Звонок был из серии «Пётр, спасайте, у нас монстр, а не собака».
— Срочно выезжайте, — голос женский, на грани истерики. — Он кидается на всех! На детей, на мужа, на меня! Это ненормально, это… это маньяк какой-то!
На заднем фоне уже что-то грохнуло, кто-то заорал матом, кто-то завизжал. Честно, если бы не знание, что я всё-таки ветеринар, а не участковый, я бы подумал, что меня зовут на семейный совет с элементами рукоприкладства.
— Хорошо, — говорю. — Давайте адрес, порода, возраст. И… пожалуйста, до моего приезда не провоцируйте собаку.
— Я его вообще боюсь! — кричит в трубку. — Мы его сейчас в комнате закроем! Сейчас, Витя, закрой его! Я сказала, закрой! НЕТ, НЕ ТАК! Я ТЕБЕ СКАЗАЛА…
Связь захлебнулась матом, визгами и отчаянным лаем.
Я положил трубку и вздохнул.
Есть пациенты, к которым едешь лечить уши, суставы или желудок. А есть такие, к кому везёшь аптечку для людей — из трёх пунктов: «послушать, назвать вещи своими именами, выдать пару рекомендаций по эмоциональной гигиене». Формально — работа с собакой. По факту — гуманитарная миссия.
Дом оказался типичным спальным гигантом, в котором на каждом этаже — отдельная вселенная. На нужном этаже я их понял сразу: дверь, из-под которой доносился заливистый лай, глухие удары и очень выразительный русский мат в разных интонациях.
Я нажал на звонок. Внутри мгновенно наступила тишина. Та самая, натянутая, как струна, когда все замерли и ждут, что будет дальше.
Потом кто-то шёпотом сказал: «Это врач, открой ему уже!» — и дверь дёрнулось, скрипнула и приоткрылась.
На пороге стояла женщина лет тридцати пяти. Глаза на пол-лица, нервный макияж, футболка с пятном от чего-то томатного. За её плечом маячил муж — широкоплечий, красный как после бани, и подросток с выражением лица «я тут случайно». Где-то в глубине квартиры бухали двери и рычал тот самый монстр.
— Пётр? — уточнила женщина, будто надеялась, что я скажу «ошибка» и исчезну.
— Он самый, — киваю, показываю сумку. — Где у нас пациент?
— Там, — она указала в сторону комнаты, из которой доносилось характерное скребление когтей о дверь. — Мы его закрыли, он кидается. Этот… — она кивнула на мужа, — пытался на него шипцом, ну, этим, поводком, а он на него! Вы не бойтесь, он злой очень.
Я почему-то как раз в этот момент боялся меньше всего собаку.
— Давайте так, — говорю. — Сначала вы расскажете, что происходит. Без криков. Собака подождёт.
Фраза «без криков» сначала повисла в воздухе, как что-то неприличное. Потом мужчина фыркнул:
— Я не кричу.
Из комнаты тут же раздалось отчаянное «ВУФ!», как будто кто-то очень хотел возразить.
Мы прошли на кухню. Кухня была маленькая, перегруженная и очень громкая даже на уровне предметов: яркие обои, телевизор, орущий новостями, магнитики на каждый сантиметр холодильника. В углу — миска собаки, пустая, перевёрнутая. Рядом — игрушка, когда-то бывшая мячиком.
— Значит так, — начала женщина, наливая себе чай, не спрашивая, хочу ли я. — Его зовут Ральф. Ему два года. Мы его взяли, потому что ребёнок просил. Сначала всё было нормально. Ну, почти. Он с детства был резкий, но терпимо. А потом как с цепи сорвался! Лает на всех, кидается, гостей вообще не пускает. На Витю, — кивок на мужа, — вообще рычит!
Витя фыркнул:
— Это он меня боится, а не рычит. Но если мне песина будет указывать, кто в доме главный, я ему быстро объясню.
И посмотрел на меня так, будто ждал поддержки.
— А что именно вы делаете, когда он «кидается»? — спросил я.
— Ну… — женщина замялась. — Можем рявкнуть, чтобы успокоился. Витя его за ошейник хватает, может, шлёпнет. Один раз веником отогнали. Он же должен понимать, что нельзя на хозяина!
— Он у нас под забором рос, — добавил муж. — Надо было с детства показывать, кто здесь кто. А то сейчас все умные стали: «собачка стрессует». У нас отец как делал? Пнул раз — и сразу всё понял. Живы же были.
Подросток в углу кухни коротко хмыкнул и отвернулся к телефону.
Картина, в целом, вырисовывалась. Осталось только познакомиться с героем.
— Ладно, — говорю. — Пойдём смотреть вашего маньяка. Но договор: никто не орёт, не размахивает руками и не лезет вперёд меня. Если хоть кто-то сорвётся — выводим из комнаты, собака останется со мной. Справитесь?
Женщина закивала так быстро, будто я предложил выиграть миллион. Муж пожал плечами:
— Попробуем.
Я ему почему-то не поверил.
Дверь в комнату была поцарапана снизу, как будто кто-то пытался выбраться из осаждённой крепости. За дверью тяжело дышали и рычали. На мой осторожный стук внутри раздался лай на всю квартиру.
— Ральф, тише, — сказал я спокойным голосом. — Свой.
Пара секунд — и лай сменился настороженным сопением.
— Откройте тихо, — шепчу. — И отойдите.
Женщина послушно сделала шаг назад. Витя, наоборот, навис ближе — мол, если что, я тут. Подросток прижался к стене, но с интересом тянул шею.
Я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы можно было сунуть внутрь взгляд, но не всё тело. На полу, упершись лапами, стоял крепкий кобель, что-то среднее между овчаркой и лайкой. Глаза — огромные, зрачки расширены, шерсть дыбом, хвост трубой. Нос блестит, дыхание частое. Он рычал… но не отступал. И при этом не бросался. Весь его вид кричал: «мне страшно, но я дойду до конца, если вы пойдёте дальше».
— Здравствуйте, Ральф, — сказал я, не глядя прямо в глаза. — Я тот странный человек, которого вы ещё не решили, кусать или нет.
За спиной Витя громко фыркнул, и Ральф тут же перевёл рычание в сторону звука, делая выпад. Я захлопнул дверь.
— Вот, — торжествующе сказала женщина. — Видите?
— Вижу, — вздохнул я. — Вижу собаку, которая слушает каждую вашу эмоцию и не знает, что с ней делать. Давайте попробуем ещё раз, только без фырканья и комментариев.
Витя хотел что-то возразить, но жена шикнула так грозно, что он впервые за всё время заткнулся.
Со второй попытки получилось лучше. Я стоял боком к двери, говорил тихо, спокойно. В квартире впервые за всё время сохранялась тишина больше десяти секунд — и это, кажется, было самым сложным экспериментом не для собаки.
Ральф вышел из комнаты осторожно, ступая, как сапёр. Он был всё ещё напряжён, но лай сменился протяжным ворчанием. Я не шёл к нему, не тянул руки, просто стоял, слегка повернувшись корпусом в сторону кухни. Плечом чувствовал, как за моей спиной затаились три человека.
Собака пару секунд смотрела на меня, потом сделала шаг в сторону… и как по команде на кухне зазвучало шёпотом:
— Смотри, вроде не кидается…
— Ага, на него не кидается, а на нас…
Секунда — и Ральф снова раздувается, рычит в сторону шепчущих. Он учился этому годами: любой шорох в этой квартире означал конфликт, любой громкий выдох — повод поднять кипеж. И он честно отрабатывал роль сирены.
— Так, — говорю. — Стоп. Все молчат. Ральф, ко мне.
Я чуть присел, отвёл взгляд, кинул на пол вкусняшку. Да, я подкупал свидетеля. Но зато честно.
Ральф, не прекращая ворчать, подошёл, схватил лакомство, отскочил. Никакого геройского броска, никакого «я вас всех убью». Скорее — «я не знаю, что здесь делать, поэтому буду делать всё сразу».
Минут через пять таких упражнений он всё ещё был настороже, но уже позволял мне аккуратно дотронуться до плеча, проверить шёрстку, заодно посмотреть шрам на ухе — явно старый.
— Его били раньше, да? — спрашиваю, не оборачиваясь.
Повисает пауза. Потом женский голос осторожно:
— Нам сказали в приюте, что от хозяйки… он от такой… ну, пьющей. Там все орали, и дети его дёргали. Но мы его забрали! Спасли!
Ральф в этот момент слегка жмурится от моего прикосновения. Спасли — да. Но язык в новом доме оказался всё тот же.
Мы вернулись на кухню, Ральф уже дышал ровнее, сел у моих ног, но при любом резком слове вскидывался.
— Давайте честно, — говорю. — Кто у вас дома умеет разговаривать не криком?
Тишина. Потом подросток неуверенно поднимает руку:
— Я… в наушниках обычно.
Я хмыкнул:
— Это способ тоже годится. Но собаку он не научит.
Я разворачиваюсь к взрослым.
— Смотрите. У вас дома агрессия — основной язык. Вы ей решаете бытовые вопросы, обсуждаете оценки, делите пульт от телевизора. Вы на повышенных тонах обращаетесь друг к другу, к ребёнку, к соседям. Собака в этой среде — как человек, выросший в семье, где все ругаются по-французски. Он другого языка не знает.
Женщина уже обиженно вздыбилась:
— Мы кричим, потому что он достал! Если бы он вёл себя нормально…
— Он ведёт себя так, как вы говорите, — перебиваю. — Вы с ним общаетесь криком, рывком, пинком. Он отвечает зубами. Всё честно. Агрессия — единственный язык, который здесь понимают.
Витя напрягся:
— Вы сейчас что, нас обвиняете?
— Я описываю, — спокойно отвечаю. — Хочу, чтобы вы увидели всю картину. Вот, смотрите: за последние пятнадцать минут, что я у вас, на меня никто не кричал, меня никто не дёрнул за рукав, веником не размахивал, по лицу не бил. Странно, да? Значит, вы умеете по-другому. Просто с собакой почему-то включается старый сценарий.
Женщина съёжилась. Муж отвернулся к окну.
Подросток вдруг тихо сказал:
— Они и между собой так же, если что.
Повисла тяжёлая пауза. Даже Ральф перестал шуметь и осторожно положил морду мне на колено.
Я не психотерапевт. У меня максимум — диплом, пара книжек по зоопсихологии и личный опыт общения с людьми, которые предпочитают ругаться вместо разговора. Но есть вещи, которые видно очень ясно, когда перед тобой собака.
— Ральф — не психопат, — говорю. — Он собака, выросшая в крике. Он не понимает, что можно иначе, потому что нигде иначе не видел. Когда вы орёте друг на друга — он вмешивается. Когда к нему подходит человек с внутренним «сейчас наваляю», он это считывает и встречает первым.
Делаю паузу:
— И пока в этой квартире агрессия будет основным способом выяснять отношения, вы можете поменять десять тренеров, двадцать видов ошейников и пятьдесят книг по дрессировке. Но собака будет срываться. Она просто честнее всех показывает градус вашей жизни.
Женщина села на табурет и вдруг заплакала. Не истерично, а как будто воздух из неё вышел:
— Я устала… — сказала она тихо. — Мы всё время на нервах. Работа, кредит, школа, этот… Ральф. Я прихожу — а дома ещё громче, чем на улице.
Витя замолчал, посмотрел на неё, потом на меня.
— И что? — спросил он. — Нам теперь всем молчать?
— Нет, — я пожал плечами. — Говорить. Но не орать. Для начала — хотя бы в присутствии собаки.
Я достал из сумки блокнот, написал контакты хорошего кинолога-зоопсихолога.
— Вот человек, который поможет с технической частью: команды, прогулки, игра, границы. Но есть одно условие: вы должны будете работать вместе. И желательно — без мата. Хотя бы час в день. Сможете?
Женщина кивнула, не вытирая слёз. Подросток из угла осторожно:
— Я могу с ним гулять. Мне с ним норм, если честно. Только когда папа начинает орать, он тоже психует.
Витя вздохнул так, что стекло дрогнуло.
— Ладно, — сказал он. — Попробуем. Если пес перестанет кидаться, я… постараюсь меньше… Ну, вы поняли.
— Я понял, — киваю. — А Ральф тем временем уже старается. Он единственный, кто здесь сигналит, что так жить нельзя.
Собака, словно в подтверждение, глубоко зевает и, наконец, ложится у моих ног, свернувшись калачиком. В этом калачике нет ни грамма «маньяка». Там обычный пёс, уставший быть главным громкоговорителем семьи.
Когда я уходил, в квартире было непривычно тихо. Не потому, что всё чудесным образом наладилось — нет, просто все растерялись и не знали, с чего начать, если не с крика. Ральф проводил меня до двери, понюхал мою сумку, махнул хвостом и вернулся в коридор — следить за своими.
На лестничной площадке я ещё слышал, как подросток неуверенно говорит:
— Ма, давай я его сейчас выведу. Только ты не ори на папу, ладно?
И женский голос, уже без истерики:
— Ладно. Только ты за ошейник держи… мягче.
Я спустился вниз и сел в машину. Некоторое время просто сидел с руками на руле. В голове крутилась одна и та же мысль:
«Как удобно людям прятаться за собакой».
Сказать «у нас агрессивная собака» проще, чем признать: «мы привыкли разговаривать друг с другом так, что нормальный живой организм это выдержать не может». Собаке не нужно понимать ваши семейные сценарии. Она реагирует на крик, напряжение, угрозу. И если в вашей жизни это фон, она будет фонить вместе с вами.
Иногда мне звонят и говорят:
— Пётр, приезжайте, у нас страшный пёс, кидается на всех.
Я приезжаю — и оказывается, что страшно больше всего не от пса. Страшно от того, как люди давно разучились говорить спокойно. И тогда агрессия правда становится единственным языком, который в этой квартире понимают.
Собака в такой истории — просто честный переводчик. Она первой начинает «лаять» там, где люди годами делали вид, что всё нормально. И моя задача — не «починить пса», а попробовать научить людей хотя бы нескольким словам на другом языке.
«Можно поговорить».
«Мне страшно».
«Давай по-другому».
А уж будет ли на этом языке легче жить — решать им. Собака, как показывает практика, переучивается быстрее всех. Стоит хоть немного убавить градус, и вчерашний «маньяк» превращается в обычного пса, который просто хотел, чтобы его услышали не только тогда, когда он до крови когтями дверь расчесал.