Я сторожем работаю на заводе ЖБИ, на окраине нашего городка. Завод наполовину мёртвый, банкротят его. Зарплату третий месяц задерживают, платят копейки, зато жить разрешили в бытовке у КПП. А мне деваться некуда, квартиру бывшая жена отжала, долгов по коммуналке — как у дурака фантиков. Вот и сижу там, как пёс цепной.
Место жуткое. Промзона, грязь угольной пылью пропитанная. Фонари не горят ни черта, экономят. Свет дают по графику: днем есть, а ночью — хрен там! Сидишь ночью с аккумулятором и фонариком, как крот в норе.
Вчера это было. Время к полуночи. Жрать охота — кишки спазмими сводит. Нашел у себя банку кильки в томате, картошки пяток и хлеб черствый. Думаю, ща на плитке пахлебку заварганю, пока аккумулятор тянет. Включил. Вонь пошла — рыбой этой дешевой, маслом горелым и сыростью. У меня в бытовке окно есть, решеткой заварено. За окном — темень, хоть глаз выколи.
Сижу, жду, пока закипит. Слюну сглатываю. И тут слышу — шорох. Шлеп-шлеп. Будто куском сырого мяса об стену бьют.
Я напрягся. Думаю, бомжи, что ли, лезут цветмет красть? Хватаю монтировку, подхожу к окну. Свечу фонарем. Луч слабый, желтый, еле добивает.
И тут меня парализовало. В натуре, ноги ватные стали, в паху тепло разлилось — чуть не обмочился, стыдно сказать.
В решетку — а там прутья частые, хрен пролезешь — просовываются две руки. Бледные, синюшные, в язвах каких-то. И длинные, ёмаё! Невероятно длинные. Локтей не видно, они где-то там, в темноте остались, а кисти... Пальцы как сосиски вареные, гнутся во все стороны. Ногтей нет, просто мясо розовое на концах.
Они тянутся к плитке. К моей кильке.
Из тут, темени, хриплый булькающий голос, как гаркнет:
— Оставь... мне тоже... пожрать...
Я стою, монтировка из потной ладони выскальзывает. А пальцы эти, бледные, уже крышку кастрюли скребут. Звук такой — скр-р-р, по металлу. У меня аж в зубах заныло.
Не знаю, что на меня нашло. Паника, ужас, или просто накатило. Я хватаю эту кастрюльку с кипящей жижей — она горячая, гадина, пальцы обжигает — и со всей дури плескаю прямо в окно, в эти руки, в темноту за ними.
— На, жри тварь! — ору, а голос как писк у цыпленка.
Услышал шипение. Знаете, как когда мясо на раскаленную сковороду бросаешь. И запах. Не рыбы уже, а паленой шерсти и какой-то сладковатой тухлятины.
От крутого кипяка любой бы заорал, как истошный. А ОНО... ОНО зачавкало!
Руки эти дернулись, сгребли разлитую томатную жижу прямо с подоконника, вместе с грязью, с побелкой облупившейся. И втянулись обратно в темноту. Быстро так, рывком. Хрустнуло что-то, будто хрящ сломали.
Я до утра просидел в углу, сжимая монтировку. Фонарик где-то через час сдох. Сидел в полной темноте и слушал. А за окном, в тишине, кто-то облизывал кирпичи. Долго так, тщательно. Шершавым языком. Ш-ш-ш-арк. Ш-ш-ш-арк.
Утром тихонько вышел, когда рассвело. Смотрю на стену под окном. Чисто. Вылизано до бетона. Ни капли томата не осталось. А на снегу следов нет. Только грязь какая-то слизистая, как от улитки, но шириной с колесо легковушки.
Я вещи собрал и молча свалил. Пусть увольняют по статье, плевать! Но я сейчас сижу у знакомого на кухне, пятый этаж, а мне кажется, что в окно кто-то скребется. Пальцы эти мелькают перед глазами.
И жрать хочется, а не могу. На еду смотрю — тошнит. В носу запах этот стоит.
Тухлятина и килька в томате.