Пятница. Долгожданная, тяжелая, как кирпич. Катя буквально вползла в свою квартиру, толкнув дверь плечом. Сумка шлепнулась на пол в прихожей, следом за ней упали и ключи. Шесть часов в душном офисе, два в метро — и вот он, момент тишины. Ее тишины. Ее крепость — сорок три квадратных метра в панельной девятиэтажке, доставшиеся от бабушки.
Она прошла в комнату, сбросила пиджак и упала на диван лицом в подушку. Запах дома, стирального порошка и старого паркета успокаивал лучше любого лекарства. Через полчаса она заставила себя встать, налила чаю и села у окна, глядя на засыпающий двор. Идеальный план на выходные: сон, сериал, книжка и долгая ванна. Никого не видеть, никуда не идти.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел.
Катя вздрогнула, недовольно нахмурилась. Не ждала никого. Подошла к глазку. На площадке стояла ее сестра Алина, а за ее спиной маячила крупная фигура мужа Сергея. У ног Алины вертелся пятилетний племянник Стасик, а рядом на полу стояли две огромные дорожные сумки и коробка с игрушками.
Сердце Кати неприятно екнуло. Она открыла дверь.
— Кать! Привет! — Алина, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь, обняла сестру холодными руками и тут же принялась снимать куртку. — Спасибо, что открыла! Мы к тебе!
— А… Привет, — растерянно пробормотала Катя, пропуская внутрь Сергея, который с деловым видом закатил сумки в прихожую, заняв все свободное место. — Что случилось?
— Ремонт! — заявил Сергей, хлопая себя по брюкам, будто стряхивая пыль дальних дорог. — В нашей однушке трубы рванули, соседей залили. Полный капец. Делать нечего, пока сантехники все не перелопатят и стены не просушат. Решили — а куда ехать? Конечно, к родне!
Он говорил бодро и уверенно, как будто сообщал о самом логичном в мире решении.
— Но… где вы все тут… — начала Катя, оглядывая свою тесную прихожую, заваленную теперь чужими вещами.
— Ой, Катюш, не волнуйся! — перебила Алина, уже идя на кухню и открывая холодильник. — Мы тебя не сильно стесним. На недельку, максимум дней десять. Пока там базовый ремонт сделают. Ты же нас не выгонишь? Стасику вообще негде ночевать.
Она произнесла это с такой легкой, почти шутливой интонацией, но в конце фраза повисла в воздухе не вопросом, а утверждением. Тонким, но отчетливым намеком на вину.
Стасик, тем временем, снял ботинки и в носках помчался в комнату.
— Мама, а это что? — донесся его звонкий голос.
Катя поспешила за ним. Мальчик уже сидел за ее компьютерным столом и крутил в руках дорогую коллекционную фарфоровую статуэтку — подарок от бывшего коллеги.
— Стас, положи, пожалуйста, это не игрушка, — сказала Катя как можно мягче, но внутри все сжалось.
— Ой, да что ты пристала к ребенку! — с кухни крикнула Алина. — Он же просто посмотрел. Не разобьет.
Сергей прошел в комнату, огляделся и опустился в ее любимое кресло у окна. Оно негромко скрипнуло под его весом.
— Уютно тут у тебя, — заявил он, закидывая ногу на ногу. — Компактно. Для одного человека — самое то.
Катя стояла посреди своей же гостиной и чувствовала себя гостьей. Воздух в квартире уже изменился, стал чужим, плотным и шумным.
— Ладно, — сдалась она, чувствуя усталость и тот самый предательский укол родственной обязанности. — Неделя так неделя. Но, ребят, давайте договоримся насоль…
— Конечно, договоримся! — бодро перебил Сергей. — Мы люди простые, неконфликтные. Ты даже не заметишь, что мы здесь. Правда, Алин?
— Правда, правда! — крикнула сестра с кухни, где уже гремела посуда. — Кать, а у тебя макарон нет? Стасик есть просит, а я свои забыла в этой суматохе…
Вечером, укладываясь на раскладушке, которую Сергей с важным видом установил прямо в проходе между комнатой и кухней, Катя пыталась убедить себя, что все нормально. Родственники, попали в беду. Надо помочь. Всего неделя.
За стеной в комнате, где теперь спали Алина с мужем и ребенком, был слышен их приглушенный смех, а потом — мерный храп Сергея. Она ворочалась, глядя в темноту на очертания чужих сумок на ее комоде.
«Всего неделя, — повторила она про себя, закрывая глаза. — Прорвемся».
Но глубоко внутри, под грузом усталости и вежливости, уже копошилось крошечное, холодное чувство тревоги. Оно будило ее посреди ночи, заставляя прислушиваться к чужим звукам в ее собственном доме.
Прошло три дня. Три дня, которые медленно, но верно стирали границы Катиного мира. Неделя, о которой договорились, уже не казалась такой короткой.
Катя возвращалась домой с работы теперь с тяжелым чувством. Каждый раз у двери она на секунду замирала, слушая звуки из-за нее: громкий голос Сергея, крики Стасика, тарахтение телевизора. Ее тихая гавань превратилась в шумный вокзал.
Сегодня она, как всегда, сняла туфли в прихожей и автоматически потянулась к своим домашним тапочкам — мягким, теплым, с оленями. Их не было на привычном месте. Катя поискала взглядом и нашла их в самом углу, скомканные и перевернутые. На их месте уверенно стояли огромные стоптанные мужицкие шлепанцы Сергея.
Она вздохнула, надела свои тапочки и прошла на кухню. Хотела выпить воды. Открыв холодильник, она не нашла на верхней полке свой йогурт, который купила утром. Там стояла полупустая банка с солеными огурцами и пачка сосисок.
— Ой, Кать, ты уже дома? — с порога кухни появилась Алина, вытирая руки полотенцем. — Я твой йогурт Стасику дала. Он после садика такой голодный был, прямо плакал. Ты же не против? Он же ребенок растущий, кости нужно укреплять.
Катя медленно закрыла дверцу холодильника. Йогурт был дорогой, греческий, с малиной. Ее маленькая ежедневная радость.
— Алина, я купила его себе. На завтра. Можно было хотя бы спросить.
— Да что ты, как с чужими! — фыркнула сестра, отворачиваясь к плите, где что-то шипело на сковороде. — Йогурт, ерунда. Я тебе завтра новый куплю.
Но Катя уже заметила — за эти три дня Алина не купила в дом вообще ничего. Только использовала ее запасы. Вчера исчезла упаковка любимого сыра, сегодня — йогурт.
Из комнаты донесся резкий звук — что-то упало и разбилось. Катя вздрогнула и бросилась туда.
На полу у серванта лежали осколки той самой фарфоровой статуэтки. Рядом стоял Стасик, размазывая по лицу слезы и шоколад.
— Он упаааал! — заревел мальчик, увидев тетю.
— Да ничего страшного! — раздался спокойный голос Сергея. Он сидел в том же кресле у окна, уткнувшись в телефон, и даже не пошевелился. — Ерунда какая-то, безделушка. Нечего тут ценности держать в доступном для детей месте.
Катя не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на осколки, на слезы племянника, на безучастного Сергея. Ком в горле мешал дышать. Это был не просто фарфор. Это была память.
— Он… он не просто так упал, — тихо сказала она. — Его толкнули. Или бросили.
— Ну что ты выдумываешь! — подошла Алина, взяла на руки Стасика. — Ребенок не виноват, что у тебя тут все так хлипко стоит. И вообще, атмосфера какая-то напряженная. Чувствуешь, Сереж? Катя, ты слишком серьезно ко всему относишься. Надо проще.
Катя опустилась на краешек дивана. Вечер был испорчен. Да что там вечер — ощущение дома было испорчено.
— Ладно, — сказала она, собрав волю в кулак. — Ремонт у вас там как? Когда планируете возвращаться? Прошло уже три дня.
В комнате повисла неловкая пауза. Сергей наконец оторвался от телефона.
— Да как сказать… — протянул он, разминая шею. — Сантехники косячат. Говорят, еще неделю минимум. А то и две. Так что, Катя, придется тебе с нами немного потерпеть.
— Две недели? — у Кати перехватило дыхание. — Но мы же договорились на неделю!
— Жизнь, сестренка, вносит коррективы, — философски заметил Сергей. — Мы, конечно, не хотим тебя стеснять. Давай вот что. Мы будем компенсировать тебе часть коммуналки. Символически. Тысячу рублей в неделю, например. Честно?
Катя смотрела на него, не веря своим ушам. Тысяча рублей. За то, что в ее квартире живут три человека, едят ее еду, ломают ее вещи и уничтожают покой.
— Мне не нужны ваши деньги, — тихо, но четко сказала она. — Мне нужен мой дом. Мое личное пространство. Мы договаривались на неделю. Я хочу, чтобы это условие соблюдалось.
Алина громко вздохнула, качая на руках уже успокоившегося Стасика.
— Вот видишь, Сереж? Я же говорила. Она нас в беде кинет. Родная сестра. У меня даже слов нет.
Сергей поднялся с кресла. Он был крупнее и выше Кати, и сейчас он как будто заполнил собой всю комнату.
— Ну, Катя, не красиво как-то. Не по-семейному. Ладно, не будем спешить. Обсудим через пару дней. Авось, у тебя настроение улучшится.
Он потрепал ее по плечу, будто делая одолжение, и вышел на кухню, громко требуя ужинать.
Катя осталась сидеть среди осколков. Она медленно собрала их в ладони, бережно, как собирала осколки своего прежнего спокойствия. Голова гудела. Тысяча рублей. Символически.
Вечером, пытаясь уснуть под непривычно громкие звуки телевизора из-за стены, она долго ворочалась. Потом встала, чтобы попить воды. Проходя мимо приоткрытой двери комнаты, она услышала приглуженный разговор. Сергей говорил низким, уверенным голосом, не предназначенным для ее ушей:
— ...ничего, потерпи. Главное — прописка. Как оформим тут временную регистрацию, особенно на ребенка, она уже ничего не сделает. Ты же видишь — одна тут, хозяйничает. Непорядок. Мы ей порядок наведем. Держись, она скоро сдастся.
Катя застыла, прижавшись спиной к холодной стене в темном коридоре. Рука, сжимавшая стакан, задрожала, и вода расплескалась по полу. Слова «прописка» и «сдастся» звенели в ушах, как набат. Это была не просьба о помощи. Это был план.
Она тихо вернулась на свою раскладушку. Сон бежал от нее. Теперь она слушала не просто чужие звуки. Она слушала тихие шаги врага в своем доме. И ее крепость дала первую трещину.
На следующее утро Катя проснулась с тяжелой, свинцовой головой. Слова Сергея о прописке крутились в мыслях, нагнетая панику. Она чувствовала себя загнанным зверем в собственной норе.
За завтраком царила ледяная вежливость. Алина молча налила чай. Сергей, развалясь на стуле, шумно жевал бутерброд с ее колбасой. Стасик капризничал, требуя конкретную тарелку, которую, судя по всему, уже успел считать своей.
Катя почти ничего не ела. Она наблюдала за ними, и каждая деталь — как Сергей уверенно клал ногу на соседний стул, как Алина без спроса взяла ее любимую кружку, — отдавалась в душе новым уколом.
— Я сегодня на работу пораньше, — сказала она, вставая и отодвигая тарелку.
— Хорошо, хорошо, — отозвался Сергей, не глядя на нее. — Мы тут без тебя как-нибудь.
Катя быстро собралась и вышла из квартиры, но не поехала в офис. Она села на скамейку у детской площадки во дворе и, дрожащими пальцами, стала искать в интернете: «временная регистрация», «права прописанного», «как выписать родственника». Сухие юридические статьи сливались воедино, рисуя пугающую картину. Фразы «суд», «право пользования жильем», «особенно если зарегистрирован несовершеннолетний ребенок» мерцали на экране, как предупреждающие знаки.
Ей нужно было понять все до конца. Она нашла контакты нескольких юристов, специализирующихся на жилищных спорах, и выбрала того, кто мог принять сегодня. Через час она сидела в небольшом, строгом кабинете напротив немолодой женщины с внимательными, усталыми глазами. Ее звали Ирина Викторовна.
— Расскажите, с чем пришли, — попросила юрист, положив перед собой блокнот.
Катя, сбивчиво, путаясь в деталях, стала излагать историю. Про сестру, ремонт, неделю, которая превратилась в неопределенность. Про сломанную статуэтку, про йогурты, про тысячу рублей. И, наконец, с трудом выдавила из себя то, что подслушала.
— Он сказал... что если они оформят временную регистрацию, особенно на ребенка, то я уже ничего не смогу сделать. Это правда?
Ирина Викторовна слушала молча, лишь изредка делая пометки. Когда Катя закончила, она отложила ручку.
— Катя, вы правильно беспокоитесь. Давайте по порядку. Во-первых, они уже фактически вселились. Вы, как собственник, дали на это согласие, пусть и устно, на определенный срок. Сейчас этот срок они нарушают. Это важно. Но да, регистрация, даже временная, — это серьезный юридический факт. Особенно регистрация несовершеннолетнего. Выписать ребенка в никуда, даже через суд, крайне сложно. Суд будет в первую очередь защищать его права. Если у них есть где-то еще жилье, даже аварийное, — шансы есть. Если они заявят, что альтернативы нет, и представят справки... процесс может затянуться на месяцы, если не годы. Они получат законное право жить в вашей квартире все это время.
Катя почувствовала, как у нее похолодели руки.
— То есть... они могут просто захватить мою квартиру?
— Не совсем. Вы остаетесь собственником. Но вы не сможете ее продать, сдать, свободно распоряжаться. Вы будете вынуждены делить жилплощадь с нежелательными соседями. Это война на истощение. Часто люди, не выдержав психологического давления, соглашаются на невыгодные условия — продажу доли, денежную компенсацию за «добровольное» выселение. Именно на это, судя по вашим словам, они и рассчитывают. Это план давления.
Юрист говорила спокойно, но каждое слово било точно в цель.
— Что мне делать? — прошептала Катя.
— Первое — не подписывать никаких документов. Ни соглашений, ни заявлений о регистрации. Ничего. Второе — если они отказываются уходить по вашей просьбе, готовиться к официальному выселению через суд. Начинать собирать доказательства: что они вселились на определенный срок, что срок истек, что вы требуете их выселить. Переписки, аудиозаписи, свидетельства соседей. Это долгий путь. У вас есть силы на него?
Катя кивнула, сжав кулаки. Страх начал медленно превращаться в холодную решимость.
— Есть.
Возвращаясь домой, она купила себе тот самый греческий йогурт с малиной. Это был маленький акт сопротивления.
В квартире пахло жареной картошкой. Сергея и Стасика не было, вероятно, гуляли. Алина мыла посуду.
— А, Кать, вернулась! — крикнула сестра через плечо. — Заходи, нам с тобой поговорить надо. О хорошем.
Катя насторожилась. Она прошла в комнату, села на диван. Алина вытерла руки, села напротив, приняв деловой вид.
— Слушай, мы с Сергеем тут подумали. Чтобы тебя не напрягать и самим не чувствовать себя нахлебниками, давай все оформим по-честному. Вот.
Она протянула Кате лист бумаги, распечатанный на принтере. Вверху было написано: «Соглашение о совместном пользовании жилым помещением». Катя быстро пробежала глазами по тексту. Сухие формулировки о «взаимных обязательствах», «компенсации коммунальных платежей». И ключевой пункт, выделенный жирным: «Сторона-2 (Алина) имеет право на временную регистрацию по указанному адресу на период сложных жизненных обстоятельств, с правом регистрации несовершеннолетнего ребенка».
Точно, как сказал юрист. Точно, как она подслушала.
Катя медленно подняла глаза на сестру. Алина смотрела на нее с наигранно-добродушной улыбкой.
— Ну что? Все честно. Мы платим, мы прописываемся временно, все по закону. Ты только подпиши. И не надо будет никаких ссор.
В груди у Кати все перевернулось. Она видела в этих глазах не родственную просьбу, а расчетливый, холодный захват.
— Алина, — сказала Катя, и ее голос прозвучал тихо, но очень четко. — Я не буду это подписывать. Никогда. И я хочу, чтобы вы съехали. Завтра. Ваша неделя истекла.
Улыбка на лице Алина исчезла мгновенно. Ее глаза наполнились обидой и злостью.
— Вот как? Значит, родная кровь — ничто? Ты хочешь выкинуть нас с ребенком на улицу?
— У вас есть своя квартира. Пусть и с прорванными трубами. Вы можете снять жилье на время ремонта. У меня — однокомнатная квартира для одного человека. Я хочу жить одна. В своем доме.
— Твой дом? — фыркнула Алина, вставая. — Ты одна, у тебя жизни нет! А у нас — семья! Нам нужнее! Эгоистка!
Она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Через минуту Катя услышала ее приглушенный, всхлипывающий голос в телефоне: «Сережа, приезжай быстрее... Она нас выгоняет... Да, совсем озверела...».
Катя осталась сидеть, сжимая в руках злополучное «Соглашение». Бумага хрустела. Теперь все было ясно. Очень, очень ясно. Игра в «гостей» и «родственников» закончилась. Началась война. И первая битва была за то, чтобы не подписать эту бумагу. Она аккуратно сложила лист и убрала его в сумку. Это было первое доказательство.
Сергей вернулся через час. Катя слышала, как он громко, нарочито шумно, сбрасывал обувь в прихожей, как что-то тяжелое упало на пол. Стасик сразу побежал к отцу с жалобным «папа!». Затем послышался низкий, успокаивающий голос Сергея и всхлипывания Алины из кухни.
Катя сидела в комнате за своим ноутбуком, пытаясь работать, но буквы на экране расплывались. Все ее существо было напряжено, как струна, ожидающая щипка.
Щипок раздался. Дверь в комнату открылась без стука. В проеме стоял Сергей. Он вошел, закрыл дверь за собой и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Мягкая маска «родственничка» окончательно сползла с его лица. Взгляд стал тяжелым, оценивающим.
— Ну что, Катя, — начал он без предисловий, растягивая слова. — Дошла, значит, до жизни такой. Сестру родную на улицу выставить решила?
— Я не выставляю ее на улицу, — ответила Катя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У нее есть своя квартира. У вас обоих. Вы можете вернуться туда и жить в одной комнате, пока чинят другую. Или снять что-то. Я говорила — я согласна была только на неделю. Неделя прошла.
— Жизнь, Катя, штука сложная, — перебил он, делая шаг вперед. — Не все по расписанию. Ремонт затянулся. Снимать — деньги нужны. А тут — родная кровь. Ты же не бессердечная.
Он говорил так, будто разъяснял очевидные истины глупому ребенку.
— Это не вопрос сердца, Сергей. Это вопрос моих границ. Моего личного пространства. Я не могу жить в постоянном стрессе у себя дома.
— Границы? Пространство? — Сергей фыркнул и прошелся по комнате, его взгляд скользнул по книгам на полке, по фото Кати с бабушкой на тумбочке. — Ты знаешь, что у тебя слишком много этого… пространства? Одной. А у нас — семья. Ребенок. Ему расти надо, бегать, играть. В нашей однушке тесно. А тут — целая квартира в хорошем районе. Для одной девочки. Непорядок.
Катя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он говорил уже не о временном пристанище. Он говорил о чем-то другом.
— Что ты хочешь сказать? — тихо спросила она.
— Хочу сказать, что нужно мыслить шире. По-семейному. Есть варианты. Например, оформить все по-хорошему. Мы тебе будем платить, конечно, не тысячу, можно больше. Или… — он сделал паузу для эффекта, — или ты можешь продать нам эту квартиру. По рыночной цене, куда ж без этого. Мы возьмем ипотеку. Ты купишь себе студию где-нибудь на окраине. Тебе одной много не надо. А у ребенка будет своя комната. Все в выигрыше.
Катя смотрела на него, не веря своим ушам. Он не просто хотел пожить. Он хотел выкупить ее квартиру под давлением. Выкупить, чтобы она съехала.
— Это моя квартира. Она досталась мне от бабушки. Я никому ее продавать не собираюсь. И жить я отсюда не съеду. И вам здесь не место. Вы должны уехать. Завтра. Это мое окончательное решение.
Сергей медленно подошел к ней вплотную. От него пахло потом и дешевым табаком. Он навис над ней, используя свой рост и массу как оружие.
— Ты чего, хозяйкой себя возомнила? — прошипел он, и его голос потерял всякую притворную добродушность, стал грубым, злым. — Ты здесь никто. Одна, без мужика, без поддержки. Ты думаешь, твои бумажки о собственности что-то значат? Мы здесь живем. У нас ребенок здесь. Попробуй нас выгнать. Посмотрим, кто кого.
Его дыхание било ей в лицо. Страх сковал горло. Но вместе со страхом поднялась и волна такой ярости, такой чистой, белой ненависти к этому наглому, жадному чужаку в ее доме, что она вскочила с кресла.
— Ты что, хозяином себя здесь возомнил? — выпалила она, и голос ее, к ее собственному удивлению, прозвучал громко, звонко и отчетливо. Он заполнил всю комнату, перекрывая его угрозы. — Ты здесь никто! Ты вообще здесь никто! И вы все можете убираться из моей квартиры! Слышишь? У-БИ-РАТЬ-СЯ!
Она кричала. Кричала впервые за все эти дни. Кричала отчаяние, злость и желание вернуть свой дом.
Сергей отступил на шаг, его лицо исказилось от злобы. Он явно не ожидал такого отпора.
— Ах, так… — протянул он, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Ну хорошо. Очень хорошо. Ты сама все выбрала. По-хорошему не хочешь — будет по-плохому. Посмотрим, кто кого выгонит. Жить не дадим, поняла? Ни тебе, никому.
Он резко развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте.
Катя стояла посреди комнаты, дрожа всем телом. Адреналин отступал, оставляя после себя слабость в коленях и гулкую пустоту внутри. Она сделала это. Сказала прямо. Но цена, судя по глазам Сергея, могла быть высокой.
Она подошла к двери и прислушалась. Из-за нее доносились приглушенные голоса. Сергей говорил отрывисто и зло:
— ...все, игра в доброту кончилась. Завтра же начинаем действовать. Пока она на работе, свяжусь с нашим человеком, который замки меняет быстро и без вопросов. Пусть попробует без ключей попасть...
Катя отшатнулась от двери, как от раскаленного железа. Они собирались поменять замки. Выкинуть ее из ее же квартиры.
Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Слез не было. Был только холодный, трезвый ужас и понимание, что наступила новая, еще более страшная фаза. Они перешли от угроз к активным действиям. Завтра.
Она посмотрела на часы. Было восемь вечера. У нее оставалась одна ночь. Одна ночь в ее доме, который уже не чувствовался домом, а превратился в поле боя, которое завтра враг планировал захватить полностью.
Нужно было что-то делать. Но что?
Эта ночь не принесла Кате ни минуты покоя. Она лежала на раскладушке с открытыми глазами, слушая каждый шорох за стеной. План Сергея по замене замков висел над ней, как дамоклов меч. Она перебирала в голове возможные варианты: не идти на работу, вызвать полицию сейчас, попытаться поговорить с Алиной еще раз. Но все казалось бесполезным. Железная решимость в голосе Сергея не оставляла сомнений – он не блефует.
Под утро, когда за окном посветлело, ее осенило. Нужны доказательства. Не просто ее слова против их слов. Она тихо встала, взяла свой старый диктофон, который когда-то использовала для лекций, и положила его в карман домашней кофты. Потом включила на телефоне функцию записи разговоров. План был прост: попытаться вывести их на откровенный разговор и зафиксировать угрозы.
Утром атмосфера за завтраком была похоронной. Сергей мрачно жевал, не глядя ни на кого. Алина красными, опухшими глазами уставилась в тарелку. Стасик, чувствуя напряжение, капризничал тише обычного.
— Сергей, Алина, — начала Катя, стараясь говорить максимально спокойно. Диктофон в кармане казался раскаленным. — Давайте все-таки решим этот вопрос цивилизованно. Вы съезжаете сегодня. Я помогу вам погрузить вещи, помогу найти съемное жилье на первые дни. Давайте не будем доводить до крайностей.
Сергей медленно поднял на нее глаза. В них не было ни злости, ни раздражения. Было холодное, почти безразличное презрение.
— Крайности уже начались, Катя. С твоей подачи. Мы никуда не съезжаем. Здесь живем мы. Ты можешь остаться, если будешь вести себя адекватно и подпишешь соглашение. Или можешь уйти. Выбор за тобой.
— Я собственник этой квартиры, — напомнила Катя, чувствуя, как нарастает паника. Запись шла, но он говорил уклончиво.
— Собственник, — усмехнулся он. — Бумажка. А мы здесь вот, живые люди. И останемся. Точка.
Больше говорить было не о чем. Катя понимала, что сейчас главное – не остаться запертой с ними в квартире. Она собралась на работу как обычно, взяла ноутбук, самые важные документы из ящика стола и пару смен белья, будто чувствуя, что может не вернуться. Все это она упаковала в вместительную спортивную сумку.
— Куда это ты собралась? — ехидно спросила Алина, увидев сумку.
— На работу. И, возможно, в гости к подруге после, — соврала Катя.
Весь день в офисе она не могла сосредоточиться. Каждый час она названивала домой – трубку никто не брал. В три часа дня она не выдержала и ушла, сославшись на плохое самочувствие.
Подъезжая к дому, она чувствовала, как сердце бьется где-то в горле. Она поднялась на свой этаж, достала ключ. Вставила его в замочную скважину. Ключ не поворачивался. Она попробовала еще раз, надавила. Ничего. Она внимательно посмотрела на замок. Он был другой. Более новый, блестящий, с другой формой личины. Старого, знакомого, со сколом на краске, не было.
Они действительно сделали это. Поменяли замки. Пока она была на работе.
Катя прислонилась лбом к холодной металлической двери. Первой реакцией была полная опустошенность. Потом пришла волна бессильной ярости. Она начала звонить в дверь, нажимать на звонок. Долго, отчаянно.
— Откройте! Это моя квартира! Откройте немедленно!
Из-за двери донеслись шаги. Глазок потемнел – кто-то смотрел. Но дверь не открывали.
— Уходи, Катя! — донесся приглушенный голос Алины. — Не устраивай скандалов! Ребенка пугаешь!
— Вы поменяли замки в моей квартире! Откройте! Или я вызову полицию!
— Вызывай! — это был уже голос Сергея, грубый и уверенный. — Посмотрим, кто здесь прав!
Катя, с трясущимися руками, достала телефон и набрала 102. Она сбивчиво объяснила ситуацию: в ее квартире незаконно проживают люди, поменяли замки, не пускают хозяйку.
Через двадцать минут, которые показались вечностью, на площадке появились двое участковых. Молодой и более старший, с усталым лицом.
— Вы вызывали? В чем проблема?
Катя, чуть не плача от бессилия и гнева, снова все объяснила, показала паспорт с пропиской и свидетельство о праве собственности на квартиру.
Участковые выслушали, постучали в дверь.
— Откройте, полиция.
Дверь открыл Сергей. Он был спокоен, даже вежлив.
— Здравствуйте. Чем можем помочь?
— Гражданин, эта женщина заявляет, что она собственник квартиры и вы не пускаете ее внутрь. Это так?
— О, это большое недоразумение, — сказал Сергей, делая шаг назад, приглашая зайти. — Проходите, пожалуйста. Алина, принеси наши документы.
В квартире пахло едой. Телевизор был выключен. Стасик робко смотрел из-за двери комнаты. Идеальная картина мирного быта.
Алина подала Сергею несколько бумаг. Тот протянул их старшему участковому.
— Вот, смотрите. Мой паспорт. Видите, регистрация постоянная, московская. Вот свидетельство о браке. А вот – справка о доходах, договор аренды нашей квартиры, который, увы, расторгнут из-за аварии. Мы находимся в сложной жизненной ситуации. А эта женщина… — он кивнул в сторону Кати, стоявшей в дверях, — она моя бывшая сожительница. Мы расстались, но она не может смириться. Психика, понимаете, неустойчивая. Претендует на мое жилье. Я из жалости пускал ее переночевать иногда, а она вот… забрала документы и решила, что это ее квартира.
Катя остолбенела. Она смотрела на участкового, читающего паспорт Сергея. Там действительно была какая-то московская прописка, старая, вероятно. И он нагло врал, выворачивая все с ног на голову, делая из нее мстительную сумасшедшую.
— Это неправда! — вырвалось у Кати. — Он лжет! Я его сестра! Она моя сестра! Покажите ваши паспорта! — она крикнула Алине.
Алина, с выражением жертвы на лице, вынула свой паспорт. И там тоже была московская прописка. Совпадающая с адресом квартиры. Они были прописаны здесь. Старая регистрация, которую они не выписали, переехав в свою купленную однушку. И теперь использовали это как козырь.
— Видите? — сказал Сергей, разводя руками. — Она просто больная женщина. Мы ей сочувствуем, но она неадекватна и опасна для ребенка. Мы просим принять меры.
Старший участковый, похоже, видел подобное не раз. Он вздохнул, вернул документы Сергею и подошел к Кате.
— Гражданка, я вам сочувствую, но… у них документы в порядке, они здесь зарегистрированы. А ваши документы… тоже в порядке. Получается спор о праве пользования жилым помещением. Это гражданско-правовой спор. Он решается не нами, а в суде. Мы не имеем права выселять людей на улицу, особенно с ребенком, если у них есть регистрация по этому адресу. Вам нужно обращаться в суд.
— Но это МОЯ квартира! Я собственник! — голос Кати сорвался на крик.
— Понимаю. Но факт регистрации и проживания тоже имеет юридическую силу. Обращайтесь в суд. Вынесение решения — их прерогатива. Всего доброго.
Участковые, кивнув, вышли на площадку. Сергей стоял в дверях, и на его губах играла едва заметная, торжествующая улыбка. Он молча закрыл дверь. Щелчок нового замка прозвучал для Кати как приговор.
Она осталась стоять на холодной площадке, глядя на свою, чужую теперь, дверь. В ушах звенело: «Гражданско-правовой спор… обращайтесь в суд…». Ее выгнали из ее же дома. Закон был на стороне наглецов, нашедших лазейку.
Она не помнила, как спустилась вниз. Она села на лавочку у подъезда, достала телефон и с трудом нашла в памяти номер подруги Ольги.
— Оль… я… меня выгнали из дома, — выдохнула она в трубку, и только тогда хлынули слезы – горькие, бессильные, унизительные. — Помоги…
Через полчаса Оля уже сидела рядом с ней, обняв за плечи, и слушала безумную историю. Выслушав, она стиснула зубы.
— Твари. Наглые, беспринципные твари. Кать, плакать нельзя. Сейчас нельзя. Нужно думать. У тебя есть юрист?
Катя кивнула, вытирая лицо.
— Есть. Я к ней ходила.
— Прекрасно. Завтра же с утра к ней. И мы выработаем план. Не гражданско-правовой, а военный. Они начали войну. Значит, война им и будет.
Катя смотрела на освещенные окна своей квартиры на пятом этаже. Там, в ее гостиной, сидели чужие люди. Ели ее еду. Смотрели ее телевизор. И чувствовали себя полноправными хозяевами.
Холод внутри постепенно сменился другим чувством. Не яростью, не отчаянием. Ледяной, непоколебимой решимостью. Она заберет свое обратно. Какой бы долгой и сложной ни была эта дорога. Она заберет все. До последней пылинки.
Ночь у Оли Катя провела в странном состоянии между сном и явью. Ей снилась квартира: то она была пустой и светлой, то ее заполняли чужие, громкие тени. Она просыпалась от каждого шороха, сердце колотилось, как будто она все еще стояла перед той злополучной дверью.
Утром Оля, не задавая лишних вопросов, налила ей крепкого кофе и положила перед ней блокнот и ручку.
—Пиши. Все по пунктам. Что было, что есть, что нужно сделать.
Систематизация действий помогла немного успокоиться. Катя записала даты, факты, цитаты. «Соглашение», разбитая статуэтка, слова о прописке, угрозы Сергея, смена замков, вызов полиции. Список выглядел как обвинительный акт.
В десять утра она уже сидела в кабинете Ирины Викторовны. Юрист внимательно выслушала новый виток истории, просмотрела блокнот. Ее лицо стало суровым.
—Ситуация усугубилась, но не стала безнадежной. Факт смены замков собственником, которым вы не являетесь, — это самоуправство. Но они прикрылись старой регистрацией. Это осложняет дело, но не делает его проигранным. Нам нужно действовать быстро и по закону. Забудьте про эмоции. Теперь это — процесс.
Ирина Викторовна взяла чистый лист и стала выписывать четкий план действий. Катя чувствовала, как беспомощность отступает, уступая место пониманию и, наконец, контролю.
— Первое. Нужны неоспоримые доказательства, что они вселились к вам на определенных условиях и эти условия нарушили. У вас есть аудиозапись вчерашнего разговора?
Катя вспомнила про диктофон в кармане.Она достала его и включила. Звук был неидеальным, но угрожающий тон Сергея, его слова «посмотрим, кто кого выгонит» и отказ съезжать звучали отчетливо.
—Отлично. Это важно. Распечатаем расшифровку.
— Второе. Свидетели. У вас есть соседи, которые могли видеть, как они заселялись с вещами? Которые слышали ссоры?
—Соседка снизу, Марьяна Петровна, — сразу вспомнила Катя. — Она часто дома, любит наблюдать. И наша с Алиной ссора была достаточно громкой.
—Хорошо. Нужно поговорить с ней, вежливо, объяснить ситуацию. Попросить в будущем дать письменные показания или даже выступить в суде.
— Третье. Официальное уведомление. Сегодня же вы идете к нотариусу и составляете требование о прекращении пользования жилым помещением и освобождении квартиры. Нотариус заверяет факт вручения. Мы отправим его заказным письмом с уведомлением. Это докажет, что вы действовали в правовом поле и пытались решить вопрос до суда. Суд это ценит.
— Четвертое. Сам суд. Я подготовлю исковое заявление о выселении и снятии с регистрационного учета лиц, утративших право пользования. На основании вашего свидетельства о собственности, доказательств вселения на время и нарушения условий. Процесс не быстрый, Катя. Месяцы. Вы готовы?
—Готово все, что угодно, — твердо сказала Катя.
— Пятое, и самое деликатное. Лишение их комфорта. Пока идет суд, они будут жить в вашей квартире, это да. Но вы, как собственник, имеете право распоряжаться своим имуществом. Вы можете, через управляющую компанию и на основании решения общего собрания собственников, приостановить предоставление некоторых коммунальных услуг, если они не оплачены. Вы платите за квартиру?
—Да, всегда вовремя.
—Значит, долгов нет. Но формально, если вы подадите заявление о непризнании каких-либо «договоров» с незаконными жильцами и попросите приостановить, например, интернет или кабельное телевизионное вещание (это не жизненно важные услуги), это возможно. Это создаст им дискомфорт. Но это тонкая грань, мы все сделаем по закону, чтобы не дать им повода подать встречный иск о нарушении их прав.
Катя слушала, запоминая каждое слово. Это была не просто консультация. Это была стратегия. Карта боевых действий.
— А что насчет их ребенка? Суд же будет на его стороне?
—Суд будет на стороне закона. Ребенок зарегистрирован в другом месте, у них есть иное жилье, пусть и аварийное на данный момент. Суд обяжет их вернуться туда и сделать ремонт. Их довод «некуда идти» не пройдет, если мы докажем наличие альтернативного жилья. Их план строился на вашей мягкости и незнании законов. Теперь этот план даст сбой.
Выйдя от юриста, Катя почувствовала прилив сил. Она сделала все, как велела Ирина Викторовна: сходила к нотариусу, отправила заказное письмо с требованием, поговорила с соседкой Марьяной Петровной, которая, к ее удивлению, оказалась на ее стороне и с готовностью согласилась помочь («Видела я этих твоих родственничков, наглецов, сумки таскали!»).
Вечером, сидя у Оли с чашкой чая, она получила звонок. Незнакомый номер. Она ответила.
— Алло?
В трубке послышалось дыхание,затем голос Алины. Но не истеричный, не плачущий. Голос был холодным, деловым, почти чужим.
—Катя. Получила твою бумажку от нотариуса. Милые жесты. Думаешь, это что-то изменит?
—Это не жест, Алина. Это начало. Я не шучу.
—И мы не шутим. Слушай сюда. У тебя есть выход. Хороший выход. Продай нам эту квартиру. Мы дадим тебе денег. Не по рыночной, конечно, ты же понимаешь, у нас ипотека, ребенок… Но пятьдесят процентов от стоимости — мы соберем. Ты сможешь снять что-то или купить студию. И мы все останемся в хороших отношениях. Или…
Она сделала паузу.
—Или мы остаемся здесь. На годы. Пока суды идут. А ты будешь ночевать у подружек. Мы выжмем тебя, Катя. Выжмем досуха. Ты останешься без квартиры, без денег на адвокатов, без нервов. Выбирай. Миром, за полцены. Или войной, в которой ты все равно проиграешь.
Катя сжала телефон так, что костяшки побелели. Раньше такие слова выбили бы ее из колеи. Теперь они только подтверждали правоту юриста и укрепляли ее решимость.
— Алина, — тихо, но очень четко сказала Катя. — Запомни мой ответ. Ни копейки. Ни сантиметра. Я заберу свою квартиру целиком. И вас вышвырну оттуда так, что вы будете лететь до самого своего аварийного жилья. Это мое последнее слово родной сестре. Больше мы не общаемся. Общайтесь с моим адвокатом.
Она положила трубку. Рука дрожала, но на душе было спокойно. Линия фронта была четко обозначена. Началась холодная, методичная, законная война. И Катя впервые за долгое время чувствовала себя не жертвой, а полководцем, ведущим свою армию — армию из законов, доказательств и железной воли.
Два месяца. Шестьдесят долгих дней ожидания, подготовки и холодной, методичной работы. За это время Катя превратилась в другого человека. Тот, кто дрожал от страха перед собственными родственниками, остался в прошлом, за той самой дверью с новым замком. Новая Катя жила у Оли, исправно ходила на работу и каждый вечер занималась только одним — своим делом. Она собрала целое досье.
Ирина Викторовна, ее адвокат, была безжалостна и точна, как хирург. Они подготовили исковое заявление, к которому приложили:
· Нотариально заверенную копию свидетельства о праве собственности Кати.
· Расшифровку аудиозаписи с угрозами Сергея.
· Копию того самого «Соглашения», которое ей подсовывали.
· Показания соседки Марьяны Петровны, заверенные у нотариуса, о том, что она видела, как семья Алины заселялась с вещами на временное проживание, и слышала ссоры.
· Квитанцию об отправке заказного письма с требованием освободить жилье и почтовое уведомление о его получении (они его, разумеется, не забрали, но факт попытки вручения был зафиксирован).
· Справку из управляющей компании об отсутствии долгов по квартире и о том, что собственником является Екатерина Р.
· Выписку из ЕГРН, где черным по белому было указано, что она — единственный владелец.
Сергей и Алина, уверенные в своей неуязвимости благодаря старой прописке, особо не готовились. Их уверенность была их главной ошибкой.
И вот настал день заседания. Катя надела строгий темно-синий костюм, который Оля назвала «костюмом победительницы». Ирина Викторовна была в своей неизменной строгой черной юбке и белой блузе. Они вошли в здание суда, и Катя впервые за долгое время почувствовала не страх, а сосредоточенную ярость. Сегодня была битва.
Сергей и Алина пришли вместе. Он — в мятых джинсах и кожанке, она — в просторном платье, стараясь выглядеть как можно более беззащитной и «материнской». Увидев Катю с адвокатом, они переглянулись с легкой усмешкой.
Судья, женщина средних лет с усталым, непроницаемым лицом, открыла заседание. Было душно и официально скучно.
— Рассматривается гражданское дело по иску Екатерины Р. к Алине Р. и Сергею П. о выселении и снятии с регистрационного учета, — монотонно начала судья. — Слово предоставляется истцу и представителю.
Ирина Викторовна встала. Ее речь была сухой, четкой, без эмоций. Она, как бухгалтер, складывала факты в колонку «нарушения». Она говорила о праве собственности, о злоупотреблении правом пользования, о вселении на определенный срок под предлогом ремонта, об отказе освободить помещение, о факте самоуправства — смене замков. Каждое утверждение подкреплялось ссылкой на документ из толстой папки. Она говорила о том, что у ответчиков есть иное жилое помещение, пригодное для проживания, и факт аварии не лишает их права там находиться, а лишь обязывает устранить последствия.
Судья внимательно слушала, перелистывая копии документов.
Затем слово дали Сергею. Он встал, поправил плечи.
—Уважаемый суд, это все неправда. Мы живем в этой квартире давно, у нас тут прописка. Мы — добросовестные пользователи. Истец — моя бывшая сожительница, она психически нестабильна, мстит нам за разрыв. Она сама нас пустила пожить, а теперь пытается отобрать жилье у семьи с маленьким ребенком! Куда нам идти? На улицу? У нас ремонт!
Его речь была эмоциональной, но пустой. Он не опровергал фактов, он пытался играть на чувствах. Не приводил никаких доказательств «сожительства» или «психической нестабильности».
Алина, когда ее спросили, просто расплакалась.
—Мы семья… Ребенок… Она родная сестра, как она может? Мы в беде…
Судья смотрела на них без эмоций.
—У вас есть доказательства, подтверждающие ваши слова о сожительстве и о том, что вы проживаете по этому адресу постоянно? Квитанции об оплате коммунальных услуг, договоры? Фотографии, переписка?
Сергей замялся.
—Нет… Мы не храним такое. Но прописка-то есть!
—Прописка — регистрация по месту жительства — это один факт. А право пользования жилым помещением, особенно если ты не собственник, — это другой, — сухо заметила судья. — Собственник вправе требовать прекращения такого пользования, если основания для него отпали. Вы вселились на время ремонта. Ремонт, как я понимаю, уже должен быть закончен. Вы не представили суду ни актов о завершении работ, ни доказательств, что ваше жилье непригодно для проживания. Только ваши слова.
Затем были вызваны свидетели. Марьяна Петровна, соседка, держалась уверенно. Да, видела, как они заезжали с сумками. Да, слышала, как Катя говорила «только на неделю». Да, потом были скандалы. Судья все записывала.
Когда слово снова дали Ирине Викторовне для реплики, она была беспощадна.
—Уважаемый суд, ответчики не предоставили ни одного доказательства в обоснование своих доводов. Их позиция строится на эмоциях и попытке злоупотребить правом, используя наличие несовершеннолетнего ребенка как щит. Однако ребенок зарегистрирован вместе с ними по тому же адресу, что и их аварийная квартира, которая является их собственным жильем. Возвращение туда не нарушает его прав. Права же собственника истца, которая была вынуждена покинуть свою квартиру из-за самоуправных действий ответчиков, нарушены грубо и систематически.
Судья удалилась в совещательную комнату. В зале воцарилась тягучая, невыносимая тишина. Сергей мрачно смотрел в пол. Алина тихо всхлипывала. Катя не смотрела на них. Она смотрела на герб на стене за судейским столом и думала о бабушке, которая оставила ей этот дом. Она мысленно просила у нее сил.
Судья вернулась быстро. Все встали.
—Решение оглашается в окончательной форме, — голос судьи прозвучал громко и четко. — Исковые требования Екатерины Р. удовлетворить. Обязать Алину Р. и Сергея П., а также их несовершеннолетнего ребенка, освободить жилое помещение по адресу [полный адрес] в течение десяти дней с момента вступления решения в законную силу. Обязать УВД по району снять указанных лиц с регистрационного учета по данному адресу.
Катя услышала, как Алина громко вскрикнула. В ушах у нее зазвенело. Она выиграла. Закон был на ее стороне. Ирина Викторовна слегка коснулась ее локтя, давая знак, что можно выдыхать.
Когда они вышли в коридор, Сергей нагнал их. Его лицо было искажено злобой. Он подошел вплотную к Кате, игнорируя адвоката.
—Довольна? — прошипел он так тихо, что услышала только она. — Десять дней, говоришь? Десять дней — время есть. Ты думаешь, это конец? Мы тебя сожжем в этой квартире. Сожжем вместе с твоими бумажками. Запомни.
Он плюнул себе под ноги, развернулся и, схватив за руку рыдающую Алину, потащил ее к выходу.
Катя не шелохнулась. Раньше такие слова парализовали бы ее. Теперь они лишь подтверждали, какую гниль она выгоняет из своей жизни. Она посмотрела на Ирину Викторовну.
—Это угроза. Ее можно зафиксировать?
Адвокат кивнула,делая пометку.
—Можно. Но сейчас главное — исполнительный лист. Через месяц, после вступления решения в силу, мы обратимся к судебным приставам. Они обеспечат исполнение. Если они попытаются что-то повредить — это будет уже уголовное дело. Не волнуйтесь. Самое страшное позади. Закон — на вашей стороне.
Катя вышла из здания суда на холодный осенний воздух. Она сделала глубокий вдох. Воздух был свеж, свободен и принадлежал ей. Победа была не сладкой. Она была горькой, как пепел. Но это была ее победа. И последний, самый тяжелый бой, — выдворение — был еще впереди.
Месяц ожидания пролетел в нервном, но уже привычном напряжении. Решение суда вступило в законную силу. Ирина Викторовна получила исполнительный лист и передала его в службу судебных приставов. Катя, предупрежденная адвокатом, мысленно готовилась к худшему – к сломанной мебели, испорченным стенам, к воплощению угрозы Сергея «сжечь все».
День, назначенный приставами для принудительного выселения, настал. Утро было серым, моросил холодный осенний дождь. Катя стояла у подъезда вместе со старшим судебным приставом – коренастым, серьезным мужчиной по фамилии Орлов, – двумя его помощниками и двумя сотрудниками полиции для обеспечения порядка. У нее в руках была связка новых ключей от новых замков, которые она купила накануне.
— Вы готовы? – спросил пристав Орлов, проверяя документы. – По закону мы обязаны предоставить им последнюю возможность добровольно освободить помещение. Если откажутся – будем действовать по процедуре.
Катя кивнула. Готова ли она? Она была готова к этому месяцами. Ее сердце колотилось, но руки не дрожали.
Они поднялись на пятый этаж. Пристав Орлов твердо постучал в дверь.
– Судебные приставы. Откройте для проведения исполнительных действий.
Из-за двери послышались торопливые шаги, голоса. Дверь открылась не сразу. Наконец щелкнул замок. На пороге стоял Сергей. Он выглядел невыспавшимся, злым, но увидев форму и серьезные лица, съежился. За его спиной маячило бледное, испуганное лицо Алины. Стасик, обняв маму за ногу, смотрел большими глазами.
– Что вам надо? – попытался блеснуть наглостью Сергей, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
– На основании исполнительного листа мы производим ваше принудительное выселение из данного жилого помещения, – невозмутимо сообщил пристав Орлов, предъявляя документы. – У вас есть один час, чтобы добровольно собрать вещи и освободить квартиру. В противном случае вещи будут упакованы и вынесены принудительно.
– Куда?! На улицу?! У нас ребенок! – закричала Алина, и ее крик был уже не наигранным, а полным животного страха.
– Вас не выписывают в никуда, – холодно ответил пристав. – У вас есть постоянная регистрация по другому адресу, где вы являетесь собственниками. Вам и следует туда направиться. Если ваше жилье требует ремонта – это ваша проблема, а не проблема собственника данного помещения. Час пошел.
Он шагнул внутрь, за ним вошли его помощники и полицейские. Катя зашла последней. Вид квартиры сжал ей сердце. Было грязно, неубрано. На ее диване лежали чужие одеяла, на столе – груда грязной посуды. В воздухе висел тяжелый запах немытого жилья и чужих жизней. Но, к ее удивлению, ничего не было сломано или разграблено. Угрозы Сергея оказались пустым звуком перед лицом реальной силы закона.
Сергей, увидев, что сопротивляться бесполезно, с проклятием принялся сгребать вещи в сумки и коробки, которые, видимо, уже были частично собраны. Он делал это грубо, швыряя предметы. Алина, рыдая, кое-как складывала детские вещи.
– Поаккуратнее, гражданин, – строго заметил один из помощников пристава, видя, как тот бросает в коробку хрустальную вазу Катиной бабушки. – При повреждении имущества собственника вас ждет дополнительный иск о возмещении ущерба.
Сергей злобно взглянул на него, но стал действовать осторожнее.
Катя молча наблюдала, стоя в стороне. Она не чувствовала торжества. Была лишь огромная, всепоглощающая усталость и щемящая жалость к сестре, которая сама загнала себя в эту яму. Но помогать ей или что-то говорить теперь не было ни сил, ни желания. Мосты были сожжены.
Через пятьдесят минут их вещи – те самые сумки, с которыми они приехали «на недельку», и несколько новых коробок – были вынесены на площадку. Квартира опустела, но была заполнена тяжелой, гнетущей энергией произошедшего.
Пристав Орлов составил акт о выселении, который подписали все присутствующие, включая, под давлением, Сергея и Алину. Полицейские проследили, чтобы они спустились вниз и погрузили вещи в нанятый ими же микроавтобус.
Перед тем как окончательно уйти, Сергей обернулся на пороге. Он посмотрел на Катю, и в его взгляде уже не было злобы. Было что-то другое – горькое, пустое понимание поражения.
– Довольна? – хрипло спросил он уже без прежней агрессии.
Катя не ответила. Она просто смотрела на него. Ей нечего было ему сказать. Он был никем. Проходящим фоном в ее жизни, который, наконец, уходил за кадр.
Он дернул плечом, развернулся и ушел, подталкивая перед собой рыдающую Алину. Звяканье ключей в его руках было последним звуком их присутствия.
Приставы и полицейские, завершив работу, тоже удалились, пожелав Кате удачи. Дверь закрылась.
И наступила тишина. Не просто отсутствие звуков. А особенная, густая, звонкая тишина опустевшего после долгой осады пространства. Тишина, которая принадлежала только ей.
Катя обошла квартиру. Она трогала стены, смотрела на пятно от чашки на своем столе, на отпечаток маленькой ладони на стекле балконной двери. Ее дом был изранен, запачкан, но он был СВОБОДЕН. И он снова был ее.
Первым делом она открыла все окна настежь, впуская холодный, чистый, промытый дождем воздух. Потом взяла телефон и вызвала службу, которая меняла замки. Пока мастер работал, она начала уборку. Не спеша, методично. Стирала следы их пребывания. Выбрасывала в мусорный пакет оставленные ими мелочи, чужие носки, сломанную игрушку. Каждый выброшенный предмет был маленькой победой.
К вечеру самое страшное было сделано. Замки сияли новизной. В квартире пахло хлоркой и свежестью. Она не могла убрать все за один день, но главное – атмосфера – уже изменилась.
Она сварила себе кофе, взяла ту самую, чудом уцелевшую бабушкину кружку, села на подоконник в гостиной, где раньше стояло его кресло, и смотрела на зажигающиеся в темноте окна других домов.
На столе лежали ее ключи. Только ее ключи. От ее дома.
Она сделала первый глоток горячего кофе. Вкус был горьковатым, но настоящим. Как и эта тишина. Ее тишина. В ее доме.
Путь назад к нормальной жизни будет долгим. Нужно будет отмыть каждый угол, переставить мебель, может быть, сделать ремонт, чтобы стереть память об этих месяцах. Нужно будет залечивать душевные раны, учиться снова доверять людям. Алина… мысль о сестре вызывала боль, но это была боль по тому, чего, видимо, никогда и не было – по настоящей сестринской близости.
Но все это было уже завтра. А сегодня был момент, который она заслужила ценой всех своих сил, нервов и веры. Момент тишины и покоя.
Она поставила кружку, обняла себя за плечи и тихо, про себя, произнесла:
– Все. Закончилось. Добро пожаловать домой, Катя.
За окном тихо падал дождь, смывая с асфальта грязь и следы. Он смывал и следы той истории, оставляя после себя чистоту и надежду на то, что когда-нибудь из этого окна снова будет видно не борьбу, а просто жизнь. Ее жизнь.