорь кивнул и вышел в соседнюю комнату, начав разговор деловым тоном: «Да, добрый вечер, это по поводу экспертного заключения…»
Алексей поднялся и, не говоря ни слова, пошёл к выходу. Его шаги были тяжёлыми. Он чувствовал, как грязь плана прилипает к нему, но сил отряхнуть нет.
Зал суда пах старым деревом, пылью и запахом дешёвого освежителя воздуха, который пытался заглушить всё остальное. Мария сидела за столом ответчика, напряжённая, как струна. Рядом с ней был её адвокат, Сергей Петрович. Его спокойное присутствие было единственной опорой. Напротив, за столом истцов, сидела Людмила Петровна в строгом костюме цвета асфальта, Игорь и… Алексей. Видеть мужа в стане врагов было физически больно. Он не смотрел на неё, уставившись в лежащие перед ним бумаги, но его лицо было жёстким и закрытым.
Мария украдкой повернулась к зрительским рядам, где сидела подруга, присмотревшая за Аней. Ей нужно было напоминать себе, ради кого она здесь, иначе страх мог парализовать.
— Встать, суд идёт! — объявил секретарь.
В зал вошла судья — женщина средних лет с усталым, но внимательным лицом. Процедура началась. Сергей Петрович с первых минут взял инициативу, излагая позицию защиты: завещание составлено дееспособным гражданином в полном соответствии с законом, а требования истцов основаны исключительно на эмоциях и материальной заинтересованности.
Но затем слово взял адвокат Людмилы Петровны, молодой и напористый мужчина.
—Уважаемый суд, мы намерены доказать, что Николай Иванович Круглов в последние месяцы жизни страдал серьёзным психическим расстройством, повлиявшим на его способность понимать значение своих действий, — заявил он. — Мы представляем свидетельские показания и ходатайствуем о назначении посмертной судебно-психиатрической экспертизы.
Одним за другим стали вызывать свидетелей со стороны истцов.
Первой была та самая соседка снизу, тётя Глаша. Она, нервно теребя платок, рассказывала, как «старик Николай» в последнее время «странно себя вёл».
—Кричал по ночам, что-то бормотал, однажды даже меня не узнал на лестнице, принял за какую-то Марфу, — говорила она, заученно бросая взгляды на Людмилу Петровну. — Ведро с мусором у двери забывал выносить по неделе, всё память, видать, подводила.
Сергей Петрович поднялся для допроса. Его тон был вежливым, почти отеческим.
—Свидетельница Глафира Семёновна, скажите, а как часто вы лично общались с Николаем Ивановичем в последний год?
—Ну, как… здоровались на лестнице иногда…
—То есть близкого общения, долгих разговоров не было?
—Нет, что вы…
—А вы знаете, что у Николая Ивановича была тяжёлая форма бессонницы и сильные боли в спине, из-за которых он иногда действительно мог кричать от боли, а не от расстройства рассудка?
—Не… не знала, — растерялась соседка.
—И последний вопрос. Вы не могли бы сказать суду, когда именно вам позвонила Людмила Петровна и попросила прийти в суд рассказать об этих «странностях»? И упоминала ли она при этом о каком-либо вознаграждении за ваши хлопоты?
Адвокат истцов тут же вскочил с возражением о наводящем вопросе. Судья его удовлетворила, но семя сомнения было посеяно. Тётя Глаша, покраснев, поспешно удалилась.
Следующим стал участковый терапевт, пожилой и уставший на вид человек. Он подтвердил, что у Круглова в карте стояли диагнозы: «атеросклероз сосудов головного мозга» и «хроническая ишемия». Адвокат истцов ловко выстроил вопросы так, чтобы создать впечатление, что эти диагнозы неминуемо ведут к слабоумию.
—Скажите, доктор, могут ли указанные заболевания в преклонном возрасте вызывать нарушения памяти, спутанность сознания, снижение критики к своим действиям?
—В теории… да, могут, как одно из возможных осложнений, — нехотя соглашался врач.
—Следовательно, можно предположить, что в момент подписания завещания пациент мог не fully осознавать последствия своих действий?
—Я не могу этого утверждать, я не проводил освидетельствование в тот день, — пытался уйти от прямого ответа врач, но его слова уже звучали в пользу иска.
Мария чувствовала, как почва уходит из-под ног. Картина выстраивалась убедительная: больной, слабеющий старик, на котором спекулировала хитрая невестка. Судья делала пометки, её лицо было непроницаемым.
Когда врач закончил, адвокат истцов с торжествующим видом заявил:
—Уважаемый суд, на основании показаний свидетелей и медицинских документов мы настаиваем на удовлетворении нашего ходатайства о назначении экспертизы. Без неё установить истину невозможно.
Казалось, чаша весов склонилась. Людмила Петровна бросила на Марию взгляд, полный холодного триумфа.
Тогда поднялся Сергей Петрович.
—Уважаемый суд, я полностью согласен, что истину необходимо установить. И чтобы помочь суду в этом, прошу вызвать ещё одного свидетеля со стороны защиты. Его показания прольют свет на состояние Николая Ивановича в день, максимально приближенный к дате составления оспариваемого завещания.
Судья, немного помедлив, дала согласие.
Дверь в зал открылась, и внутрь вошёл, опираясь на палочку, совсем пожилой, но подтянутый мужчина в скромном, но аккуратном костюме. Это был не кто иной, как Михаил Сергеевич, тот самый врач скорой помощи, который приезжал к деду в ночь гипертонического криза. Мария даже не знала, что Сергей Петрович разыскал его.
Представившись, Михаил Сергеевич начал рассказывать. Голос у него был тихим, но чётким.
—Вызов был около полуночи шесть месяцев назад. У пациента, Николая Ивановича, был гипертонический криз, давление под двести двадцать. Состояние тяжёлое. Мы оказали помощь на месте, давление сбили. Когда больному стало легче, он попросил присутствовать при разговоре с нотариусом, который, как выяснилось, уже ждал в соседней комнате.
В зале повисла напряжённая тишина.
—Вы можете описать состояние пациента в тот момент? — спросил Сергей Петрович.
—Он был слаб физически, это да. Но сознание было абсолютно ясным. Он чётко, без единой запинки, диктовал нотариусу условия нового завещания. Я даже поразился. Он говорил об улицах, номерах квартир, банковских счетах — всё точно. Когда нотариус переспросил его о сумме, которую он оставляет внучке Анне, он назвал точную цифру с копейками, добавив: «Это всё, что на счетах в Сбербанке и ВТБ на сегодняшний день». Потом он посмотрел на меня и сказал: «Доктор, вы как свидетель. Запомните, я делаю это в здравом уме и твёрдой памяти, чтобы никто потом не мог сказать, что я был не в себе».
— И что вы ответили? — спросил адвокат.
—Я сказал: «Вижу, Николай Иванович. Всё понимаю». И расписался в качестве свидетеля на завещании. Мой контактный телефон там же указан.
В зале пронёсся шёпот. Адвокат истцов был явно ошарашен. Он попытался атаковать.
—Свидетель, но вы же не психиатр! Вы не можете профессионально оценить его дееспособность!
—Как врач с сорокалетним стажем, я могу оценить ясность сознания и ориентацию пациента, — спокойно парировал Михаил Сергеевич. — А он был ориентирован во времени, пространстве и собственной личности абсолютно. Более того, он проявил завидную память и расчётливость. Если это признаки слабоумия, то мне нужно пересмотреть свой диплом.
Лёгкая улыбка пробежала по залу. Судья склонила голову, внимательно изучая показания.
— У меня есть ещё один вопрос, — продолжал Сергей Петрович. — Николай Иванович объяснил вам, почему он так спешил изменить завещание именно в тот вечер, несмотря на плохое самочувствие?
Старый доктор помолчал, его лицо стало серьёзным.
—Он сказал мне примерно следующее: «Доктор, жизнь коротка. Я сегодня чуть не ушёл. А у меня есть незаконченное дело. Есть человек, которому я должен обеспечить будущее. Не из чувства вины, а из чувства справедливости. Пока я помню, зачем и для кого это делаю, я должен это сделать. Завтра память может и не подвести, а вот сердце — запросто».
Он вынул из внутреннего кармана пиджака потрёпанный блокнот.
—Я, по старой привычке, иногда записываю важные детали вызовов. Вот моя запись от того числа. Там и время, и давление, и его слова, которые я записал почти дословно, потому что они меня… тронули.
Сергей Петрович передал блокнот судье. Та, надев очки, внимательно прочла пожелтевшую страницу.
Положение резко изменилось. Теперь судья видела не абстрактные «возможные осложнения», а конкретное свидетельство ясного ума и твёрдой воли, зафиксированное независимым лицом в критический момент.
Адвокат истцов попытался спасти положение, заговорив о том, что одно свидетельство не отменяет «общей картины угасания», но его речь уже звучала бледно и неубедительно.
Судья, выслушав всех, удалилась в совещательную комнату. Ожидание длилось недолго.
— Объявляется решение суда, — голос судьи был ровным. — В удовлетворении исковых требований Людмилы Петровны Кругловой об оспаривании завещания Николая Ивановича Круглова — отказать. Показания свидетеля со стороны ответчика, врача скорой помощи Михаила Сергеевича, являются убедительными и непосредственно относящимися к делу доказательствами дееспособности наследодателя на момент составления оспариваемого документа. В назначении посмертной судебно-психиатрической экспертизы необходимости не усматривается. Завещание признаётся действительным.
Удар молотка прозвучал как выстрел.
Лицо Людмилы Петровны исказила гримаса бешенства. Игорь что-то хрипло прошептал ей на ухо, сжимая кулаки. Алексей сидел, опустив голову, и его плечи будто ссутулились ещё больше.
Мария выдохнула, к горлу подкатил ком. Они выиграли. Юридически — выиграли. Она обернулась к Сергею Петровичу, чтобы поблагодарить, но он, улыбаясь, незаметно тронул её локоть и жестом показал на выход. Победа была, но война, как он, видимо, понимал, не закончилась. Напротив, она могла перейти в другую, ещё более опасную фазу.
Пока они выходили из зала, Мария услышала за своей спиной сдавленный, полный ненависти шёпот Людмилы Петровны, обращённый уже не к ней, а к Игорю:
—Значит, так… Значит, берёмся за план «Б». Ищи того её ублюдка. И свяжись с опекой. Сегодня же.
Через неделю после суда наступило зыбкое, обманчивое затишье. Мария, получив на руки заверенные копии судебного решения, попыталась вдохнуть полной грудью. Теперь всё было по закону. Но вместо облегчения её не покидало чувство тревоги, острой и назойливой, как зубная боль. Свекровь и Игорь не исчезли, они просто ушли в тень. А тишина со стороны Алексея была оглушительной.
Она старалась жить обычной жизнью: водила Аню в сад, ходила в магазин, пыталась наладить быт в пустой, слишком тихой квартире. Как и договорились с адвокатом, она не предпринимала никаких активных действий с наследством, всё ждала следующих шагов от Сергея Петровича.
Однажды в среду, когда она забирала Аню из сада, их обычная няня, женщина лет пятидесяти по имени Тамара Ивановна, пожаловалась на резкую боль в спине.
–Мариночка, прости, радикулит скрутил, – говорила она, искренне огорчённая. – Домой надо, полежать. Завтра, может, отпустит.
–Да конечно, Тамара Ивановна, не переживайте, здоровье важнее, – успокоила её Мария.
Вечером позвонила воспитательница.
–Марина Сергеевна, у нас завтра утренник, репетиция. Можно привести Анечку к девяти? Будем в костюмах репетировать.
–Конечно, приведём, – ответила Мария.
Утром, оставшись без няни, она сама повела дочь в сад. День был пасмурным, с порывистым ветром. Они шли привычной дорогой через дворы – короткий путь, мимо детской площадки и двух хрущёвок. Аня, в предвкушении утренника, болтала без умолку, и Мария, слушая её, на миг расслабилась.
Они обходили детскую площадку, чтобы выйти на тропинку к саду. В этот момент из-за угла пятиэтажки, с противоположной стороны, неожиданно вырулила и резко прибавила скорость старенькая «девятка». Она ехала не по проезжей части, а прямо по внутридворовому асфальту, где часто гуляли дети. Машина неслась прямо на них.
Всё произошло за секунды. Инстинкт заставил Марию резко дёрнуть Аню за руку и отпрыгнуть назад, на газон. Они упали в кучу прошлогодней листвы. «Девятка» с рёвом пронеслась в сантиметрах от них, чиркнув бампером по бордюру, и скрылась за следующим домом, даже не сбавив скорости.
Мария, дрожа всем телом, прижимала к себе перепуганную, плачущую Аню.
–Мамочка, машина! Она на нас хотела!
–Тсс, солнышко, всё хорошо, всё хорошо… – бормотала Мария, сама находясь в полуобморочном состоянии от адреналина. Она подняла голову, пытаясь разглядеть номер, но машина уже скрылась. Может быть, пьяный лихач? Может быть, просто случайность?
Но в её душе, холодной и чёрной, уже зрела другая мысль. Слишком своевременно. Слишком целеустремлённо. Слишком… намеренно.
Она довела рыдающую Аню до сада, едва держась на ногах, и, не вдаваясь в подробности, попросила воспитательницу особенно присмотреть за ней. Та, увидев её бледное лицо, только кивнула.
Весь день Мария промаялась в страшном предчувствии. Она звонила Сергею Петровичу, но он был на совещании. Она думала позвонить в полицию, но что она скажет? «Машина чуть не сбила нас»? Без номера, без свидетелей – это было бы пустой тратой времени.
Вечером, уложив взволнованную Аню спать (девочке снились кошмары, и она во сне всхлипывала), Мария сидела в темноте гостиной, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде. Вдруг телефон в её кармане тихо завибрировал. Пришло СМС. С незнакомого номера.
Она открыла его. Там не было текста. Только фотография. Чёткая, сделанная сегодня днём. На ней была та самая детская песочница во дворе, мимо которой они с Аней проходили утром. Та самая, из-за угла которой вылетела машина. Кадр был крупным, видна была каждая трещинка в пластиковом бортике, рассыпанный песок. Снимок был явно сделан с намерением, не случайный кадр из прогулки.
Через минуту пришло второе сообщение. Текст.
«Следующий раз будет здесь.Или здесь. Или в другом месте. Откажись от опеки в пользу мужа. Перепиши всё на него. Тогда девочка будет в безопасности. И ты тоже. Иначе следующий кадр будет похоронным. Твой выбор. У тебя 48 часов».
Мария вскочила, сердце колотилось так, что звенело в ушах. Она бросилась к окну, отдернула штору. Двор был пуст и безмолвен, освещён жёлтыми пятнами фонарей. Кто-то только что был там. Кто-то наблюдал. И, возможно, наблюдал до сих пор. Она резко захлопнула штору, прислонилась спиной к холодной стене и, скользя по ней, опустилась на пол. Паника, холодная и тошная, подступала к горлу.
Она сидела так, не зная, сколько прошло времени, когда вновь завибрировал телефон. Звонил Игорь. Его голос в трубке звучал непривычно… участливо.
–Маш, привет. Слышал, у вас сегодня ЧП какое-то во дворе. Ужас какой. Аня в порядке?
–Откуда ты знаешь? – сорвалось у Марии, и голос её был хриплым от напряжения.
–Что, не знаю? У нас тут мама чуть не поседела от волнения, когда соседка рассказала, что чуть ли не наезд был. Всё-таки надо детей беречь. Особенно таких… ценных.
В его голосе сквозила тонкая, ядовитая насмешка.
–Что тебе нужно, Игорь?
–Хочу помочь, как ни странно. Видишь, к чему приводят эти разборки? К опасности. Давай встретимся, обсудим мировую. Полюбовно. Ты же не хочешь, чтобы с твоей дочкой что-то случилось? Такое бывает. Непредвиденное. Мы же можем договориться по-хорошему…
Его слова совпадали со смс дословно. Это была не просьба. Это было подтверждение угрозы.
–Если тронешь волос на её голове… – начала Мария, но голос её дрогнул.
–Что, Маш? Что сделаешь? – его тон мгновенно сменился на ледяной. Вся маска участливости исчезла. – В суд подашь? Мы уже там были. Полицию вызовешь? Докажи, что это не случайность. Нет номера, нет свидетелей. Просто невнимательный водитель. А таких на дорогах тысячи. Так что давай без эмоций. Два дня. Думай. Или мы думать начнём за тебя.
Он бросил трубку.
Мария сидела на полу в полной темноте, сжимая телефон в потных ладонях. Страх сменялся яростью, ярость – беспомощностью. Они не остановятся. Суд их не охладил. Он лишь загнал в угол и сделал опаснее. Теперь они играли ва-банк, и ставка в этой игре была жизнью её ребёнка.
И тут, сквозь панический туман, в её сознании всплыла картина из прошлого. Последний их разговор с дедом, за пару недель до его смерти. Они пили чай на его кухне, Аня рисовала рядом.
–Машенька, – сказал он вдруг серьёзно, отодвинув чашку. – Если со мной что случится… и начнутся проблемы, ты помни: в кабинете, в нижнем правом ящике старого бюро, есть потайное отделение. За моими чертежами. Там я кое-что для тебя оставил. На самый крайний случай. Ключ от ящика – под горшком с геранью на подоконнике.
Тогда она не придала этим словам особого значения, списала на старческую мнительность. Дед часто говорил о «крайних случаях». Но теперь… теперь это прозвучало как последняя подсказка.
Она поднялась с пола. Дрожь в руках не утихала, но внутри зажёгся маленький, слабый огонёк – огонёк действия. Они угрожали её ребёнку. Значит, все правила отменялись.
Она быстро набрала номер Сергея Петровича. На этот раз он ответил.
–Сергей Петрович, это Марина. Со мной только что связались. Это была прямая угроза жизни Ане. После инцидента с машиной сегодня утром, – её речь была отрывистой, но чёткой. Она пересказала суть звонка и смс.
–Это серьёзно, – мгновенно оценил адвокат. Его голос стал собранным, как в зале суда. – Завтра утром приходите ко мне. Мы пишем заявление в полицию. Даже без номера, факт угроз по телефону и совпадение с инцидентом уже основание. И Марина… вам и Ане нельзя оставаться в квартире. Собирайте самые необходимые вещи. Я найду вам безопасное место на пару дней.
Договорившись о встрече, Мария положила телефон. Теперь она действовала на автомате. Она вошла в комнату Ани, быстро и тихо собрала небольшой рюкзак с детскими вещами и своими документами. Потом, прислушиваясь к тишине в квартире, она подошла к книжному шкафу и достала связку ключей. Среди них был маленький, потемневший от времени ключик.
У неё не было доступа в квартиру деда, но у неё была его дача. Туда по доверенности могли попасть только она и Алексей. И старое бюро, о котором он говорил, стояло именно там, в кабинете на втором этаже.
Она взглянула на спящую Аню. Затем вышла в прихожую, надела пальто и, зажав в кармане ключ от дачи и ключ от потайного ящика, твёрдо взяла в руки рюкзак. Крайний случай наступил. И она больше не была беспомощной жертвой. Она была матерью, которой указали, где искать оружие. Теперь она должна была его найти.
Утро на даче было тихим и пронзительно холодным. Мария провела почти бессонную ночь, прислушиваясь к каждому скрипу половиц в старом деревянном доме. Аня спала рядом на диване, укрытая двумя одеялами. Прежде чем уехать сюда, Мария встретилась с Сергеем Петровичем, отдала ему заявление в полицию и забрала ключи от дачи. Адвокат настоял, чтобы она скрылась до выяснения обстоятельств. Этот дом, запертый на все замки и скрытый в глубине садоводства, был сейчас самым безопасным местом.
Когда первые лучи солнца упали на пыльные стёкла веранды, Мария поднялась. Она налила себе воды из привезённой бутылки, её руки всё ещё дрожали. Слова Игоря, фотография песочницы — всё это вертелось в голове назойливой каруселью. Но теперь к страху примешивалось что-то ещё — решимость. У неё было место, куда можно было пойти. У неё был ключ.
Оставив спящую Аню под присмотром включённого телефона с открытой аудиосвязью с подругой (так они договорились на экстренный случай), Мария на цыпочках поднялась на второй этаж. Кабинет деда был маленькой комнатушкой под самой крышей. Здесь стоял тяжёлый письменный стол, стул, а у стены — то самое старое бюро красного дерева, покрытое паутиной и слоем пыли. На подоконнике в горшке стоял засохший, давно не политый куст герани.
Сердце заколотилось сильнее. Она приподняла горшок. Под ним на подоконнике лежал маленький плоский ключ, похожий на ключ от почтового ящика.
Она подошла к бюро. Нижний правый ящик был заперт. Ключ со скрипом, но повернулся в замочной скважине. В ящике лежали папки с пожелтевшими чертежами — дед был инженером. Аккуратно, стараясь не шуметь, Мария вынула их и сложила рядом на пол. За папками она нащупала гладкую деревянную панель. Она надавила на неё сбоку, и та с лёгким щелчком отъехала, открыв неглубокое потайное отделение.
Внутри не было денег или драгоценностей. Там лежала плотная картонная папка-скоросшиватель, перевязанная обычной бечёвкой. Руки Марии затряслись. Она достала папку, села на стул у окна и развязала узел.
Внутри было несколько стопок документов и конвертов. Сверху лежало официальное письмо на бланке санатория «Сосновый бор», датированное почти тридцать лет назад. Это была благодарность санитарке Анне Владимировне Зайцевой — её матери — «за проявленное мужество и самоотверженность при спасении жизни пациента». В графе «пациент» стояло имя Николая Ивановича Круглова. К письму была приложена выписка из медицинского журнала. Сухим языком в ней описывалось, что во время ночного дежурства у пациента Круглова произошла внезапная остановка сердца. Санитарка Зайцева, обнаружив его, немедленно начала реанимационные мероприятия — непрямой массаж сердца и искусственное дыхание — и вызвала дежурную бригаду. Её грамотные и своевременные действия спасли пациенту жизнь.
Мария замерла, вчитываясь в каждое слово. Мама никогда об этом не рассказывала. Никогда.
Под этими бумагами лежала пачка писем. Конверты были старыми, пожелтевшими, адресованные её матери. Почерк был твёрдым, мужским — почерк деда. Дрожащими пальцами Мария вынула одно из них и развернула.
«Дорогая Анна, — читала она. — Сегодня меня выписали. Сказали, что я родился во второй раз. И я знаю, кому я обязан этой второй жизнью. Только вам. Ваши руки… Я не могу забыть, как вы боролись за меня. Не как санитарка за пациента, а как человек за человека. В этой пустой, правильной жизни я впервые почувствовал, что кому-то действительно не всё равно, жив я или мёртв. Я преклоняюсь перед вашей силой и добротой. Я буду вечно вашим должником. Н.».
Мария переводила дыхание, читая следующие письма. Это была не любовная переписка в привычном смысле. Это была история глубокой, преклонной благодарности и уважения, переросших в сильнейшую духовную привязанность. Дед писал о том, как помогал матери после смерти отца Марии, как восхищался её стойкостью, как радовался, когда у той родилась дочка — Мария. Он называл её «нашей маленькой Машенькой» и писал: «Вы подарили миру ещё одно доброе сердце. Берегите её».
В одном из последних писем, написанном уже после смерти матери Марии, тон был скорбным и полным решимости.
«Анна,простите, что пишу эти строки, зная, что вы их уже не прочтёте. Я опоздал. Всегда опаздываю. Хотел предложить вам помощь, когда вы остались одни с девочкой, но моя семья… Моя дочь, Людмила, встретила это в штыки. Была сцена, шантаж. Я был слаб. Я выбрал покой, а не долг. И теперь вы ушли, и этот долг остался. Он лежит на мне тяжким грузом. Я не могу исправить прошлое. Но я могу попытаться обеспечить будущее вашей дочери и её ребёнка. Это будет моим искуплением. Простите меня».
Мария сидела, прижимая письма к груди, и слёзы текли по её щекам беззвучными ручьями. Всё вставало на свои места. Не было тайной любви, не было внебрачной дочери. Была человеческая благодарность, переросшая в чувство отцовской ответственности. И страшное, грызущее чувство вины за то, что когда-то, под давлением семьи, он не помог им с мамой так, как хотел. Всё наследство — это была не взятка и не прихоть. Это была попытка заплатить старый, огромный долг. Долг жизни.
На дне папки лежал ещё один, современный конверт. На нём было написано: «Машеньке. Вскрыть, когда станет совсем невмоготу».
Она вскрыла его. Внутри было короткое письмо, написанное уже дрожащей рукой, но твёрдыми буквами.
«Машенька, родная.
Если ты читаешь это,значит, мои опасения оправдались, и семья моя опозорила себя окончательно. Значит, они пошли войной на тебя. Прости их. Они ослеплены жадностью и никогда не понимали, что есть вещи важнее денег.
Я всё видел.Видел, как ты одна тянешься, как любишь свою девочку, как не просишь ни у кого помощи. Ты — вылитая мать. Такая же сильная и добрая.
Всё,что я оставил Ане — это по праву её. И твоё. Это возвращение долга. Долга жизни, который я нёс перед твоей матерью и перед тобой.
Не бойся их.В этой папке есть всё, чтобы их остановить. Письма, документы о том, как Люда шантажировала меня когда-то, чтобы я не помогал вам. Расписка той самой соседки, Глафиры, о получении денег за ложные показания (я это предвидел). И кое-что на Игоря — его тёмные делишки с фирмой, он думал, я не в курсе.
Отдай это своему адвокату.Этого хватит, чтобы пригрозить им уголовным делом за клевету, подкуп свидетелей и шантаж. Им будет не до тебя.
А самое главное— живи. Живи с Аней счастливо. И помни, что один поступок доброты может пережить человека на десятилетия. Так было с твоей матерью. Так теперь с тобой.
Любящий тебя дедуля Николай».
Мария рыдала, сидя в пыльном кабинете. Но это были слёзы не страха, а освобождения. Вся тяжесть непонимания, грязи и обвинений смылась этим потоком. Она держала в руках не просто бумаги. Она держала правду. И оружие.
Через час она уже связывалась с Сергеем Петровичем, спокойным и твёрдым голосом пересказывая содержание папки. Адвокат выслушал и коротко сказал:
—Этого более чем достаточно. Привозите сюда. Мы сегодня же соберём всех.
Назначили встречу на следующий день в том самом кабинете нотариуса, где всё началось. Мария пришла туда с Сергеем Петровичем. Она больше не дрожала. В папке под мышкой лежала её броня.
Людмила Петровна, Игорь и Алексей уже были там. Свекровь смотрела на неё с холодной ненавистью, Игорь — с вызывающей усмешкой. Алексей выглядел разбитым.
— Ну что, передумала? — начала Людмила, не дожидаясь приветствий. — Готова подписать отказ?
—Нет, — тихо, но отчётливо сказала Мария. — Я пришла дать вам последний шанс.
—Нам? Шанс? — фыркнул Игорь. — Ты, похоже, не поняла, кто тут в положении…
—Закройте рот, Игорь, — перебил его Сергей Петрович. Его тон не допускал возражений. — Марина Сергеевна хочет вам кое-что показать. Чтобы избежать ещё больших неприятностей для вас всех.
Мария положила папку на стол и медленно, глядя в глаза Людмиле Петровне, начала говорить. Она не кричала. Она просто излагала факты. О письме из санатория. О долге жизни. О письмах с извинениями. Она говорила о том, что её мать была героем, а не любовницей, а дед — человеком чести, а не слабоумным стариком.
Лицо Людмилы Петровны становилось всё белее. Игорь перестал улыбаться.
—А дальше, — продолжила Мария, — идут современные документы. Ваша расписка, Людмила Петровна, от тридцатилетней давности, где вы, угрожая забрать детей и оставить деда без внуков, требовали, чтобы он прекратил всякое общение с Анной Зайцевой и её дочерью. За подписью и свидетелями.
—Это подделка! — хрипло выкрикнула свекровь.
—Экспертизу проведём, — парировал Сергей Петрович. — И показания того самого свидетеля, который уже готов подтвердить. И расписка вашей свидетельницы, Глафиры Семёновны, о получении пятидесяти тысяч рублей за «нужные» показания в суде. И, наконец, — он посмотрел на Игоря, — документы по фирме-однодневке и выводу активов, которые я, как душеприказчик, обязан буду передать в прокуратуру и налоговую, если угрозы в адрес моей подзащитной и её ребёнка не прекратятся немедленно.
В комнате повисла гробовая тишина. Игорь побледнел как полотно. Его аферы были его ахиллесовой пятой.
— Выбор за вами, — сказала Мария. — Либо вы прекращаете это безумие, отзываете все свои заявления из опеки, письменно отказываетесь от любых претензий на наследство и даёте гарантии безопасности мне и Ане. Либо мы идём в полицию с заявлением о шантаже, подкупе свидетелей, угрозах убийством и с этой папкой как доказательством вашей многолетней… неблаговидной деятельности. Думаю, после этого у вас будут другие заботы, кроме денег деда.
Она посмотрела на Алексея. Он смотрел на неё широко открытыми глазами. В них читался ужас, стыд и проблеск чего-то прежнего — уважения, любви.
— Алёш, — тихо сказала она только ему. — Я не прошу тебя выбирать. Твой выбор уже сделан. Но знай правду. Всю. И про деда, и про меня. А дальше решай, с кем ты.
Людмила Петровна обвела взглядом комнату — лицо непреклонного адвоката, испуганного сына, папку с её же прошлым на столе. Вся её спесь, вся её мощь рухнула в одно мгновение. Она была не просто побеждена. Она была разоблачена. Перед сыновьями, перед самой собой.
— Хорошо, — прошептала она, и её голос впервые за много лет звучал сломленно, по-старчески. — Мы… мы отзовём всё. Гарантии дадим.
— В письменном виде. У нотариуса. Сейчас, — твёрдо сказал Сергей Петрович.
Через два часа всё было подписано. Людмила Петровна и Игорь вышли, не глядя ни на кого. Алексей задержался.
— Маша… — начал он.
—Не сейчас, Алёш, — устало перебила она. — Поговорим позже. Когда всё уляжется. И когда ты сам поймёшь, кто ты и чего хочешь.
Он кивнул и молча вышел.
Через месяц Мария продала квартиру деда. Дачу оставила — там было слишком много воспоминаний, и она решила, что когда-нибудь, может быть, привезёт туда Аню. На деньги от продажи она купила небольшую, но светлую трёхкомнатную квартиру в новом районе города. Недалеко от хорошей школы.
Однажды вечером, когда они с Аней расставляли книги по полкам в своей новой гостиной, раздался звонок в домофон. Это был курьер с огромным букетом белых роз. К ним была прикреплена открытка. Коротко: «Прости. Я был слеп. Если сможешь когда-нибудь дать мне шанс снова стать мужем и отцом… я буду ждать. Алёша».
Мария поставила цветы в вазу. Она не знала, что ответит. Слишком много было сломано. Но она и не рвала открытку. Она просто оставила её на столе, рядом с папкой, в которой теперь лежали только старые письма и фотография её матери и деда, молодых и улыбающихся на крыльце санатория.
Она подошла к окну. Внизу кипела жизнь их нового двора. Аня звала её посмотреть на свою раскраску.
—Иду, солнышко! — отозвалась Мария.
Она обернулась, взглянула на фотографию и тихо улыбнулась. Война закончилась. Началась жизнь. Её жизнь. Та, которую когда-то подарили друг другу врач скорой помощи и санитарка в белом халате. И теперь её предстояло прожить честно, достойно и без страха.