Воздух в доме бабушки Веры, который она завещала Маше, был пропитан запахом увядших гвоздик, холодца, сладкого пирога и кутьи.
Восьмидесятисемилетней женщины не стало два дня назад. Гостиная напоминала поле брани.
На длинном столе горой громоздилась грязная посуда. Повсюду стояли пустые графины, смятые салфетки и крошки.
Но взгляд Ильи, устало передвигающего стулья, был прикован к кухне. Там, в холодильнике и на полу, находились нетронутые продукты.
Точнее, гора, способная прокормить небольшую армию на неделю вперед.
— Смотри, — тихо сказал Илья Маше, указывая на два огромных эмалированных таза. — Холодец. Весь. Тот, что тетя Галя принесла, его и не открывали. И тот, который варила соседка Марфа Ивановна — тоже. И пироги с капустой… Штук двадцать, не меньше.
Маша, в цветастом фартуке, вытирала пыль с бабушкиного серванта. Ее лицо было бледным, с темными кругами под глазами.
— Знаю, Илья. Все видели. Все на это и смотрели весь день, пока рассказывали, какая бабушка была хорошая.
— И что будем делать со всем этим? — Илья понизил голос. — Тетя Люда уже ко мне подкатывала: "Илюш, ты же машину большую взял, поможешь развести? Мы с Борей завтра утром подъедем, все по семьям распределим, чтобы честно было". Честно!! — он фыркнул. — Она, пока ты плакала у гроба, уже успела пересчитать все продукты.
— Не кипятись, — устало прошептала Маша. — Все так делают. Это же традиция. Остатки раздают. Мы не сможем все это съесть, а выкинуть — грех.
— Традиция — это когда договариваются и делят открыто! А не когда смотрят волком на каждый кусок ветчины! — Илья вздохнул. — Ладно. Договорились. Они завтра утром. Мы сегодня тут ночуем, чтобы дом привести в порядок, и ничего не трогаем.
Они прошли на кухню. Помимо двух тазов холодца, там стояли: три огромных судочка с салатами "Оливье" и "Мимозой", ваза с курицей, запеченной с картошкой (целиком, ее не тронули, потому что на столе была индейка), пять пластиковых контейнеров с котлетами и тефтелями, целый противень домашней пиццы, нарезанной на аккуратные куски, две кастрюли с супом (борщ и куриный) и коробка конфет, которую почему-то тоже не распечатали.
Илья достал телефон и методично, как следователь на месте преступления, начал фотографировать каждый объект. Маша смотрела на мужа с горькой усмешкой.
— Наследство Веры Ивановны, — процедил Илья, делая последний кадр. — Не дом, не мебель, а вот это. За это и будут биться.
До глубокой ночи супруги приводили дом в порядок. Маша и Илья легли спать в бабушкиной комнате, на старой двуспальной кровати с пружинным матрасом, который скрипел при каждом движении.
— Слышишь? — вдруг шепотом спросил мужчина, лежавший без сна и уставившийся в потолок.
— Что? — встревожилась Маша.
— Прислушайся.
Со стороны кухни доносился очень тихий, но отчетливый шорох, как будто двигали что-то тяжелое, но старались не стучать.
— Кот? — неуверенно предположила Маша.
— У бабушки нет же кота, — отрезал Илья и бесшумно поднялся с кровати.
Он подошел к двери и приоткрыл ее на сантиметр. В щель пробивалась узкая полоска не света, а… фонарика.
И снова шорохи, уже явственные — скрип открывающейся крышки кастрюли, легкий стук пластика о пластик.
Илья почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он жестом подозвал Машу. Та подошла, заглянула в щель и замерла, схватив его за руку.
— Грабители? — выдохнула она почти беззвучно.
— С грабителями было бы проще, — мрачно прошептал Илья. — Грабители забрали бы телевизор и ушли.
Он беззвучно выскользнул из комнаты в темный коридор. Маша, дрожа, последовала за ним.
Они прижались к стене, как партизаны, и заглянули в кухню. Картина, открывшаяся им, неприятно удивила.
На кухне, при свете одного мощного тактического фонаря, стоявшего на холодильнике лучом в потолок (так свет рассеивался и не бил в окна), работала хорошо скоординированная команда.
Тетя Люда, в том же темно-синем платье, что и на поминках, но уже без парадного шейного платка, руководила процессом.
Дядя Боря, в растянутой домашней толстовке, был исполнителем. Он молча, с неожиданной ловкостью, открывал тазы и судки и, следуя тихим указаниям жены, перекладывал содержимое в принесенные с собой сумки и пакеты.
— Борь, этот "Оливье" — пополам, — прошипела тетя Люда, не поднимая глаз от блокнота. — Гале половину, нам половину. Но из нашей половины отложи граммов двести Любке, она на диете, больше не съест, пропадет.
Дядя Боря кивал и огромной ложкой, словно экскаватором, начинал делить салат.
— Холодец из первого таза целиком Васе, он с мужиками на рыбалку собирается. Из второго — нам, Светке и теще. Пиццу — на троих: нам, Сереге и маме. Курицу… Курицу целиком нам, — тетя Люда понизила голос, будто выдавая стратегическую тайну. — Ее разогреть можно, с картошкой. Идеально пойдет.
Илья не выдержал. Он сделал шаг из темноты, и его фигура возникла в дверном проеме, освещенная отраженным светом.
— Крадете? — прозвучал громкий голос.
Тетя Люда вздрогнула, но не от испуга, а скорее от досады, что их поймали "на месте преступления",
Дядя Боря замер с ложкой холодца в руке, его лицо в полутьме ничего не выражало.
— Ой, Илюшка, ты как напугал нас! — тетя Люда прижала руку к груди, изображая испуг. — Мы не крадем, дорогой. Мы распределяем, чтобы добро не пропало.
— Мы же договорились на завтра! — прошипел Илья, подходя ближе. Он видел, как уже наполовину опустел таз с холодцом, как исчезли пироги. — И делить должны были все вместе, поровну.
— Дорогой, — голос тети Люды стал медовым, но в глазах застыл лед. — Поровну будет завтра на словах. А сегодня на деле — кто успел, тот и съел. Ты же в семью недавно вошел, поэтому еще наших порядков не знаешь. Мы всегда так. Бабушка Вера сама бы одобрила, она практичная была.
Маша вышла из тени, бледная как полотно.
— Тетя Люда, как же так? Мы же договорились… Илья все сфотографировал…
— Сфотографировал, сфотографировал, — отмахнулась тетя Люда, снова обращаясь к дяде Боре. — Борь, не отвлекайся, клади котлеты в тот пакет, с дырочками, иначе запарятся. Машенька, тебе что, жалко? Вам с Ильей на двоих целый дом достался. А нам, родне, что? Нам хоть поесть нормально надо. Дети, внуки… Или ты думаешь, мы тут из жадности?
Это был мастерский удар. Превратить воровство в акт заботы о семье, а возмущение — в проявление жадности и бессердечия новых хозяев дома.
— Это нечестно, — тихо, но твердо сказала Маша.
— Жизнь, детка, нечестная штука, — философски заметила тетя Люда, закрывая зип-пакет. — Завтра приедут остальные, будут глазами ползать и считать, кому сколько граммов перепало. А мы уже все тихо, по-хорошему, по-семейному решим, чтобы скандалов не было. Мы, можно сказать, вам помогаем, конфликты снимаем. Ты скажешь завтра: "Ой, извините, тетя Люда с дядей Борей уже все разобрали". И все, тема закрыта.
Илья смотрел, как дядя Боря, игнорируя их, методично опустошает кастрюлю с борщом, переливая его в принесенную трехлитровую банку.
Чувство бессильной ярости душило его. Он мог наорать, мог попытаться отнять пакеты… но что это даст? Только скандал на весь район.
Он был не в своей тарелке, не на своей территории, даже юридически — дом был Машин, но морально им еще только предстояло в нем утвердиться.
— Вы все заберете? — глухо спросил он.
— Что успеем, — без затей ответила тетя Люда. — Машина у калитки. Вы не переживайте, мусор за собой уберем, все вымоем.
Маша молча развернулась и ушла в комнату. Ее плечи судорожно подрагивали. Илья стоял и смотрел, как исчезает еда, превращаясь в частную собственность тети Люды и ее ближайшего круга.
*****
Утро застало дом в звенящей чистоте. Тетя Люда сдержала слово. Кухня сверкала. Столы были вытерты, мойка пуста, даже пол подметен.
Не было ни крошки, ни капли жира, но не было и еды: ни тазов, ни контейнеров, ни кастрюль.
Даже коробка конфет исчезла. Холодильник, когда Илья его открыл, гудел в пустоте, освещая единственную баночку с горчицей и пачку сливочного масла.
На идеально чистом кухонном столе лежала записка. Надпись на ней была выведена учительским почерком тети Люды: "Машенька, Илюша! Большое спасибо за угощение! Очень все было вкусно и душевно. Дом прибрали, как могли. Держитесь. Целуем. Люда и Боря. P.S. Ключ от подвала положили в ящик стола, как договаривались".
— Ну что, — хрипло сказал Илья, сминая записку в руке. — Поздравляю с новосельем. Теперь это точно твой дом. Первая же ночь доказала — здесь действуют свои законы. Законы таза холодца и банки борща.
Маша медленно обернулась. В ее глазах не было слез, только какая-то новая, жесткая решимость.
— Больше — никогда, — тихо сказала она. — Никаких общих поминок, никаких "давайте вместе" с родней! Будут только наши с тобой друзья, и все. А родня… пусть приходит с визитом, на час.
Илья понимающе кивнул. Он был рад решению жены. Спустя час в дом наведалась остальная родня, которая тоже надумала "поживиться" продуктами, оставшимися с поминок.
— А ничего нет, — пожала плечами Маша, встретив их на пороге.
— Как нет? — переглянулись тетки. — Вчера же куча всего оставалась...
— Тетя Люда с дядей Борей ночью приезжали, — нервно улыбнулась девушка. — Забрали все и попросили вам передать, что все у них!
Ошарашенные женщины обменялись удивленными взглядами и, возмущенные, выскочили за дверь.
— Сейчас поедут тетю Люду рвать на тряпки, — довольно захихикал Илья. — Пусть отбивается. Удачи ей.
Маша, у которой сразу же исчезла вся обида, прыснула от смеха. Она представила, каково придется тетке.