Вечер 31 декабря был густым и сладким, как мед, в воздухе пахло хвоей, мандаринами и воском от свечи, которую Рита зажгла на журнальном столике. Они с Сеней только что закончили вешать последние шары на ёлку — неброскую, изящную, в серебре и синем, как и всё в их гостиной. Арсений включил какие-то весёлые новогодние песенки, обнял Риту за талию и притянул к себе.
— Через пять часов — новый год, — улыбнулся он. — Наш. Тихий. Идеальный.
— Как и планировалось, — ответила Рита, прижимаясь к его груди. — Ужин в «Листве» в девять, шампанское, танцы... Никакой суеты.
— Никаких оливье под майонезом, — добавил Сеня.
— И никаких селёдок под шубой и мимоз, — закончила она.
Они стояли так, качаясь в такт музыке, в свете гирлянд, Рита уже представляла, как наденет своё новое платье, купленное специально к празднику. Идиллию разорвал резкий, настойчивый звонок телефона. Не смартфона, а старого городского аппарата, который звонил так, будто ему больно.
Сеня вздохнул и потянулся к трубке.
— Алло? — Рита увидела, как его расслабленная улыбка медленно сползла с лица, будто растаяла. Плечи напряглись. — Мам... Здравствуй, да. Что? Нет, подожди... Ты о чём?..
Он отвернулся к окну, в чёрную темноту, за которой мерцали огни города. Рита, насторожившись, притихла. Музыка играла слишком беззаботно.
— Весь... Весь состав? Мам, но мы... У нас планы... Да я понимаю, но...
Его голос стал тихим, заискивающим. Это был голос мальчика, а не её мужа, уверенного управляющего архитекторским бюро. Риту передёрнуло.
— Послушай... Ладно. Ладно! Позвони, как выедете.
Он положил трубку с таким видом, будто заложил мину, повернулся.
— Это был авангард. Мама. Со всем своим флотом.
— Каким флотом? — спросила Рита, хотя всё уже поняла.
— Ну... Папа. Егор с Олесей и Платоном. Вика. Все. Решили, что в деревне скучно, что новый год надо встречать в городе, у детей. То есть у нас. В общем... Мама уже едет сюда, отмечать с нами Новый год.
Рита глубоко вздохнула.
— У нас, — повторила без интонации. — И они просто в девять вечера вот так просто об этом сообщают.
— Рит... — Сеня беспомощно развёл руками. — Она сказала: «Мы уже выехали». Как я мог?..
— Сказать: «Нет, мама, у нас свои планы. Вы не предупредили. Это неудобно»? — голос Риты зазвучал остро, как лезвие. — Так можно было. Обычно люди так и делают.
Он опустил глаза, она видела его муку — разорванность между долгом сына и обещанием, данным ей, видела и злилась на эту его мягкость, на эту вечную вину перед матерью.
— Что нам теперь, отменять всё? — продолжила она. — Готовить на десять человек? Слушать, как твой отец будет бухтеть про дорогу, а Ульяна Сергеевна — переставлять мои тарелки? Встречать год в этой коммуналке?
— Не знаю, — честно признался Сеня. — Не знаю.
Рита отошла к ёлке, поправила идеально висящий шар. Идея пришла внезапно, ясная и жестокая в своей простоте.
— А давай не будем отменять, — сказала она, глядя на него через гирлянду. — Давай сделаем вид, что нас нет.
Он уставился на неё.
— Как это?
— Мы спокойно собираемся и уезжаем в ресторан. Они приедут, позвонят в домофон, потом в дверь. Никто не откроет. Они постоят, подумают и уедут обратно. Может быть, тогда дойдёт, что так — нельзя. Что на праздник не приезжают без приглашения, как орда варваров.
Сеня молчал, внутри него шла борьба. С одной стороны — простой выход, с другой — картина: мать, отец, маленький племянник топчутся около подъезда на снегу...
— Это жестоко, — выдохнул он.
— Это честно, — парировала Рита. — Они сами выбрали быть жестокими по отношению к нашим планам. Мы просто устанавливаем границы. Мягко.
Она подошла к нему, взяла за руки. Видела, как ему трудно.
— Сеня, мы весь год живём для них. Дни рождения, праздники, воскресные поездки. Один новый год — он может быть нашим?
Он смотрел куда-то мимо неё, в ту точку, где, вероятно, видел разочарованное лицо Ульяны Сергеевны. Потом кивнул.
— Ладно. Но я не буду брать трубку. Ты тоже?
— Я тоже, — твёрдо пообещала Рита, ощущая прилив странной, лихорадочной решимости. — Абсолютно никто не будет брать трубку.
Час спустя они выходили из подъезда, нарядные и безмолвные, как сообщники. Рита в своём атласном платье с гипюром, Сеня в костюме. Они сели в машину и тронулись в сторону сверкающего центра, оставляя позади тёмную, беззащитную квартиру, которая должна была стать ловушкой для незваного праздника. Рита сжала сумочку, внутри которой уже начинал вибрировать телефон. Первый звонок. Она выключила звук и посмотрела на мужа. Он стиснул руль так. План приводился в действие.
***
Ресторан «Листва» встретил их теплом, приглушённым светом и ровным густом праздничных голосов. Их столик у панорамного окна был идеален: уединённый, но с видом на всю залу. Сомелье уже подходил с бутылкой того самого шампанского. Всё было так, как они мечтали.
Но план, твёрдый и ясный полчаса назад, начал размокать, как бумага под дождём.
Телефон Сени задрожал в первый раз, когда официант как раз произносил: «Сегодня у нас великолепное мясо по-французски...». На экране горело: «МАМА», Арсений вздрогнул, будто его ударили током, резко перевернул аппарат экраном вниз, и тот умолк, уткнувшись в скатерть.
— Простите, продолжайте, — неестественно бодро сказал он официанту.
Рита взяла его руку под столом. Она чувствовала, как холодны его пальцы.
Тарелки с изысканной едой, ради которой они бронировали столик месяц назад, стояли перед ними нетронутые. Они пытались есть, Рите казалось, что она жуёт вату, взгляд Сени постоянно соскальзывал на лежащий вниз экраном телефон. Он напрягся, когда тот завибрировал снова, на этот раз — «ОТЕЦ».
— Не смотри, — прошептала Рита, но было поздно. Он уже увидел. И уже представлял: суровое лицо отца, который ненавидит поездки в город, стоит сейчас у их подъезда, кряхтит и говорит что-то недовольное. А мать...
Третий звонок — «ЕГОР». Четвёртый — «ВИКА». Каждое имя было как укол. Сценарий разворачивался в точности, как она задумала, но почему эта победа была такой горькой? Почему вместо облегчения она чувствовала липкую, холодную тяжесть на душе?
— Они, наверное, уже уехали, — сказала Рита, больше для себя, чем для него. — Поняли же, что дома никого.
— Может быть, — глухо отозвался Сеня, отодвигая тарелку с почти не тронутым мясом.
Он заказал виски. Не шампанское, а виски, и выпил его одним большим глотком, Рита смотрела на гирлянды за окном, на смеющихся людей, и чувствовала себя в стеклянном аквариуме, отгороженной от всего этого веселья слоем собственной вины и неправильности.
И тогда загудела её сумочка.
Она вздрогнула, Сеня посмотрел на неё с немым вопросом. Рита поклялась не брать трубку. Клятва длилась ровно три секунды, потом её мозг услужливо подсказал: а вдруг что-то случилось не с его, а с её родными? Мало ли. Её мать, Ольга Марковна, звонила редко и исключительно по делу.
С тревожным предчувствием она выудила телефон, на экране — «МАМА». Сердце ёкнуло. Она подняла трубку.
— Алло, мам? Всё в порядке?
Вместо ровного, размеренного голоса профессора Реутовой в трубке врезался истеричный, почти визгливый поток:
— Маргарита! Это что такое?! Объясни мне сию же секунду! Мы почему тут стоим, все вместе, на этом проклятом сквозняке и мёрзнем? У вас совесть вообще есть?!
Рита онемела, мир сузился до точки — до голоса матери в телефоне.
— Мама... Ты где? Что случилось?
— Где-где?! У твоего подъезда! Через час Новый год, нам его на улице встречать, что ли?! Мы с Юрием Юрьевичем, с Ульяной Сергеевной, со всеми! Все здесь! Арсений нас пригласил, а дверь закрыта! Это какой-то беспредел!
В голове у Риты что-то сломалось, со звоном, как падающее стекло. Она перевела взгляд на Сеню, он, видя её лицо, побледнел.
— М... мама, — её собственный голос прозвучал чуждо. — Как ты оказалась с ними? Кто тебя позвал?
— Твой муж! Арсений! Он час назад позвонил Юрию Юрьевичу, сказал, что будет скромный семейный ужин, очень просил приехать, чтобы не только его родители были... А мы вот приехали! И стоим! Как идиоты!
Рита опустила руку с телефоном, звук возмущённого голоса матери, доносившийся теперь из трубки, казался далёким, как из другого измерения. Она смотрела на своего мужа, на человека, который придумал этот гениальный, чудовищный, идиотский план.
— Сеня, — её шёпот перекрыл даже гул ресторана. — Это правда? Ты позвал моих родителей?
Он ответил не сразу.
— Я... Рит... Я думал... — он начал задыхаться. — Я думал, раз уж мои навязываются... ну, чтобы не так обидно было... Чтобы не только моих...
Он не договорил. Её взгляд был красноречивее любых слов, в нём читалось всё: предательство, ярость, непонимание, паника. Голос из телефона, теперь лежавшего на столе, продолжал вопить: «Рита! Маргарита, ты меня слышишь?!»
Сеня схватился за голову.
— О, Боже... О, Боже, они все там. И твои, и мои... Зачем я...
— Быстро, — прошипела Рита, вскакивая, вся её элегантная нежность испарилась, сменившись холодной яростью. — Счёт. Машина. Дом. Сию секунду.
Они бросились к выходу, не глядя на удивлённого официанта, на другие столы. Рита на ходу накидывала пальто, не попадая в рукава, в голове стучало только одно: «Они все там. Оба профессора Реутовы. На морозе. С его деревенской роднёй. Это конец».
Машина рванула с места, прорезая праздничный город, в салоне царила ледяная тишина, гуще той, что была на улице. План был дурацким с самого начала, и он рухнул в своей неповторимой дурости. Это ж надо было додуматься!
***
Они мчались сквозь новогодний город, который теперь казался не праздничным, а зловещим — со слишком яркими, слепящими гирляндами и как будто неестественно веселыми людьми за стеклами машин. Риту трясло от ярости и дикого, нелепого ужаса. Она смотрела на профиль Сени и не могла найти ни одной смягчающей мысли.
— Чтобы не так обидно было... — прошипела она, повторяя его слова. — Сеня, да ты гений. Теперь обидно всем! Ты понимаешь масштаб? Моя мать, которая ненавидит спонтанность, и твоя мать, которая её олицетворяет, теперь стоят в одном строю! Против нас!
Он молчал, лишь сильнее вжимаясь в спинку кресла, будто пытаясь стать невидимым. Его телефон на центральной консоли снова замигал — «МАМА». Он даже не вздрогнул. Было поздно.
Машина затормозила у их подъезда. Картина, открывшаяся им, превзошла самые кошмарные ожидания, это был не просто сбор людей, это было собрание. Обиженное, продрогшее, вооружённое салатницами и тортами в плёнке.
Ульяна Сергеевна, закутанная в огромную дублёнку, похожую на броню, расхаживала перед дверями, как часовой. Рядом, прислонившись к стене, стоял крайне недовольный Роман Алексеевич в своей любимой ушанке. Егор и Олеся теснились в углу, пытаясь оградить от сквозняка сонного Платона, завёрнутого в шубку. Виктория, раздражённо тыкающая в телефон, увидев их машину, сделала широкий, театральный жест: «Ну наконец-то!»
И в центре этой группы, подобно двум изваяниям интеллигентного гнева, стояли Ольга Марковна и Юрий Юрьевич. Родители Риты. Он — в идеальном пальто и шарфе, она — в элегантном кашемировом пальто и перчатках, держа в руках изящную коробку с конфетами. Их лица были бледны от холода и благородного, ледяного негодования. Они смотрели на подъезжающих не как на родных, а как на проваливших важнейший эксперимент лаборантов.
Рита и Сеня вывалились из машины, как преступники, вышедшие к оцеплению. Первым, конечно, взорвался вулкан по имени Ульяна Сергеевна.
— А! Приехали короли! — её голос прозвучал на всю округу, заглушая далёкие хлопушки. — Гулять изволили, пока мы тут, как бомжи, тусуемся? Красиво, очень красиво!
— Мама, успокойся, — начал Сеня, делая шаг вперёд и подставляя себя под первый удар.
— Не мама я тебе! Мерзкий человек! Ты что, мать на улице планировал оставить ночевать? На Новый год? Да я тебя... — она занесла сумку над головой, Сеня испуганно пригнулся, но её остановил сухой, отточенный как скальпель, голос.
— Ульяна Сергеевна, позвольте. Здесь, кажется, не только ваша претензия.
Ольга Марковна сделала два чётких шага вперёд, её взгляд упал на Риту.
— Маргарита. Объясни. Объясни, если можешь, этот перформанс. Нас любезно пригласили. Мы приехали, нарушив свои планы. И обнаружили здесь... это, — она едва заметным движением бровей обозначила общую компанию, — и запертую дверь. Это что, новый формат праздника? Последняя мода?
— Мама, это всё недоразумение... — начала Рита, но её перебил Сеня, который решил, видимо, взять вину на себя.
— Ольга Марковна, это я виноват! Я пригласил, а потом... мы... уехали...
— То есть, вы пригласили людей, а сами сбежали? — вступил Юрий Юрьевич, поправляя очки. — Интересная логика и вопиющая бестактность, посмею заметить!
— Да какая разница, кто виноват! — встряла Виктория. — У меня ноги отмёрзли уже до самых колен! Открывайте уже дверь, судить будете в тепле!
— Виноваты они оба! — прогремел Роман Алексеевич, указывая пальцем-ломиком. — Балованные! Гостей морозить!
— Пап, всё не так... — попытался вставить слово Егор, но его тут же одёрнула Олеся:
— Молчи лучше! Платон из-за них, не дай бог, заболеет!
Началась общая какофония. Все говорили разом, выкрикивая обиды, обвинения, требования открыть дверь. Получился не диалог, а тот самый «коммунальный коллапс», которого боялась Рита, но в сто раз хуже. Ульяна Сергеевна парировала профессорский сарказм Ольги Марковны едкими замечаниями про «городские замашки».
И тут Рита не выдержала, она повернулась к мужу, и вся её накопленная за вечер ярость вырвалась наружу чистым, праведным гневом.
— Сеня! Ты что себе вообще позволяешь? — её голос звенел, разрезая гам. — Твои родственники напрашивались — да, наглость несусветная! Но мои-то родители тут при чём? Зачем ты их в эту кашу втянул? Некрасиво приглашать и не пускать! Это подло!
Сеня открыл рот, но ответила не он.
— А нас тут держать, на морозе, очень красиво, да? — язвительно ввернула Ульяна Сергеевна. — Ваши-то приехали на час позже нас, они ещё и не замёрзли толком! А мы с Романом тут битый час стоим!
— Это не соревнование, кто больше замёрз, Ульяна Сергеевна! — парировала Ольга Маркова. — Это вопрос базовых норм приличия!
— Для кого нормы, для кого — нет! У нас в посёлке...
Рита закрыла глаза, в висках стучало. Её идеальный, тихий, новый год превратился в базарную площадь, и виной всему был он, её гениальный муж. Она посмотрела на него с немым вопросом: «И что теперь?»
Сеня стоял, опустив голову, принимая на себя град взглядов — разгневанных, презрительных, обиженных. Он был эпицентром этого урагана.
Вдруг, в самый разгар перепалки, когда Роман Алексеевич уже предлагал «проломить эту дурацкую дверь, коль господа холопам ключи не выдают», а Юрий Юрьевич саркастично интересовался, не в кармане ли у него лом, раздался тихий, сонный голосок:
— Папа... А когда будет праздник? Уже куранты бить будут?
Все замолчали, разом обернувшись на Платона, который высунул румяное лицо из высокого воротника. Мальчик смотрел на всех большими, уставшими глазами. В наступившей тишине кто-то Егор нервно крякнул и сказал:
— Он прав. До нового года... — посмотрел на наручные часы, — пять минут.
Все замерли. Гнев никуда не делся, он висел в воздухе густым едким облаком, но прозвучал факт, более неотложный, чем все обиды: сейчас пробьёт двенадцать. Встречать его здесь, у подъезда, было уже слишком.
Ольга Марковна первой очнулась. Она резко, по-деловому, кивнула.
— Предлагаю временное перемирие. На время боя курантов и первого тоста. Потом разберёмся.
Ульяна Сергеевна фыркнула, но промолчала. Даже она понимала непреложность момента.
Молча, не глядя друг на друга, все двинулись к подъезду. Сеня вытащил связку ключей, дверь, наконец, открылась. Толпа, нагруженная сумками с едой, обидами и промёрзшими костями, потянулась внутрь, на тёплую, пахнущую их же жизнью лестничную клетку. Впереди была квартира, шампанское в холодильнике и последние минуты уходящего года, которые предстояло прожить в самой нелепой и невыносимой компании на свете.
***
Они ввалились в квартиру, как спасательный десант на чужую территорию. Некогда безупречная чистота была мгновенно нарушена: пальто летели на стул в прихожей, салатницы взгромоздились на кухонный стол, а в воздухе повисла смесь запахов ели, морозного воздуха и всеобщего недовольства. Маленький
— Шампанское! — вскрикнула Ольга Марковна, глядя на часы. — До боя курантов три минуты. Если мы не хотим встретить год в этой атмосфере тотального абсурда.
Рита кинулась к холодильнику, Сеня стучал дверцами шкафчиков в поисках бокалов. Ульяна Сергеевна, сбросив дублёнку, сразу пошла инспектировать кухню.
— Ой, какие тарелочки маленькие, — громко заметила она, беря в руки любимое блюдо Риты. — На одну ложку салата.
— Это порционная сервировка, Ульяна Сергеевна, — холодно отозвалась Ольга, снимая перчатки. — Она предполагает наличие выбора, а не гору еды на одной плоскости.
— У нас в посёлке всё на одной плоскости, да под хорошим соусом, лучше всякого выбора, — парировала свекровь.
Казалось, вот-вот начнётся вторая серия скандала. Рита, передавая Сене бутылку, поймала его взгляд, в нём была полная растерянность. «Что делать?» — спрашивали его глаза, она не знала ответа.
Бокалы, наконец, были расставлены, бутылка открыта. На экране телевизора, который кто-то молча включил, засветилась Спасская башня. В комнате стояли все: профессора Реутовы — прямые и негнущиеся, как сосульки; Агатовы, семья Сени — разгорячённые, обиженные, переминающиеся с ноги на ногу; Рита и Сеня между ними — как на нейтральной полосе, по которой вот-вот откроют огонь.
Куранты переливчато пробили двенадцать.
— Ну, с новым годом, — первым произнёс Юрий Юрьевич, поднимая бокал. Тоста не последовало. Все просто машинально чокнулись. Звук хрусталя прозвучал хрупко и печально, первый глоток шампанского показался горьким.
И тут случилось то, с чего всё началось — зазвонил телефон. На этот раз домашний, стационарный. Пронзительный, нервный звонок в гробовой тишине. Все вздрогнули, Сеня, стоявший ближе всех, машинально поднял трубку.
— Алло?..
Он слушал секунду, и вдруг его лицо исказилось. Он резко повернулся к окну, отдаляясь от всех, и сказал в трубку:
— Да нет, всё нормально! Все уже здесь! Всё! Не надо! Спасибо! — И бросил трубку, как раскалённый уголь.
Все уставились на него.
— Это кто? — спросила Ульяна Сергеевна.
— Таксист, — выдохнул Сеня, обводя всех потерянным взглядом. — Которого я... на всякий случай... заказывал к одиннадцати, чтобы вас отвезти обратно, если что... Он сейчас у подъезда. Опоздал на час, но приехал. Говорит, задубел уже.
Наступила тишина, но уже другая, не злая, а ошеломлённая. Абсурд ситуации достиг своей критической точки.
И вдруг Олеся, жена Егора, стоявшая в углу с полуспящим Платоном на руках, фыркнула. Один раз, сдержанно. Потом ещё. Плечи её затряслись.
— Простите, — выдавила она, закрывая лицо ладонью. — Просто представьте всю эту ситуацию со стороны.
Егор глянул на неё, и углы его рта дёрнулись, Виктория хихикнула. Роман Алексеевич, мрачно смотревший в стену, вдруг громко засмеялся, и тут его поддержала Ольга Марковна, посмотрела на Юрия Юрьевича.
— Представляешь, Юра, наш научный доклад. «Экспериментальное исследование толерантности к холоду и социальному стрессу в смешанной группе испытуемых в канун Нового года».
— С предварительной заморозкой опоздавшего таксиста, — невозмутимо добавил муж, и в его глазах мелькнула искорка.
Ульяна Сергеевна сначала смотрела на них, как на сумасшедших, потом её взгляд упал на Сеню — сына, который стоял, готовый провалиться сквозь землю.
— Дурак ты, Сеня. Гениальный дурак. Такси вызвал... Лучше бы пиццу заказал, мы бы хоть поели, пока ждали!
Сеня осторожно улыбнулся, поймав этот смех, как тонущий — соломинку. Он посмотрел на Риту, и она, к своему удивлению, почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри — не злоба, а что-то другое. Что-то, от чего губы сами собой дрогнули.
— Он у нас стратег, — выдохнула она, и голос её сорвался на смешок. — Сперва всех собрать, потом всех держать на холоде снаружи, потом всех эвакуировать. План в трёх актах.
Все засмеялись уже громче, сначала сдержанно, потом всё заразительнее. Смеялись над собой, над этой нелепостью, над таксистом, над замерзшими профессорами и салатницами. Смех смывал лёд обид.
— Ладно, — сказала Ульяна Сергеевна, первая опомнившись и хлопнув себя по бёдрам. — Стоять тут смеяться — нечего. Садиться будем? А то еда-то вся на столе, а мы как истуканы. И таксисту за ожидание заплатить надо.
— С хорошими чаевыми, — поддакнула Ольга Марковна.
Движение стало общим и почти мирным. Сеня спустился вниз, прихватив несколько тысячных купюр, Ульяна Сергеевна уже командовала в гостиной у стола, расставляя салаты «как надо». Ольга Маркова, сняв напряжение, разговаривала с Егором о его работе. Юрий Юрьевич и Роман Алексеевич неожиданно обнаружили общий интерес к зимней рыбалке.
Рита налила себе ещё шампанского, Сеня подошёл, осторожно обнял её за плечи.
— Прости, — тихо сказал он. — Я идиот.
— Да, — кивнула она, прислонившись к его плечу.
Она смотрела на эту странную, шумную, нелепую картину, на свой разгромленный, но тёплый дом, наполненный смехом и спорами уже не о вине, а о том, чей салат вкуснее. План провалился совершенно, тотально. Но, возможно, именно этот провал и был самым лучшим, самым живым и самым смешным новогодним чудом.