В ту субботу Надя пекла его любимый яблочный пирог. Аромат корицы и сдобного тела, теплый, как само понятие «дом», разливался по всей трехкомнатной квартире. Она вытирала руки о фартук, думая, что нужно еще забежать в цветочный — их годовщина, пятнадцать лет, — как в кухню вошел Андрей. Не зашел, а именно вошел, будто на сцену, отчего Надя невольно отступила к столу.
Он был одет в ту самую темно-серую рубашку, которую она гладила вчера вечером. Смотрел на нее необычно: оценивающе, отстраненно, как на предмет, который вдруг перестал вписываться в интерьер.
— Андрюш, что-то случилось? — спросила она, и в голосе ее, сама того не желая, прозвучала привычная, намыленная годами тревога.
Он тяжело вздохнул, потер переносицу, и этот жест, обычно означавший усталость от работы, теперь казался репетицией для тяжелого разговора.
— Надя, нам нужно поговорить.
—Говори, я слушаю. Пирог скоро...
—Забудь про пирог, — он резко оборвал ее, и тишина в кухне стала звонкой, хрупкой. — Мне надоело.
Она молчала, не понимая. Надоел пирог? Работа? Она?
— Надоела эта… эта рутина. Тихие вечера, твои разговоры о счетах, о здоровье твоей матери. Ты постарела, Надя. Не внешне, нет. Ты постарела внутри. У тебя нет огня. Нет эмоций. А мне… мне нужны эмоции. Я задыхаюсь здесь.
Каждое слово падало, как увесистый камень, прямо в солнечное сплетение. Она чувствовала, как подкашиваются ноги.
— Что… что ты говоришь? Артем, наш сын… Мы же семья…
—Артем почти взрослый. А семья… — он скептически выдохнул. — Семья не должна быть тюрьмой. Я ухожу.
Это было сказано так просто, будто он сообщал о походе в магазин за сигаретами.
— Уходишь? Куда? К кому? — голос ее сорвался на шепот.
—Это неважно. Важно, что я дал себе слово — начать жить. Собирай свои вещи и съезжай. К матери, к сестре — неважно.
Она остолбенела. Съезжай? Из квартиры, которую они покупали вместе на деньги, оставшиеся от продажи ее маминой «однушки»? В которую она вложила всю душу?
— Это моя квартира тоже! Я не съеду. Мы все обсудим…
—Ничего обсуждать я не буду, — его голос стал холодным, металлическим. — Все уже решено. У меня сегодня ночует гостья. И твое присутствие будет некстати.
Он взял ее за локоть, не сильно, но с такой непререкаемой силой, что она, не сопротивляясь, позволила вывести себя из кухни, через прихожую. Она была в своем старом, потертом халате и стоптанных тапочках — своей «домашней униформе», над которой он еще вчера добродушно подтрунивал.
— Андрей, остановись! Я в чем есть! Дай мне хоть одеться, ключи, телефон!
—За вещами пришлешь сестру. А пока — прощай, Надежда.
Щелчок замка прозвучал для нее громче любого хлопка двери. Она замерла на холодной лестничной площадке, прижимая полы халата. Из-под двери доносился смех — молодой, звонкий, женский. Он был в квартире не один. Он подготовил этот удар, дождался, пока она расслабится у плиты.
Слезы подступили к горлу, но она их сглотнула. Вместо паники, парализовавшей ее сначала, медленно, как яд, начало подниматься другое чувство — леденящее, трезвое воспоминание.
Год назад. За ужином. Андрей, размягченный хорошим коньяком, небрежно бросил:
—Знаешь, друг советует на всякий случай переоформить нашу недвижимость на меня. У меня ИП, будут проще вопросы с кредитами для развития дела. Чистая формальность.
Она тогда насторожилась.
—Какая формальность? Квартира и дача — это все, что у нас есть. И куплено оно на мои деньги, с продажи маминого. Я не хочу ничего переоформлять.
—Ну и зря, — пожал он плечами, но в глазах мелькнула непонятная искорка. — Просто представь, если что случится со мной — тебе же придется доказывать, что это твое. А так все будет у тебя.
Она тогда подумала, что он странно выразился — «все будет у тебя», если переоформить на него. Но отмахнулась, списала на усталость. Потом он еще пару раз осторожно возвращался к этой теме, но она стояла на своем: нет.
Щелчок замка прозвучал снова. Надя вздрогнула, прижалась к стене. Но дверь была не их. На площадку вышла соседка сверху, тетя Галина, с пакетом мусора. Увидев Надю в халате, она округлила глаза.
— Наденька, родная! Что с тобой? Ты как?
—Ничего, Галочка, — Надя заставила себя улыбнуться. — За дверью случайно закрылась. Андрей на работе, а телефон внутри. Можно у вас перезвонить сестре?
Тетя Галина, конечно, все поняла. В ее глазах читались и жалость, и любопытство. Но она кивнула:
—Иди, иди, конечно, милая. Обуйся хоть в мои тапки, замерзнешь же.
Поднимаясь по лестнице в стоптанных соседских тапочках, Надя думала только об одном. Она твердо помнила свой отказ. Она не подписывала никаких бумаг. Значит, документы должны быть на месте. Сейф. Ей нужно было попасть в квартиру.
И она вспомнила. Осенью они меняли стеклопакет на лоджии. Ключ от балконной двери, старый, ржавый, на случай если замок захлопнется, она тогда, в суматохе, сунула не в ящик с инструментами на балконе, а в горшок с засохшим геранью у тети Галины на той же лоджии. Соседка любила цветы, их лоджии соприкасались, разделенные лишь невысоким парапетом.
План, отчаянный и безумный, начал складываться в ее голове. Не сейчас. Днем, когда их не будет дома. Она должна проверить сейф. Она должна знать.
Пока же, набрав дрожащими пальцами номер сестры, Надя услышала лишь тяжелый вздох в трубке:
— Ну что, допрыгалась? Я же говорила, что он альфонс и расчетливый тип. Собирайся, приеду за тобой.
И только гудки в ответ. Надя посмотрела в грязное окно на лестнице. Первый шок прошел. Осталась пустота, а в самой глубине ее — тот самый холодный, острый осколок воспоминания. И страх. Тихий, подлый, шепчущий: «А вдруг он все-таки провернул свое? Зря он тогда так легко отступил. Зря он не проверил, на кого что переписано на самом деле».
Но проверить это она сможет только сама. И очень скоро.
Ночь у сестры Кати в ее однокомнатной хрущевке стала для Нади первым кругом ада наяву. Диван, продавленный посередине, пах кошкой и одиночеством. Катя, вытирая на ночь крем с лица, ворчала:
— Я тебе говорила, когда ты за него замуж выходила. «Андрюша», «умница», «перспективный». Перспективный он оказался, да. На чужое добро. Я по его глазам всегда видела — холодные, бегающие.
— Не надо сейчас, — прошептала Надя, уткнувшись лицом в колени. Ей хотелось исчезнуть, раствориться в этом липком полумраке.
— Надо! Чтобы ты наконец проснулась! Ты думаешь, он просто так, вдруг, решил? Это у них все спланировано! Таких я насмотрелась в своем отделе. У него уже все схвачено. Думаешь, он из квартиры тебя просто так выставит? Он же знает, что она наполовину твоя. Значит, он уверен, что она уже целиком его.
Слова сестры, как иголки, впивались в самое больное. И эта уверенность — вот что было самым страшным. Та холодная, бесповоротная уверенность, с которой он выставил ее за порог.
Утром, пока Катя ушла на работу, оставив на столе двадцать рублей на хлеб, Надя осталась одна со своей мыслью. Ей нужно было попасть в квартиру. Мысль о сейфе, о тех папках с документами, гвоздем сидела в мозгу. Вчерашний план с балконом казался безумием, но другого выхода не было.
Около двух дня, накрапывал мелкий, противный дождь. Надя, одолжив у Кати темный платок и старый плащ, стояла в подъезде напротив двери своей — теперь уже бывшей? — квартиры. Она слушала. Из-за двери доносилась музыка — какой-то современный, агрессивный ритм, незнакомый ей. Смех. Чужой, молодой смех.
Она поднялась на этаж выше. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она позвонила в дверь к тете Галине.
— Кто там? Ой, Наденька, опять ты? Входи, родная.
Тетя Галина смотрела на нее с нескрываемым сочувствием.
— Галочка, ты не помнишь, осенью, мы окна меняли… У вас на лоджии в горшке с геранью, кажется, ключ от нашей балконной двери затерялся. Я бы забрала, а то вдруг понадобится.
— В горшке? Да что ты говоришь! — тетя Галина засуетилась. — Иди, иди, смотри. Сама знаешь, где что.
Лоджия была заставлена ящиками и теми самыми горшками с увядшими растениями. Холодный ветерок пронизывал насквозь. Надя, стараясь не смотреть вниз, на знакомый до последней трещинки балкон этажом ниже, принялась осторожно рыться в горшках. Руки дрожали. В третьем, с высохшим, ломким стеблем, пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое. Ржавый ключ. Тот самый.
Дальше все помнилось как в тумане. Высокий, в полтора метра, парапет между лоджиями. Когда-то, много лет назад, Андрей шутил, что это «путь для Надькиных побегов». Как она, закусив губу, перекинула ногу, как цеплялась за шершавый бетон, как тяжело опустилась на знакомые плитки своего балкона. Дверь была заперта, но старый ключ, с трудом, со скрежетом, повернулся в замке.
В квартире пахло чужими духами — сладкими, тяжелыми. На полу в гостиной валялась незнакомая кофта. Надя, крадучись, как вор, прошла в спальню. Их общую спальню. Постель была перестелена, на тумбочке Андрея стояла фотография в новой рамке. На ней он, загорелый, улыбающийся, обнимал стройную блондинку. На фоне моря. Значит, все началось гораздо раньше.
Она отдернула взгляд. Ее цель была в кабинете. Небольшой сейф, серый, надежный, стоял в углу за книжным шкафом. Комбинацию — дату рождения Артема — она помнила. Щелчок. Дверца открылась.
Папки лежали на своих местах. Свидетельство на квартиру. Договор купли-продажи дачи. Ее руки лихорадочно перебирали бумаги. Все на ее имя. Надежда Петровна Воронцова. Никаких следов переоформления. Она выдохнула, прислонившись лбом к холодному металлу шкафа. Слабость, смесь облегчения и нового приступа горя, разлилась по телу. Он блефовал. У него нет прав. Квартира ее. Он просто выгнал ее, надеясь, что она сдастся.
И в этот миг ее взгляд упал на отдельную, тонкую папку в углу сейфа, которую она раньше как-то не замечала. На ней не было надписи. Она открыла ее.
Наверху лежал чистый бланк какой-то анкеты. А под ним… Под ним был лист с нотариальным заверением. Генеральная доверенность. В графе «Доверитель» было напечатано: «Воронцова Надежда Петровна». В графе «Доверенное лицо» — «Воронцов Андрей Сергеевич». Список полномочий занимал целую страницу. Управление, распоряжение, продажа, дарение всего движимого и недвижимого имущества. Доверенность была выдана год назад. И внизу стояла подпись. Ее подпись. Узнаваемая, с характерным завитком «Н» и росчерком.
Надя замерла. В ушах зазвенело. Она никогда этого не подписывала. Она в этом была абсолютно уверена. Она бы никогда не дала такой доверенности. Но вот оно — черным по белому, с печатью, с номером, с заверением нотариуса Константиновой М.Л. Все по форме. Все… правильно.
Руки сами собой потянулись к папке с основными документами. Она снова открыла свидетельство на квартиру, всматриваясь в каждый штамп. И тогда она увидела. Маленькая, свежая запись в графе «Особые отметки». Внесена две недели назад. «На основании доверенности №… от… Право собственности переоформлено на Воронцова Андрея Сергеевича».
Ее не стало. Все поплыло перед глазами. Она успела лишь сунуть доверенность в карман плаща, закрыть сейф и, шатаясь, выбраться назад на балкон. Обратный путь через парапет был уже не важен. Она почти не помнила, как оказалась снова у тети Галиной, как бормотала что-то про спасибо, как спустилась на улицу.
Дождь усилился. Надя шла, не разбирая дороги. Мелкие капли стекали за воротник. В кармане ее руки сжимали тот злосчастный лист, сложенный вчетверо. Он прожигал ткань. Генеральная доверенность. Подделка. Это могла быть только подделка. Но как? Как он это провернул?
Она остановилась, чтобы перевести дух, и машинально посмотрела на свою машину — серебристую иномарку, скромную, но любимую, купленную три года назад тоже на ее премию. Она всегда парковала ее под этими окнами. Машина была на месте. Но под стеклом дворника, поверх старого штрафа, лежала новая бумажка. Надя автоматически вытащила ее. Квитанция об оплате штрафа за превышение скорости. Выписана неделю назад. И в графе «Собственник транспортного средства» было напечатано: «Воронцов А.С.».
Ледяная волна накатила снизу, от ног, сковывая каждую мышцу. Она бросилась к машине, заглянула внутрь. На переднем сиденье лежал чужой мужской шарф. И висело новое, незнакомое ей зеркальце на цепочке.
Она, не помня себя, достала телефон. Нет, звонить ему было бесполезно. Она набрала номер справочной ГИБДД. Голосовой автомат. Потом, после вечных гудков, человеческий голос.
— Здравствуйте, я хочу уточнить информацию по автомобилю. Номер такой-то.
—Модель, год выпуска?
Она ответила.
—На кого оформлен?
—На меня. Воронцова Надежда Петровна.
—Одну минуту… Нет. Согласно базе, автомобиль ВАЗ-2170, номер такой-то, с пятнадцатого октября текущего года зарегистрирован на гражданина Воронцова Андрея Сергеевича. Перерегистрация произведена на основании нотариально заверенной доверенности.
Трубка выпала из ее рук и ударилась о мокрый асфальт. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые наконец хлынули потоком. Но это были не слезы горя. Это были слезы бессильной, животной ярости. Ярости и паники, которая сжимала горло и кричала внутри одним-единственным словом: «Все». Он забрал все. И сделал это красиво, тихо, по закону. И теперь она была не просто выгнанной женой. Она была никем. Бездомной. Без имущества. В старом плаще на мокрой улице.
Она подняла телефон. Экран был в паутинке трещин, но аппарат работал. Она стояла и смотрела на эти трещины, на свое искаженное в них отражение. И в этом отражении медленно гас последний огонек надежды. Оставался только холод. И вопрос, который будет отныне преследовать ее каждую секунду: как он это сделал? И что ей теперь делать?
Неделя в клетке сестриной однушки растянулась в бесконечную череду унижений. Катя, хоть и помогала, но делала это со вздохами и постоянными «я же говорила». Каждое утро Надя просыпалась от запаха дешевого кофе и осознания кошмара, в котором оказалась. Папка с копиями документов из сейфа и той роковой доверенностью лежала под подушкой. Она перечитывала ее каждую ночь, вглядываясь в подпись, пытаясь найти изъян, к которому могла бы прицепиться. Но все выглядело безупречно.
Единственной живой ниточкой, связывающей ее с прошлой жизнью, оставался Артем. Сыну было шестнадцать. После скандала он отправил ей сухое смс: «Ма, я в порядке. Не переживай». И все. На звонки не отвечал. Эта тишина ранила больнее всего.
В конце концов, Артем сам написал. Коротко: «Встретимся в кафе «Берлога» в субботу, в два. Только не звони папе». «Берлога» — модное место в центре с графитти на стенах и завышенными ценами на капучино. Не та локация, которую выбрала бы Надя для разговора с сыном. Это сразу насторожило.
Она пришла за полчаса, купила чашку чая за последние триста рублей и села у окна. Ждала, сжимая в руках старый телефон с паутиной на экране. Волновалась так, будто шла на первое свидание.
Он вошел ровно в два. И Надя на миг забыла дышать. Это был не ее мальчик в поношенных джинсах и толстовке. Перед ней был почти незнакомый молодой человек в идеально сидящих узких черных джинсах, свежей белой футболке с логотипом какой-то экстремальной марки, в дорогих кроссовках, которые она бы ни за что не купила — слишком непрактичные и хлипкие на вид. На запястье блеснул матовый браслет умных часов новой модели.
— Привет, мам, — сказал он, легко опускаясь на стул напротив. От него пахло новым одеколоном, тоже чужим, незнакомым.
— Артем… Здравствуй, сынок. Ты… как ты? — она потянулась через стол, чтобы коснуться его руки, но он отодвинулся, доставая телефон.
— Нормально. Все ок.
Официант, молодой парень с серьгой в брови, тут же материализовался у их стола. Артем, не глядя в меню, заказал какой-то сложный кофе с сиропом и маффин. Дорого. По-хозяйски. Надя инстинктивно сжала свою сумку.
— Ты как? Где живешь? — спросил он, наконец подняв на нее глаза. В его взгляде не было ни тепла, ни тревоги. Была отстраненная вежливость.
— У тети Кати. Артем, что происходит? Почему ты не отвечал? Я с ума сходила.
—Мам, давай без истерик, — он поморщился. — Папа все объяснил.
—Что объяснил? — голос Нади задрожал, несмотря на все ее усилия.
—Что вы с ним… ну, разные. Что ты зациклилась на быте, на деньгах, на этих своих вечных проблемах. Стала… скучной. А он хочет жить, развиваться. У него новый проект, новые люди.
Каждое слово было как удар тупым ножом. Она смотрела, как он отламывает кусочек маффина, и не могла поверить, что это ее ребенок.
— И что, по-твоему, это правильно? Выгнать меня в чем была из дома? В халате? И поселить туда… ту женщину?
—Ее зовут Алиса, — поправил он спокойно. — И она… она крутая. Водит джип, путешествует, знает кучу всего. С ней не скучно.
—А со мной скучно? — вырвалось у Нади, и она тут же пожалела, услышав в своем голосе ту самую нытье, которой, видимо, и раздражала всех.
—Мам, не надо так, — Артем вздохнул, как уставший взрослый перед капризным ребенком. — Просто папа сказал, что если я буду жить с ним, он обеспечит мое будущее. Оплатит курсы, потом репетиторов для универа, купит нормальную машину, когда получу права. А ты что можешь предложить сейчас?
Этот вопрос, заданный с ледяной, подростковой прямотой, добил ее окончательно. Она сидела напротив него — без дома, без денег, в платье сестры, которое висело на ней мешком, — и не находила, что ответить. Что она могла предложить? Любовь? Заботу? Старый диван у тети Кати? Это в мире новых кроссовок, джипов и «крутых» Алис не имело никакого веса.
— Он купил тебя, — прошептала она, глядя на его часы. — Этими вещами.
—Не покупал! — вспыхнул он впервые. — Он мой отец! И он просто хочет для меня лучшего. А ты… ты всегда только запрещала. Не трать, не покупай, дорого, не нужна тебе эта приставка. Я устал от этого!
Надя замолчала. Внутри все оборвалось. Она видела перед собой не сына, а чужого, озлобленного подростка, которого ее муж — мастер манипуляций — уже успел обработать, купить и настроить против нее. Битва за него была проиграна, даже не начавшись.
Они допили свои напитки в тягостном молчании. Когда Артем встал, чтобы уйти, он вдруг нерешительно сказал:
— Папа говорит, чтобы ты не пыталась лезть в квартиру и не устраивала сцен. У него все документы в порядке. И… и он подал на развод.
Он отвернулся и пошел к выходу, не обняв ее, даже не посмотрев в последний раз. Надя сидела и смотрела, как он растворяется в потоке людей на улице, такой новый, чужой и уже безвозвратно потерянный.
Вернувшись в пустую квартиру Кати, Надя ощущала себя выжженной пустыней. Боль от измены мужа была ничто по сравнению с этой изменой крови, этой пропастью, внезапно разверзшейся между ней и ее ребенком. Отчаяние было таким полным, что хотелось кричать. Но кричать было некому.
И тогда, в темноте, глядя на синий экран телефона, она сделала то, на что никогда бы не решилась в здравом уме. Она зашла в свою соцсеть, которую почти не использовала. И написала пост. Без имен, но с подробностями. О том, как муж выгнал ее после пятнадцати лет брака, чтобы освободить место для молодой. О том, как обнаружила поддельную доверенность и переоформленное на него имущество. О том, как сын, купленный новыми гаджетами, теперь смотрит на нее как на неудачницу. Она выплеснула всю свою боль, горечь и беспомощность одним длинным, неровным, эмоциональным текстом. И нажала «опубликовать».
Потом она бросила телефон на диван и уснула мертвым, слезным сном от истощения.
Утром ее разбудила бешеная вибрация. Телефон был завален уведомлениями: десятки лайков, репостов, комментариев. Люди — знакомые и незнакомые — выражали поддержку, возмущались, советовали идти в полицию. Были и гадкие комментарии, обвиняющие ее саму. Но это уже не имело значения. Она чувствовала странное, болезненное облегчение: она была не одна в своей беде.
И среди этого потока сочувствия и гнева, в личных сообщениях, было одно — без аватарки, от незнакомого имени. Короткая, сухая строка, от которой кровь застыла в жилах:
«Надежда. Я знаю, как он подделал вашу подпись на доверенности. Это касалось и меня. Если хотите узнать — напишите».
Надя уставилась на эти слова. Пальцы похолодели. Значит, она была не единственной. Значит, был способ, схема. Значит, была надежда не просто выговориться, а найти оружие. Она осторожно, будто боясь спугнуть, набрала ответ:
«Здравствуйте. Я хочу узнать. Кто вы?»
Встречу назначили в тихом, почти пустом кафе на окраине города. Место выбрала та, что назвалась Кристиной — подальше от центра, где меньше шансов встретить знакомые лица. Надя приехала на автобусе, сжимая в кармане старый перцовый баллончик, одолженный у Кати «на всякий случай». Она понимала всю безрассудность этой затеи — встречаться с незнакомкой, которая может оказаться кем угодно. Но отчаяние и жажда понять, как ее обокрали, были сильнее страха.
Кристина сидела за столиком у окна. Надя узнала ее сразу, хотя видела впервые. Не по фото, а по типу. Миниатюрная блондинка с аккуратной стрижкой, в хорошем, но уже слегка вышедшем из моды пальто. Она сидела с прямой спиной, нервно теребила салфетку и выглядела даже более напряженной, чем сама Надя.
— Кристина? — тихо спросила Надя, подходя к столику.
—Да. Садитесь, пожалуйста.
Голос у нее был тихий, сдержанный, но в глазах стояла такая глубокая, выжженная боль, что Надя на мгновение забыла о собственных проблемах. Они заказали по чашке чая и молча ждали, пока официантка уйдет.
— Вы написали, что он подделал мою подпись, — начала Надя, не в силах выдержать паузу. — И что это касалось вас.
—Да, — Кристина кивнула, не поднимая глаз на чашку. — Три года назад я была на месте вашей… Алисы. Только я не была такой уж молодой и глупой. Мне было тридцать два, я только-только вышла из неудачного брака. Встретила его на каких-то курсах по маркетингу. Он казался таким… надежным. Умным. Внимательным.
Она замолчала, собираясь с мыслями.
—У меня была однокомнатная квартира, доставшаяся от бабушки. Небогатая, но своя. Мы встречались полгода. Он был нежен, обходителен, жаловался на непонимание со стороны жены — то есть вас. Говорил, что брак давно мертв, держится только из-за сына и общих финансовых обязательств. Что он мечтает начать все с чистого листа, но ему нужен стартовый капитал для своего дела.
Надя слушала, и ее охватывало леденящее чувство дежавю. Та же песня. Только слушала ее другая женщина.
— Потом он предложил, — продолжала Кристина, и ее голос задрожал. — Сказал, что для кредита под залог ему нужно формально числиться собственником. Предложил оформить на него мою квартиру, а взамен написать расписку, что он мне должен всю ее стоимость. «Чистая формальность для банка, — говорил он. — Через полгода, когда кредит одобрят, я все переоформлю обратно и отдам тебе деньги с процентами». Я… я поверила. Любила же. И еще он сказал, что если я не доверяю, то можно оформить не дарственную, а именно куплю-продажу, но с отсрочкой платежа. Чтобы у меня на руках был хоть какой-то документ.
— И вы согласились? — прошептала Надя.
—Я колебалась. Но тогда… Тогда он организовал все очень красиво. Сказал, что у него есть знакомый нотариус, который все сделает быстро и без лишних вопросов. Привел меня в этот нотариальный кабинет. К нотариусу Константиновой.
Услышав эту фамилию, Надя невольно вскрикнула:
—Та самая! Которая удостоверяла мою доверенность!
Кристина горько улыбнулась.
—Да. Та самая. В кабинете была строгая женщина лет пятидесяти. Все выглядело абсолютно законно. Я подписала договор купли-продажи своей же квартиры с отсрочкой платежа на год. Мне казалось, что я все проконтролировала. Он дал мне расписку, где своей рукой обязался выплатить сумму в течение года. Я успокоилась.
Она отпила глоток чая, но, казалось, не чувствовала его вкуса.
—Через месяц он стал холоднее. Потом сказал, что мы слишком разные. Что его бизнес прогорел и он не может сейчас быть в отношениях. Потом он просто перестал брать трубку. А когда я пришла в свою квартиру, там уже жили другие люди. Оказалось, что через неделю после нашей сделки он, уже как законный собственник, продал ее дальше, третьим лицам. Настоящую, полноценную продажу. А моя расписка… — она достала из сумки потрепанный листок в прозрачном файлике и положила на стол. — Смотрите.
Надя наклонилась. Расписка была написана от руки, размашистым почерком Андрея. «Я, Воронцов А.С., обязуюсь выплатить Кристине Сергеевне Л. сумму в размере…» И подпись. Все в порядке.
—Что с ней не так? — спросила Надя.
—Все не так! — в голосе Кристины впервые прозвучали слезы и ярость. — Почерк и подпись вроде его. Но когда я, уже после всего, попала к следователю, они сделали экспертизу. Оказалось, подпись на расписке — поддельная. Очень качественная, но поддельная. Ее сделал профессионал. А договор в нотариальной конторе я подписывала сама, это да. Он настоящий. И квартиру я ему продала по-настоящему. По закону я ничего не могу доказать. У меня на руках фальшивая расписка и договор, по которому я сама, добровольно, все ему отдала.
Надя смотрела на эту женщину, и ей становилось физически плохо. Схема была безупречно жестока. Закон охранял того, у кого на руках был правильно оформленный документ.
—Но при чем здесь моя подпись на доверенности? — спросила она, едва выговаривая слова.
—Потому что со мной он действовал как с дурочкой, которая сама все подпишет, — сказала Кристина, вытирая уголок глаза. — С вами, как с законной женой, к которой нужен другой подход. Вы же не пошли бы добровольно переоформлять на него имущество. Я знаю, потому что после того, как он бросил меня, я следила за ним. Из мести. Хотела понять, кто он такой. Узнала про вас, про сына. Видела, как вы живете. И я слышала, как он однажды разговаривал по телефону. Говорил кому-то: «С ней этот номер не пройдет. Надя упрямая. Нужен будет план «Б» с образцами». Тогда я не поняла. А теперь… Теперь я почти уверена.
— В чем план «Б»? — Надя почувствовала, как по спине побежали мурашки.
Кристина наклонилась через стол и заговорила еще тише.
—Вам нужно было получить образцы вашей подписи. Не одну, а несколько, в разных вариантах. И доступ к паспорту. Я думаю… Я почти уверена, что это сделали через того, кто имел к вам доступ в момент, когда вы были расслаблены и не контролировали свои вещи.
—У меня никогда не пропадал паспорт! — возразила Надя.
—А вы были у косметолога? У массажиста? Где вы раздевались, оставляли вещи в шкафчике, засыпали? Где вас могли на полчаса оставить одну?
И тут в памяти Нади, как вспышка, возник образ. Год назад. У нее дико болела спина после того, как неудачно подвинула холодильник. Андрей, с беспокойством, которое теперь казалось наигранным, записал ее к «потрясающему специалисту», который берется за самые сложные случаи. Привел ее сам в какую-то частную массажную студию, уютную, с приглушенным светом. Там был очень молчаливый мужчина-массажист с сильными руками. Андрей сказал, что подождет ее в соседней кофейне. Она переоделась в предложенный халат, сложила одежду в личный шкафчик. Ключ от шкафчика был на резинке на ее запястье. Во время сеанса, от боли и расслабления, она действительно задремала. Ненадолго. Минут на пятнадцать.
— Массажист… — выдохнула Надя.
—Возможно, — кивнула Кристина. — Ему не нужно было красть паспорт. Достаточно было на несколько минут открыть шкафчик, когда вы спали, сфотографировать разворот. А образцы подписи… Они могли быть где угодно. В вашей записной книжке дома, в паспорте старого образца, который хранится где-то в шкафу. Вы давали кому-то на работе расписаться за вас в ведомости? Оставляли где-то чек с подписью?
Надя бессильно опустила голову. Конечно, оставляла. Десятки раз. Дома на столе, в машине. Андрей имел доступ ко всему.
—Но нотариус! — воскликнула она. — Она же должна была установить мою личность! Удостовериться, что это я лично подписываю!
—А вы уверены, что в тот день в кабинете нотариуса были именно вы? — тихо спросила Кристина.
—Что?..
—Есть такие специалисты — двойники. Не полные, конечно. Но женщина, похожая на вас комплекцией, цветом волос, надевшая вашу же одежду, с вашим паспортом в руках, прошедшая в кабинет на пять минут… В потоке людей, нотариус, которая видит десятки лиц в день… Особенно если ей хорошо заплатить за «невнимательность». Я не утверждаю, что было так. Но я читала о таких случаях. Это называется «подлог с использованием внешне схожего лица».
Мир вокруг Нади поплыл. Это было слишком. Слишком цинично, слишком продуманно, как в плохом детективе. Но каждое слово Кристины ложилось на факты, как ключ в замок. Объясняло все. Абсолютно все.
— Почему вы мне все это рассказываете? — спросила Надя, глядя на изможденное лицо женщины напротив. — Что вам с этого?
—Мне? — Кристина горько усмехнулась. — Мне уже ничего. Суд я проиграла. Квартиру не вернуть. Он продал ее, деньги прокутил или спрятал. У меня осталась только эта фальшивая расписка и… и ненависть. Я два года пыталась прийти в себя. А потом увидела ваш пост. И поняла, что он сделал это снова. Со своей законной женой. Со своей семьей. И у него получилось. И получится еще раз, если его не остановить. Я хочу, чтобы он ответил. Хотя бы за что-то. Если вам нужны показания, если вы пойдете в полицию — я готова рассказать свою историю. Следователям. Судье. Кому угодно. Это не вернет мне ничего, но, возможно, поможет вам. И остановит его, чтобы он не сломал жизнь еще кому-то.
В ее глазах горел холодный, непримиримый огонь. Огонь человека, которому уже нечего терять.
Надя молча протянула руку через стол. Кристина, после секундного замешательства, пожала ее. Ладони у обеих были холодные и влажные.
— Спасибо, — сказала Надя. И это было единственное слово, которое она нашла.
—Не благодарите, — Кристина опустила взгляд. — Мы с вами… мы просто две дуры, которых обвел вокруг пальца один и тот же прохвост. Только у вас еще есть шанс. Не упустите его. Ищите хорошего юриста. И того массажиста. Если он все еще работает там, и если у него есть совесть или хотя бы страх перед уголовной статьей, он может стать вашим свидетелем. Удачи вам, Надежда. По-настоящему.
Она быстро встала, оставила на столе деньги за свой чай и вышла из кафе, не оглядываясь.
Надя осталась сидеть одна, держа в руках чашку, которая давно остыла. Внутри был хаос. Ужас от масштабов обмана. Ярость. Но сквозь этот хаос пробивался первый, слабый, но отчетливый лучик. Лучик надежды. У нее появился союзник. Появилось направление. И появилось имя того, кто, возможно, держал в руках ключ к разгадке: молчаливый массажист из частной студии.
Теперь ей нужен был не просто юрист. Ей нужен был боец.
Найти адвоката оказалось сложнее, чем Надя предполагала. Звонки по рекомендациям из интернета упирались в высокие гонорары, которые она не могла себе позволить, или в вежливые отказы: «Слишком запутанная история, слишком много зависит от экспертиз, малый шанс на успех». Отчаяние начало подкрадываться снова. Казалось, закон, который так ловко обернули против нее, теперь отворачивался и от ее попыток найти защиту.
Спасение пришло оттуда, откуда не ждали. В одном из комментариев к ее горькому посту в соцсети женщина с именем «Елена Прохорова» написала коротко: «Если нужна реальная помощь, а не сочувствие, обращайтесь. Я семейный адвокат. Первая консультация — бесплатно. Знаю эту нотариуса Константинову по другим делам».
Надя, уже не веря в удачу, с опаской написала ей в личные сообщения. Ответ пришел быстро. Была назначена встреча в офисе на третьем этаже старого делового центра в центре города.
Офис Елены Петровны Прохоровой поразил Надю с первого взгляда. Никакого пафоса, стекла и хрома. Небольшая, уютная комната с книжными шкафами до потолка, заваленными папками и томами кодексов, и огромным, старым деревянным столом. За столом сидела сама адвокат — женщина лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой, в строгом темно-синем костюме и в очках в тонкой металлической оправе. Она изучала какую-то бумагу, и, когда подняла на Надю глаза, в них не было ни капли предварительного сочувствия. Был только жесткий, проницательный, оценивающий взгляд хирурга, осматривающего сложный случай.
— Надежда Петровна? Садитесь, — голос был ровный, без эмоций. — Рассказывайте. Только факты, хронологию и документы, которые у вас есть.
И Надя начала рассказывать. Всю историю, с самого начала. Про пирог и халат. Про сейф и доверенность. Про автомобиль. Про встречу с сыном. И наконец, про Кристину. Она говорила почти без остановки, сбивчиво, и только когда речь зашла о массажисте и возможном двойнике, голос ее дрогнул.
Елена Петровна слушала, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте. Когда Надя умолкла, исчерпав себя, адвокат отложила ручку и сняла очки.
— Так, — сказала она. — Выложите на стол все документы, что есть.
Надя достала из сумки папку. Копии свидетельства на квартиру с новой записью, копию доверенности, распечатку переписки с Кристиной, фотографию квитанции со штрафом.
Адвокат внимательно изучила каждый листок, дольше всего задержавшись на доверенности.
—Номер нотариуса Константиновой, — констатировала она. — Я так и думала. У этой дамы уже были дисциплинарные взыскания за «небрежное установление личности». Дело не дошло до уголовного, но осадок, как видите, остался. Ваша история, Надежда Петровна, не уникальна. Она классическая, просто в более циничном исполнении.
— Что значит «классическая»? — спросила Надя.
—Классический способ отжать имущество у более доверчивого супруга, — отчеканила Елена Петровна. — Обычно действуют проще: давят морально, вынуждают продать или подарить, грозят забрать детей. Ваш супруг, судя по всему, человек с фантазией и аппетитами. Он пошел по сложному, но и по более надежному с юридической точки зрения пути. Доверенность, особенно нотариально заверенная, — страшная штука. Она почти приравнивается к волеизъявлению самого гражданина. Оспорить ее — задача архисложная.
— Значит, все пропало? — в голосе Нади снова зазвучала паника.
—Я не сказала, что все пропало, — поправила ее адвокат. — Я сказала, что задача сложная. Но шансы есть. Они построены на трех китах. Первый — свидетельские показания. Ваша знакомая Кристина и, возможно, тот самый массажист, если мы его найдем и склоним к даче показаний. Второй — почерковедческая экспертиза. Нужно доказать, что подпись на доверенности — не ваша. Для этого нужны бесспорные образцы вашего почерка и подписи за тот же период. Чековые книжки, заявления, любые документы, которые вы точно подписывали сами. Третий кит — действия вашего мужа. Он уже начал пользоваться доверенностью. Переоформил квартиру, машину. Значит, у него есть мотив, и его действия подтверждают злой умысел. Это важно.
Она снова надела очки и открыла ежедневник.
—Вот наш план действий, Надежда Петровна. Вы сейчас же пишете у меня в кабинете заявление в полицию о мошенничестве в особо крупном размере. Упоминаете все: и доверенность, и переоформление имущества, и показания Кристины как потерпевшей по аналогичному делу. Я, как ваш представитель, подаю параллельно иск в суд о признании этой доверенности недействительной и о применении обеспечительных мер.
— Каких мер? — переспросила Надя, стараясь не отставать от быстрого, четкого потока речи.
—Арест. Наложение ареста на всю недвижимость и транспортные средства, которые были переоформлены. Чтобы ваш супруг не мог их продать, пока идет суд. Это нужно сделать немедленно. Сегодня. Потому что если он успеет продать квартиру третьим лицам, добросовестным покупателям, вы ее уже не вернете никогда. Будете выбивать деньги с него, а у него, уверяю вас, их уже не окажется.
От этой перспективы Надя похолодела. Она и представить не могла, что нужно действовать так быстро.
—Я… у меня нет денег на гонорар, — с трудом выговорила она, чувствуя, как горит лицо.
Елена Петровна махнула рукой.
—Сначала дело. Деньги позже. Можете выплачивать частями, когда вернете имущество. Меня в этой истории интересует две вещи: во-первых, поставить на место этого «креативного» мошенника. Во-вторых, прижать к ногтю нотариуса Константинову. Она давно ходит по краю. Пора.
В ее глазах блеснуло то самое холодное, профессиональное любопытство охотника, вышедшего на след сильного зверя. И в этот момент Надя впервые за долгие дни почувствовала не призрачную надежду, а реальную опору. Эта женщина не жалела ее. Она видела в ней клиента и интересную правовую задачу. И это было в тысячу раз надежнее любой жалости.
— Хорошо, — твердо сказала Надя. — Что мне делать?
—Сейчас вы пишете заявление. Потом едете домой, к сестре, и перерываете все свои бумаги. Ищете любые подписанные вами документы за последние два года. Счета, договоры с ЖЭКом, заявления в школу Артема, что угодно. Я тем временем подготовлю ходатайства об аресте и подам их вместе с иском. Завтра утром мы идем в полицию и в суд.
Она протянула Наде чистый лист бумаги и ручку.
—Пишите. Заголовок: «Заявление о возбуждении уголовного дела по факту мошенничества». Начинайте так: «Я, Воронцова Надежда Петровна, являюсь законной супругой Воронцова Андрея Сергеевича…»
Перо скрипело по бумаге. Надя выводила буквы, и с каждым словом ощущение беспомощности отступало, сменяясь странным, новым чувством — чувством борьбы. Она больше не была жертвой, выброшенной в халате на улицу. Она была заявителем. Истцом. Стороной в процессе. У нее был план. И был тот самый «боец» в строгом синем костюме по другую сторону стола.
Когда заявление было закончено, Елена Петровна взглянула на него, кивнула и вложила в папку.
—Не расслабляйтесь, Надежда Петровна, — сказала она, провожая Надю к выходу. — Самые тяжелые разборки только начинаются. Он не отдаст то, что считает своим, просто так. Будьте готовы к грязным приемам, к давлению, возможно, через сына. И ни в коем случае не вступайте с ним в прямые переговоры без меня. Все, что он скажет, может быть использовано против вас. Понятно?
— Понятно, — кивнула Надя.
—Отлично. Завтра в девять утра здесь. Не опаздывайте.
Дверь офиса закрылась за ней. Надя стояла в коридоре старого здания, и по ее щекам текли слезы. Но на этот раз это были не слезы отчаяния. Это были слезы облегчения, сброшенного груза и первого, робкого предвкушения справедливости. У нее появился шанс. Маленький, сложный, но шанс. И она была готова за него бороться до конца.
Три дня прошли в лихорадочных приготовлениях. Надя вместе с Еленой Петровной побывали в полиции, где приняли заявление и завели дело о мошенничестве. Судья, рассмотрев ходатайство адвоката, наложил арест на квартиру и дачу, запретив любые сделки с ними. Автомобиль тоже оказался под запретом на перерегистрацию. Каждый шаг сопровождался бумажной волокитой и нервным ожиданием, но Елена Петровна двигалась неумолимо, как танк, сокрушая бюрократические преграды.
Надя в это время буквально перевернула комнату у Кати в поисках образцов подписи. Она нашла старые квитанции, заявление на отпуск с работы, договор со страховой компанией. Каждая находка казалась маленькой победой.
Они с адвокатом договорились не оповещать Андрея официально о подаче иска — пусть повестка из суда станет для него первым сюрпризом. Но, видимо, у системы нашлись свои щели. Или бдительные соседи заметили странную активность вокруг дома. Как бы то ни было, удар пришел с другой стороны.
Вечером четвертого дня Надя возвращалась от Елены Петровны. В сумке лежала папка с собранными образцами, и впервые за две недели она позволяла себе думать не только о битве, но и о простых вещах: купить хлеба, заварить чаю, выспаться. Поднимаясь по темному, пропахшему кошкой и старыми обоями подъезду к квартире Кати, она услышала голоса. Мужской. И молодой.
Сердце екнуло. Она замедлила шаг.
На площадке перед дверью Катиной однушки стояли двое. Андрей, в дорогой темной куртке, и Артем, в той же новой белой футболке и с наушниками на шее. Андрей что-то говорил Кате, которая, бледная, как полотно, стояла в полуоткрытом проеме, заслоняя вход.
— …просто поговорить, Катерина. По-человечески. Она накрутила себя, наверняка наслушалась каких-то дурацких советов. Я не хочу скандала и судов, — голос Андрея был масляно-убедительным, каким она его не слышала много лет.
— Она не хочет с вами разговаривать, — твердо, но без агрессии сказала Катя. — Идите, пожалуйста.
В этот момент Андрей заметил Надю, замершую на лестнице. Его лицо мгновенно преобразилось. Смягченные, примирительные черты исказились холодной яростью.
— А, вот и сама героиня! — его голос сорвался на повышенные тона, гулко разнесясь по лестничной клетке. — Подошла как раз! Объясни мне, сумасшедшая, что ты там в полиции набрехала? Какое мошенничество? Ты совсем с катушек съехала?
Надя почувствовала, как ноги становятся ватными, но сумка с документами в руке, тяжелая и реальная, придала ей твердости. Она сделала последние шаги, встала рядом с сестрой.
— Я ничего не брехала, Андрей. Я написала правду. О доверенности, которую не подписывала. О переоформлении моего имущества.
—Твоего? — он фыркнул, и в его смехе прозвучала неподдельная злоба. — Это наше общее имущество, нажитое в браке! А доверенность ты подписала сама, прекрасно все понимая! Просто сейчас решила поживиться, раз мы расстаемся! Нищая, опустившаяся баба, ищешь, на чем бы сорвать куш!
Его слова, громкие, оскорбительные, звенели в тишине подъезда. Надя видела, как на лестничных площадках выше и ниже приоткрылись двери, замерли тени любопытных соседей. Публичная порка начиналась.
— Пап, тише, — неуверенно сказал Артем, глядя в пол.
—Молчи! — рявкнул на него Андрей, не отводя взгляда от Нади. — Пусть все видят, кто она! Она подала в суд, понимаешь? Хочет оставить нас с тобой без крыши над головой! А потом будет выпрашивать алименты!
Это была наглая, чудовищная ложь, вывернутая с ног на голову. От такой наглости у Нади перехватило дыхание.
— Это ты оставил меня без всего! — выкрикнула она, и собственный голос, звонкий и полный боли, удивил ее. — Выгнал в халате! Подделал мою подпись! Украл квартиру, дачу, машину!
—Врешь! Все документально оформлено! — Андрей шагнул к ней, и Катя инстинктивно выставила руку. — Ты просто истеричка, которой все мерещится! Я требую забрать свое заявление из полиции! Немедленно!
— Не заберу, — тихо, но четко сказала Надя. — И квартиру свою я верну.
—Твою? — он снова захохотал, и этот смех был теперь откровенно истеричным. — Посмотрим, кто ее вернет! У меня связи, Надя! Я тебя так прижму, что ты самозабвенно от всего откажешься! И сына на тебя опояс! Будешь ему по грошам алименты платить, если вообще что-то заработаешь!
Он говорил, брызгая слюной, и его лицо, знакомое до каждой морщинки, казалось чужим и уродливым. Артем стоял, сжавшись, его щеки горели краской стыда.
— И эту дуру Кристину ты нашла? — продолжал Андрей, понизив голос до зловещего шепота, но так, чтобы все равно было слышно. — Она психически нездоровая, ее уже суд признал ненадежной свидетельницей! Она тебе еще наломает дров! Я тебя сожгу, Надя! Как сжег ее! Останешься на улице и без сына!
Угроза прозвучала так конкретно и страшно, что Надя отступила на шаг. В этот момент хлопнула дверь соседней квартиры, и на площадку вышел пожилой мужчина в растянутой домашней фуфайке.
— Мужик, ты чего орешь? Маленьких детей пугаешь! Уйди отсюда, пока милицию не вызвали!
—Вызывай! — обернулся к нему Андрей. — Вот эта мразь мое имущество воровать хочет, я защищаюсь!
В подъезде поднялся невообразимый шум. Катя пыталась затолкать Надю в квартиру, сосед кричал на Андрея, Артем, наконец, дернул отца за рукав:
— Пап, давай уйдем! Ну что ты! Кончай!
Но Андрей был уже вне себя. Он вырвал руку и сделал резкий шаг к Наде. Кажется, он хотел схватить ее за сумку.
И тут Надя, отшатнувшись, сделала то, о чем потом долго думала. Она не закричала. Не заплакала. Она вытащила из кармана телефон с потрескавшимся экраном, на котором так и осталась открытой страница диктофона с большей красной кнопкой записи. И спокойно, глядя ему прямо в глаза, сказала:
— Говори дальше, Андрей. Про связи. Про то, как ты сожжешь. Про подожженную Кристину. Все записывается. Это очень пригодится в суде.
Он замер. Его раздутые ноздри, багровое лицо — все вдруг обвисло, сменившись растерянностью и новой, животной злобой. Он посмотрел на телефон, на ее спокойное (каким оно только казалось) лицо, на соседа, который уже доставал свой аппарат.
— Ты… — прошипел он. — Хорошо. Хорошо, Надя. Ты сама этого хотела. Артем, пошли. Пусть эта алчная стерва подавится своими бумажками. Но помни — это только начало.
Он резко развернулся и, грубо оттолкнув сына перед собой, зашагал вниз по лестнице. Артем на секунду задержался, мельком взглянул на мать. В его глазах было столько смешанных чувств — стыд, растерянность, злость, — что Надя не выдержала и отвернулась.
Когда шаги затихли, на площадке воцарилась гнетущая тишина.
—Спасибо, дядя Ваня, — тихо сказала Катя соседу.
—Да ладно, — отмахнулся тот, бросая неодобрительный взгляд вслед удалившимся. — Скандалист. Дело, видать, темное. Берегите сестру.
Дверь закрылась. Надя, прислонившись к косяку, вдруг почувствовала, как ее всю трясет мелкой, неконтролируемой дрожью. Сцена, его лицо, его слова — все это обрушилось на нее сейчас, уже после опасности.
— Все, все, успокойся, — Катя обняла ее за плечи и втолкнула в квартиру. — Видела, какой он злой стал? Как загнанный зверь. Значит, ваши бумаги и аресты его действительно задели. Боится.
Надя кивнула, не в силах выговорить ни слова. Она села на диван, и дрожь понемногу стала утихать, сменяясь леденящей ясностью. Елена Петровна была права. Он не отдаст ничего просто так. Он будет драться грязно, публично, давить на самые больные места — на сына, на ее репутацию.
Но в этой сцене было что-то еще. Не только его злоба. А его страх. Тот момент, когда он увидел диктофон. Он испугался. Значит, у него есть что скрывать. Значит, связи и уверенность — наполовину блеф. Значит, она на правильном пути.
Она посмотрела на телефон. Запись, конечно, была фикцией — она не успела ее запустить. Но он этого не знал. И теперь будет гадать.
Война, о которой говорила адвокат, действительно началась. И первый открытый бой показал ей истинное лицо противника: не холодного расчетливого манипулятора, а загнанного, опасного и оттого еще более непредсказуемого зверя. Но он же показал и ее собственное лицо. Лицо женщины, которая уже не отступит.
Надя глубоко вздохнула, разжала побелевшие пальцы и поставила сумку с документами на стол. Завтра с утра — к Елене Петровне. Нужно рассказать о скандале и об угрозах. И нужно срочно найти того массажиста. Пока Андрей не нашел его первым.
Утро после скандала в подъезде началось с телефонного звонка. Елена Петровна выслушала взволнованный рассказ Нади, помолчала пару секунд и сказала ровным, деловым голосом:
— Хорошо. Это, с одной стороны, плохо — он вышел из-под контроля и может наделать глупостей. С другой стороны — отлично. Его угрозы, особенно публичные, работают на нас. Они демонстрируют характер, мотив и давление на вас. Запишите все, что помните, слово в слово. Соседей, если они согласятся, мы также попросим дать показания о его поведении. Теперь слушайте внимательно. Нам нужно найти того массажиста. И чем быстрее, тем лучше. После вчерашнего ваш супруг, скорее всего, тоже о нем вспомнит. И может попытаться его либо купить, либо запугать.
Первым делом они попытались найти студию. Надя смутно помнила район и примерное название — что-то вроде «Оазис» или «Рай». Поиски в интернете по сочетанию «массаж» и района дали с десяток вариантов. Елена Петровна настояла, чтобы Надя не звонила сама.
— Если это тот человек, и он замешан, ваш голос его спугнет. Я поеду сама, под видом клиентки, желающей записаться к сильному специалисту по спине. У меня есть его приблизительное описание от вас.
Адвокат уехала, а Надя осталась в ее офисе, чувствуя себя беспомощной. Она взяла Катин ноутбук и, почти машинально, зашла в свои соцсети. Ее пост набирал сотни репостов. Среди комментариев, помимо слов поддержки, развернулась настоящая война. Появился аккаунт, подписанный «Сестра Андрея», без фото. От его лица шли ядовитые комментарии:
«Все правильно, Андрей давно говорил, что живет с истеричкой! Она и ему жизнь испортила, и сына воспитывала в страхе! Теперь еще и ложные обвинения строит! Жадина, хочет все забрать!»
«Она всегда была меркантильная! Всегда считала каждую копейку Андрея! Сама-то с работы какой-то копеечной ушла!»
Надю коробило от этой лжи. Но что было хуже — под этими комментариями стали появляться ответы от каких-то старых, полузабытых знакомых Андрея. Люди, которых она видела пару раз в жизни, писали:
«Да, помню Андрея, всегда такой позитивный был. Жаловался, конечно, что дома гнетут».
«А я слышал, у него реально были проблемы с бизнесом из-за вечных семейных скандалов. Жена не поддерживала».
Это была хорошо спланированная атака на ее репутацию. Они выставляли ее скупой, истеричной, плохой матерью и женой, которая «довела» бедного мужчину. Слезы злости и обиды подступили к горлу. Она хотела все удалить, закрыться.
Но тут в комментариях появился другой голос. Человек с именем «Сергей Иванов» написал:
«Странно это все. Я с Андреем пять лет назад в одном проекте работал. Так он тогда всем рассказывал, какая у него золотая жена, как она его с детства любит и всегда поддерживает. И про квартиру, купленную на ее наследство, хвастался, как ловко все устроили. А теперь она вдруг стала «истеричкой». Либо он тогда лгал, либо сейчас. И насчет бизнеса — да, проблемы были, потому что деньги из общего дела он постоянно на какие-то свои «нужды» выводил. Мы-то с партнерами потом разбирались, куда средства ушли. Неудачные вложения, говорил. Ага, сейчас понятно, в какие «вложения».
Этот комментарий был как глоток свежего воздуха. За ним последовали еще два-три от людей, которые, видимо, тоже что-то знали или догадывались. Общественное мнение в комментариях начало раскалываться. Кто-то кричал про «алчную бабу», кто-то требовал «посадить мошенника». Скандал разрастался, выходя за рамки личной истории.
Надя смотрела на этот виртуальный бой и понимала: Елена Петровна была права. Он будет использовать все методы. И его сестра, всегда ей завидовавшая, с удовольствием вступила в игру.
Через три часа вернулась Елена Петровна. На ее обычно невозмутимом лице читалась усталость, но в глазах горел азарт.
— Нашли, — сказала она, сбрасывая пальто. — Студия называется «Эдем». На Ботанической, 15. Ваше описание совпало: мужчина лет сорока пяти, крепкого сложения, малоразговорчивый, зовут Виктор. Я записалась к нему на сеанс на послезавтра. Сказала, что по рекомендации старой клиентки, Надежды, которой он очень помог год назад с больной спиной.
— И что он? — затаив дыхание, спросила Надя.
—Он поморщился. Сказал коротко: «Не помню такую». Но я уловила момент напряжения. Он помнит. Будем работать с ним. У меня есть план.
План оказался простым и рискованным. Елена Петровна пришла на сеанс к Виктору. Во время массажа, когда он сосредоточенно работал с мышцами, она завела неспешный разговор. Говорила о стрессе, о том, как люди порой оказываются втянуты в неприятные истории. И как-то между делом упомянула:
— Вот, например, моя знакомая, Надежда, которой вы помогали… Она сейчас в такой ситуации. Ее муж, оказывается, мошенник. Использовал ее доверие, подделал документы. И, кажется, привлек к этому кого-то из персонала здесь, в студии. Теперь будет уголовное дело. И всех причастных, даже тех, кто просто молчал за деньги, привлекут как соучастников. Жаль, конечно. Хороший специалист пропадет.
По словам адвоката, руки Виктора на секунду замерли. Потом он пробормотал:
—Я ни при чем. Я просто массажист.
— Конечно, — мягко согласилась Елена Петровна. — Вы просто делали свою работу. Но следователи любят копать глубоко. Особенно когда есть конкретные подозрения и… свидетельские показания от других пострадавших. Уже есть одна женщина, которая готова рассказать все. И если найдется кто-то, кто видел, как, например, в сеансный час открывался чужой шкафчик… Ну, вы понимаете. Лучше один раз честно рассказать, чем потом годами отвечать на вопросы.
Она не давила. Не угрожала напрямую. Она просто рисовала картину возможного будущего. И оставляла дверь приоткрытой.
— Если бы я что-то знал… куда идти? — тихо, уже после сеанса, когда они были в пустой приемной, спросил Виктор, избегая ее взгляда.
—Ко мне. В адвокатский кабинет. Или прямо к следователю, который ведет это дело. Чем раньше, тем лучше. Промедление будет расценено как попытка скрыть правду.
Она оставила ему свою визитку.
На следующий день, поздно вечером, Надя сидела у Кати и снова листала комментарии. Война в сети продолжалась. И тут пришло сообщение от Елены Петровны. Короткое: «Завтра в 10 у нас в офисе будет Виктор. Готовьтесь».
Сердце Нади забилось часто и гулко. Значит, он сдался. Или, по крайней мере, готов говорить.
Утром она приехала в офис раньше. Елена Петровна была уже там, деловитая и собранная.
—Он придет. Боится. Сказал, что готов дать показания, но хочет гарантий, что его не привлекут. Я объяснила, что если он добровольно явится и расскажет правду о том, как его использовали, не зная конечной цели, шанс остаться вне уголовного дела есть. Если будет молчать — шанса нет.
Виктор пришел ровно в десять. Увидев Надю, он смущенно опустил глаза и кивнул. Он выглядел постаревшим и очень уставшим.
Елена Петровна включила диктофон с его согласия и начала задавать вопросы спокойно, по делу
Виктор рассказал, что действительно работал в «Эдеме» год назад. К нему иногда обращался «постоянный клиент», мужчина по имени Андрей (он описал его и Надя подтвердила), с просьбами «оказать услугу». Сначала это были просто чаевые за то, чтобы записать его жену или других дам в «нужное» время. Потом, один раз, Андрей попросил «на минуточку» открыть шкафчик одной клиентки, пока она спит, и сфотографировать паспорт. Заплатил очень хорошо. Виктору, у которого тогда были долги за квартиру, трудно было отказаться. Он сказал, что не знал, зачем это нужно, думал — какие-то семейные дела, проверка на измену. Через пару недель тот же Андрей привел уже Надю. И попросил сделать то же самое: когда она заснет, открыть шкафчик, сфотографировать паспорт, а еще — найти в ее сумке блокнот или любую бумажку с ее подписью и тоже сфотографировать.
— Я… я не хотел, — глухо сказал Виктор, глядя в пол. — Но он сказал, что если откажусь, то найдет способ меня уволить и очернить перед всеми студиями в городе. И денег дал много. Очень много. Я сфотографировал. Паспорт и подпись в каком-то ее ежедневнике. Больше я ничего не знал. Клянусь. Потом он перестал приходить. А я… я все это время боялся.
Елена Петровна задала несколько уточняющих вопросов: даты, точные слова Андрея, сумма оплаты. Виктор отвечал путано, но основные факты были четкими. Он боялся, но его рассказ звучал правдоподобно.
Когда он закончил, адвокат выключила диктофон.
—Вы готовы повторить это под протокол у следователя?
Виктор помедлил,потом кивнул.
—Да. Только… только чтобы меня не посадили.
—Ваша задача — помочь следствию. Ваши показания — ключевые. Сейчас я позвоню следователю и договорюсь о вашей явке. Ждите звонка от меня сегодня.
После его ухода в офисе воцарилась тишина.
—Ну? — спросила Надя. — Это… это победа?
—Это не победа, — поправила Елена Петровна, но в уголках ее губ дрогнуло подобие улыбки. — Это первый по-настоящему твердый камень в нашем фундаменте. У нас теперь есть свидетель, который может подтвердить, как добывались образцы вашего почерка и паспортные данные. Это напрямую связывает вашего мужа с подготовкой к подлогу. В сочетании с показаниями Кристины и предстоящей почерковедческой экспертизой у нас формируется серьезная доказательная база. Он еще попытается выкрутиться, но дыры в его истории становятся слишком большими.
Надя вышла на улицу. Был ясный, холодный день. Она шла, и чувство было странным — не радостным, а тяжелым, как после долгой и изматывающей работы. Но в этой тяжести была уверенность. Она видела страх в глазах массажиста. Видела, как его ложь и уверенность начали давать трещины. Видела, как в сети находятся люди, готовые сказать правду.
Она достала телефон. Скандал в комментариях бушевал. Она открыла поле для нового поста и набрала всего одну строчку, короткую и без эмоций: «Следствие идет. Свидетели найдены. Правда всегда всплывает. Спасибо всем, кто поддерживает».
Она отправила его, выключила телефон и пошла дальше. Впереди был суд. Впереди была главная битва. Но теперь она шла туда не одна и не с пустыми руками. У нее за спиной была тихая, неумолимая женщина в синем костюме, две такие же обманутые женщины и страх мелкого соучастника, который решил спасти свою шкуру. Этого, как оказалось, было достаточно, чтобы сдвинуть с места даже самую, казалось бы, безнадежную ситуацию.
Судебное заседание по иску о признании доверенности недействительной было назначено на конец ноября. За эти несколько недель жизнь Нади превратилась в сплошную подготовку к бою. Она встречалась с экспертом-почерковедом, который, изучив предоставленные образцы, предварительно заключил, что подпись на доверенности «выполнена с признаками подражания». Официальное заключение будет готово к суду. Показания Кристины и Виктора были приобщены к материалам уголовного дела, которое, хоть и медленно, но двигалось.
Андрей, после того как ему вручили официальные судебные повестки и постановление о аресте имущества, словно ушел в тень. Он не звонил, не писал, не устраивал скандалов. Его адвокат, молодой самоуверенный мужчина в дорогом костюме, на единственной предварительной встрече пытался давить: говорил о «добровольности» сделки, о «недоказанности» подлога, предлагал «мировое соглашение» на смехотворных условиях — Надя отказывается от всего имущества в обмен на небольшую денежную компенсацию. Елена Петровна лишь холодно улыбалась в ответ: «Мы готовы идти до конца».
Это «до конца» и наступило в тот пасмурный ноябрьский день.
Зал суда был небольшим, почти пустым. Надя сидела рядом с Еленой Петровной, стараясь дышать ровно. Прямо напротив, за другим столом, был Андрей. Он выглядел подтянутым, даже элегантным, но под глазами лежали темные тени, а пальцы нервно барабанили по столешнице. Рядом с ним — его адвокат и… сестра, Ирина. Та самая, что травила Надю в сети. Ирина бросила на нее ядовитый, полный ненависти взгляд.
Артема в зале не было.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, непроницаемым лицом, открыла заседание. Елена Петровна изложила позицию истца четко, без лишних эмоций: незаконно полученные образцы подписи, использование двойника у нотариуса, злой умысел ответчика, выразившийся в немедленном переоформлении имущества после получения доверенности. Она ссылалась на показания Кристины, подтверждавшие схожие методы мошенничества, и на показания Виктора, объяснявшего механизм сбора данных.
Потом слово взял адвокат Андрея. Он говорил громко, уверенно, но его речь была пустой. Он твердил о «добросовестности» нотариуса, о том, что Надя «задним числом» пожалела о сделке, пытался очернить Кристину, называя ее «обиженной любовницей с психическим расстройством», а Виктора — «подкупленным свидетелем».
Затем начался допрос свидетелей. Виктор, бледный и запинающийся, подтвердил свои показания. Под напором адвоката Андрея он терялся, но на основные вопросы отвечал односложно: «Да, просил сфотографировать». «Да, платил деньги». «Нет, я не знал зачем, но догадывался, что дело нечисто».
Потом вызывали Кристину. Она вышла спокойная, собранная. И когда адвокат Андрея попытался наехать на нее с вопросами о ее «психическом здоровье» и «обиде», она посмотрела на него ледяным взглядом и сказала четко, обращаясь к судье:
— Мое психическое здоровье подтверждается справкой, которую я готова предоставить. А моя «обида» — это уголовное дело о мошенничестве, в котором я являюсь потерпевшей. И методы, которые использовал господин Воронцов со мной, один в один повторяются в деле госпожи Воронцовой. Это не обида. Это схема.
Судья одернула адвоката, и тот, скрипя зубами, отступил.
И вот настал черед эксперта-почерковеда. Пожилой, педантичный мужчина зачитал свое заключение. Сухой, технический язык: «совпадение общих признаков, но различие в мелких, устойчивых особенностях нажима, координации движений… вывод: высокая вероятность выполнения подписи другим лицом с целью подражания».
Андрей сидел, стиснув челюсти. Его адвокат что-то быстро строчил в блокноте.
И тогда судья предоставила слово сторонам для прений. Адвокат Андрея снова попытался давить на эмоции, говоря о «разрушении семьи», о «мести бывшей жены». Но его слова уже висели в воздухе, не находя отклика.
Встала Елена Петровна. Она не повышала голоса.
—Уважаемый суд, перед нами не семейный спор. Перед нами классическое мошенничество. Подлог документов. Циничный, продуманный обман, направленный на завладение имуществом супруги. Ответчик не просто солгал. Он создал целую схему с привлечением посторонних лиц, с использованием поломочий нотариуса. Показания свидетелей, заключение экспертизы, действия ответчика по быстрому переоформлению имущества — все это образует единую, неразрывную цепь доказательств. Просим суд признать доверенность недействительной, а все сделки, совершенные на ее основании — ничтожными.
Наступила тишина. Судья удалилась в совещательную комнату.
Эти полчаса ожидания были, пожалуй, самыми долгими в жизни Нади. Она смотрела в окно на серое небо, не решаясь взглянуть на Андрея. Он о чем-то горячо шептался со своим адвокатом, жестикулируя. Его серина сидела, насупившись, и злобно косилась в их сторону.
Наконец, судья вернулась на место. В зале замерли.
— Решением суда, — раздался ровный, безличный голос, — исковые требования Воронцовой Надежды Петровны удовлетворить. Доверенность, выданную… (она зачитала номер и дату) признать недействительной (ничтожной). Сделки по переоформлению права собственности на квартиру… и автомобиль… признать недействительными. Восстановить право собственности Воронцовой Н.П. на указанное имущество. Взыскать с Воронцова А.С. в пользу Воронцовой Н.П. судебные расходы…
Дальше Надя не слышала. Ее накрыла волна такого сильного, такого всепоглощающего облегчения, что в глазах потемнело. Она слышала, как Елена Петровна тихо сказала: «Поздравляю». Слышала резкий, сдавленный крик Ирины: «Это беззаконие!». И главное — слышала громкий, не сдерживаемый более хрип Андрея:
— Да как вы можете! Это моя квартира! Я все заслужил! Она ничтожество! Вы все куплены!
Судья строго посмотрела на него:
—Гражданин Воронцов, успокойтесь, или я удалю вас из зала заседания!
—Удаляй! К черту ваш суд! — закричал он, вскакивая. Его лицо перекосила настоящая, животная ярость. Адвокат пытался удержать его за рукав, но Андрей вырвался. — Ты довольна, стерва? Думаешь, победила? Ты ничего не получишь! Я все обжалую! Я тебя сживу со света! И сына ты больше никогда не увидишь!
Это был полный, публичный крах. Крах не только дела, но и человека. Его маска холодного, расчетливого манипулятора сорвалась, обнажив истеричное, беспомощное нутро. Его увели из зала под руки адвоката и судебного пристава, но его крики еще долго эхом звучали в коридоре.
Надя вышла из здания суда. Моросил холодный дождь. Она стояла на ступеньках, и Елена Петровна что-то говорила ей о дальнейших шагах — об исполнительном листе, о снятии ареста, о том, что уголовное дело теперь получит серьезное развитие. Но Надя слушала вполуха. У нее в руках была папка с решением суда. Тяжелая, весомая. Это была не просто бумага. Это был ее дом. Ее жизнь, которую ей вернули.
Через час она уже стояла на пороге своей квартиры. Вернее, перед ее дверью. Ключ у нее был старый, от балкона, но сейчас это не имело значения. Суд обязал Андрея немедленно освободить жилье. Она знала, что внутри пусто. Приставы должны были проследить за исполнением.
Она вставила ключ в замок (Андрей, видимо, в спешке не стал его менять) и толкнула дверь.
В квартире пахло пустотой и чужими духами, которые уже выветривались. Мебели не было. Ни ее старого дивана, ни их с Андреем кровати, ни стола, за которым они ужинали пятнадцать лет. Все было вывезено. Остались только голые стены, паркетный пол в царапинах от ножек и горьковатый запах разбитых иллюзий.
Надя прошла по комнатам. Вот кухня, где он сказал ей «уходи». Вот балкон, через который она пробиралась как вор. Вот дверь в кабинет, где стоял сейф с ее погибелью.
Она подошла к окну в гостиной, обняла себя за плечи и смотрела на знакомый двор, на голые деревья, на мокрый асфальт. Не было радости. Была огромная, всепоглощающая усталость. И тишина. Глубокая, оглушительная тишина после долгой войны.
В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Она посмотрела на экран и замерла. Потом медленно поднесла аппарат к уху.
— Алло? — ее голос прозвучал хрипло.
В трубке сначала было слышно только прерывистое дыхание.Потом всхлип. И сдавленный, детский, потерянный голос:
— Мам…
Это был Артем.
Надя закрыла глаза. Перед ней встало его лицо в кафе — холодное, отчужденное, в дорогих новых вещах.
— Артем, — тихо сказала она.
—Мам… он… он все обманул. И меня тоже. — Голос сына срывался от рыданий. — Он сказал, что ты все забрала, что мы с ним теперь на улице… А потом… потом он сказал, что я ему не нужен. Что я «сопляк» и «обуза». Он уехал. С Алисой. Куда-то. Мне… мне некуда идти.
Надя слушала этот детский плач, этот крик боли и предательства, и чувствовала, как в ее собственной душе что-то сжимается и разжимается. Ей не было жалко его. Не сразу. Ей было больно. За него. За того мальчика, которого купили и выбросили, когда он стал не нужен.
Она долго молчала, глядя в окно на свой мокрый, пустой, но свой двор.
—Мам, ты там? — испуганно спросил Артем.
—Я здесь, — наконец сказала Надя. Ее голос был ровным, спокойным, но в нем не было ни прежней мягкости, ни той растерянной нежности. — Где ты сейчас?
—На вокзале. У меня… у меня денег нет.
—Сиди там. На главном вокзале, у справочной. Никуда не уходи. Я за тобой приеду.
Она положила трубку и еще минуту смотрела в окно. Потом повернулась и обвела взглядом пустую квартиру. Ее квартиру. В ней не было ни стула, ни кровати, ни тарелки. Но зато были стены. И была дверь. И был ключ. Ее ключ.
Она достала телефон еще раз, нашла в контактах номер Кати.
—Кать, — сказала она, когда сестра ответила. — Все. Суд выигран. Квартира моя. Только она пустая. Нужно будет помочь перевезти мои вещи от тебя. И… и Артем вернулся. Я еду за ним.
В трубке раздался тяжелый вздох, но на этот раз без упрека.
—Ну что ж, — сказала Катя. — Добро пожаловать в реальный мир, сестренка. Едем, разбираемся.
Надя положила телефон в карман, в последний раз проверила, хорошо ли закрыта дверь, и пошла вниз по лестнице. Не бежала, не летела, а именно пошла. Твердым, размеренным шагом.
Она вышла на улицу. Дождь почти прекратился. Она поймала первую попавшуюся машину такси, села на заднее сиденье и сказала адрес: «Главный вокзал».
Машина тронулась. Надя смотрела в окно на проплывающие мимо дома, магазины, людей. Все было таким же, как две недели назад. И таким другим. Она была другой. Она больше не была Надей, которую выгнали в халате. Она была Надеждой Петровной Воронцовой, собственницей жилья, выигравшей тяжелый суд. Матерью, к которой вернулся сын — не для того, чтобы ее судить, а для того, чтобы начать все заново. На других условиях.
Правила теперь устанавливала она. И первое правило было простым: уважение. К себе. К своему дому. К своей жизни. А все остальное… все остальное они как-нибудь договорят. Медленно, трудно, с болью и недоверием. Но договорят. Потому что это была ее жизнь. И ее история только начиналась.