Юность моей мамы (мама 1940 г. р.) пришлась на время, когда не принято было психоложничать, подолгу мучиться рефлексиями - моë это или не моë, годами искать призвание, получать десять образований, пробовать то одно, то другое, часто менять работу.
Люди в те годы в основном получали одно образование и работали по нему до конца жизни на одном месте. На тех, у кого в трудовой книжке было много записей с разными местами работы, общество смотрело косо, их презрительно называли летунами.
Сейчас у нас очень актуальна тема поиска призвания, люди хотят найти дело, которое не только будет их кормить, но и радовать душу. Поиск может растягиваться на десятилетия, люди переучиваются, пробуют новые профессии, увольняются, опять устраиваются на работу, продолжают искать.
В маминой юности такой одержимости не было. А ещё существовал закон о тунеядстве, по которому все должны были где-то работать - естественно, в найме, официально. Милиция даже проводила рейды: в будние дни объезжала кинотеатры и проверяла каждого, почему в рабочее время болтаешься без дела, почему не на работе. Тунеядцев забирали в отделение.
Конечно, и в те годы люди поступали в вуз и на работу не под гнётом закона о тунеядстве - лишь бы куда, а по интересу, но такого самокопания и вольницы, как сейчас, в советское время не было. Если с интересом не складывалось, человек спокойно работал на нелюбимой работе, не тяготясь своим положением. Быть занятым, приносить пользу стране и людям было почётно.
Мама после школы сразу пошла работать. Почему не поступила учиться? Дело вот в чëм.
Первой работой мамы была швейная фабрика, где её взяли ученицей швеи. В училище мама не стала поступать, потому что у неё не было аттестата о 8-летнем образовании. Я уже рассказывала здесь, что мама в детстве от тяжёлого, голодного существования (военные ж годы) заболела туберкулёзом, долго лечилась, лежала в больнице, школу пришлось бросить.
Когда она вылечилась, её сверстники были уже устроены - либо окончили школу и пошли учиться дальше (училище, вуз), либо оформились на работу. Среднее образование в СССР надо было в обязательном порядке получать всем, поэтому маме полагалось идти в вечернюю школу. Учиться в вечерней школе и нигде не работать - это тунеядство. Вот так мама и оказалась на швейной фабрике.
Машинка у мамы в детстве дома была, шить мама более-менее умела, поэтому выбор был очевиден и закономерен. Днём мама работала, вечером училась. Получила аттестат.
Можно было поступить куда-нибудь после окончания вечерней школы, но моя мама - простая тихая женщина, человек без амбиций, без карьерных притязаний, без стремления догнать, обогнать, достичь, любящая стабильность. Да и думаю, не было у неё какой-то уж одержимости по поводу дела жизни.
В еë трудовой книжке несколько записей, все они касаются передвижения по службе (швея, лекальщица) в швейной сфере. Мама четыре года проработала на одной швейной фабрике. Потом она уволилась и перешла в "Союзпечать" киоскером на 3 года. И потом, уже до самой пенсии, мама трудилась на другой швейной фабрике, с которой и у мамы, и у меня (а я частенько бывала у неё на работе) связано много добрых и светлых воспоминаний.
На профсоюзном билете, который маме оформили на её первой работе, есть фото. На фото - моя юная мама. Милая, нежная девушка с ясными глазами, пухлыми щеками и губами, с густой копной вьющихся волос. Не подозревающая, что через 14 лет у неё родится дочка. Не подозревающая, как этой дочке повезёт родиться у такой мамы - да, мне нужна была именно такая.
С чего вдруг мама после 4 лет работы швеёй пошла в "Союзпечать", я не знаю и не могу предположить. Я вообще во время маминой болезни поняла, что многого о ней не знаю.
Когда мама была здорова и наша жизнь текла и бурлила, то мне было не до погружения в родительское прошлое. Мне казалось, мама понятна, ясна, мне всë про неё известно. Когда меня стала посещать мысль, что надо бы расспросить маму о её жизни до меня, то я сначала откладывала эту затею - успеется, а потом стало поздно.
Мама иногда мимоходом, к слову фрагментарно что-то о себе рассказывала, но так, чтобы мы сели и затеяли вечер воспоминаний, повествование о прошлом, - такое у нас в семье не было принято.
О работе в киоске мама вспоминала со смехом и весельем. Киоск был главным в городе, находился в двух шагах от Красной площади, напротив министерства внутренних дел. У мамы было много поклонников из офицерского состава.
Мою маму характеризует такой случай. Конечно, тогда она была молодой и наивной, но это доверие к людям сохранилось у неё до конца жизни.
Иногда мама торговала не в своём киоске, а в киоске, который был в фойе здания МВД. Там покупали прессу не только милиционеры, но и обычные граждане. Однажды маме надо было отлучиться по рабочим делам. Она разложила на прилавке газеты, рядом поставила банку, к банке пристроила записку, что деньги за товар, товарищи, бросайте сюда.
Когда мама вернулась - пресса была разобрана, денег в банке - кот наплакал. Об этом как-то узнал начальник МВД, вставил пистонов подчинённым, кинул клич, разъяснил обстановку, и вскоре маме накидали денег сверх положенного.
Про мечту, призвание, дело жизни мы с мамой не говорили. Зная о мамином увлечении молодости - музыка, вокал, опера, я предполагала, что мечтой у неё могло быть что-то, связанное с искусством. Но мама никогда не печалилась о том, что бросила музыкальную школу. Она всегда говорила об этом просто, легко, без сожалений.
Про призвание, про то, кем бы тебе хотелось стать, на кого бы ты выучилась, если б начать жизнь сначала, я завела разговор лишь однажды. К моему большому удивлению, мама сказала, что, наверно, она бы поступила на воспитателя или учителя.
По её интонации, по словам я поняла, что это не выстраданная мечта, не та, о которой тоскуешь всю жизнь и жалеешь, что не случилось. Мама не жалела, что проработала всю жизнь швеёй, она честно и добросовестно трудилась, ей нравилась работа, там был хороший коллектив - добрые, сердечные люди - и в целом мама была довольна, как сложилась её жизнь.
А учительница у мамы была той мечтой, о которой приятно подумать, но неосуществление которой не отравляет жизнь, не приводит к мысли, что жизнь прожита зря, что полвека пришлось гробиться на ненавистной работе.
Мамина мечта - воспитатель, учительница - заставила меня о многом задуматься. Я после того разговора новыми глазами посмотрела на маму, стала подмечать в ней, в её поведении, в её общении с людьми, детьми то, на что раньше не обращала внимания.
То, что мама начинает светиться, когда видит ребёнка, я приметила давно. Я увидела, как быстро сходятся с ней дети и как скоро они доверяют ей свои тайны. Я думала, что такое со всеми женщинами. Оказалось: нет.
Мама не сюсюкала с детьми, разговаривала с ними человеческими словами - просто и ясно. Она всерьёз воспринимала их беды, которые по взрослым меркам были пустяковыми, внимательно выслушивала их огорчения. Мама радовалась с детьми их радостями - пойманным жуком, красивым рисунком, платьем для куклы, новым солдатиком в игрушечной армии.
И ещё я заметила, как много в маме любви и нежности. Ей даже не надо ничего говорить и делать, она излучает любовь. Я пришла к выводу, что маме лучше бы работать не учителем, а в детском доме. Её бы тёплого излучения хватило на сотни детей.
Но всё досталось мне одной.