Он совершил идеальное убийство, рассчитанное как инженерная задача.
Алексей Смирнов не завидовал Семёну Волкову. Он его исследовал. Как редкий, досадный феномен — бабочку, которая села на руку именно тогда, когда ты хотел её убить. Семён был успешен нечестно. Его успех был гладким, неметаллическим, как будто он родился с серебряной пуповиной, которую так и не перерезали. Их отделы пересекались, и каждый раз, когда Семён своим бархатным баритоном проводил ещё одну сделку, мимоходом похлопывая Алексея по плечу, тот чувствовал не злость. Чувствовал несовершенство системы. Такой артефакт, как Семён, должен был быть устранён для её оптимальной работы.
Решение пришло не как вспышка, а как вывод алгоритма. Гараж. Поздний вечер. Минимум свидетелей, максимум случайности. Он не толкнул Семёна в порыве. Он скорректировал его траекторию. Когда тот, разговаривая по телефону, проходил мимо бетонной опоры, Алексей, будто случайно поскользнувшись, создал точное, расчётное давление на его плечо. Семён, не ожидая, сделал неверный шаг, ударился виском об угол. Звук — глухой, влажный щелчок. Система дала сбой и отключилась.
Алексей стоял и наблюдал. Он ждал эмоционального отклика — страха, триумфа, хоть чего-то. Внутри была лишь тихая удовлетворённость инженера, устранившего помеху. Он провёл необходимые действия: убрал свои следы, проверил пульс (ноль), незаметно покинул место. Работа была чистой.
Первые дни были безупречны. Он участвовал в поисках, демонстрировал озабоченность, поддерживал коллег. Внутри — ровный гул белого шума. Он отмечал про себя: «Эмоциональная аномалия отсутствует. Требуется наблюдение».
Аномалия пришла не изнутри. Извне. Через неделю он начал замечать паттерны. Время 23:17 (время инцидента) стало появляться с навязчивой частотой: на биг-бордах, в случайных номерах документов, в последних цифрах суммы в чеке. Он, человек рациональный, знал про феномен избирательного внимания. Но знание не помогало. Паттерн настойчиво стучал в дверь его восприятия.
Потом пришло Эхо. Оно началось с имени. В шуме метро ему чудилось: «Се-мён». Потом в ритме капель из подтекающего крана: «Во-лков». Звуки города начали аранжироваться в это сочетание. Он ловил себя на том, что подсознательно ищет эти два слова в любом фоновом шуме — и находил. Его собственный слух стал предателем.
Затем визуальные глюки. В толпе он начал видеть силуэты. Не точные копии. Элементы: такая же манера держать плечи, тот же наклон головы при разговоре по телефону, знакомые ботинки. Эти фрагменты мелькали на периферии зрения и растворялись, стоило повернуть голову. Мир стал насыщенным намёками, из которых складывался призрак.
Самое изощрённое началось, когда его внутренняя тишина стала резонировать с внешним миром. Он перестал чувствовать вкус утреннего кофе. Потом — текстуру пищи. Он жевал, но процесс был лишён качества, только функция. Обоняние притупилось. Он вдыхал запах дождя и получал лишь информацию: «влажность, озон, частицы пыли». Мир превращался в схему, чертёж, где всё было подписано, но ничего не ощущалось.
Он понял: система (его психика) даёт сбой. Для исправления нужна диагностика. Ему требовалось вывести данные наружу, посмотреть на них со стороны. Он выбрал Вадима, не из доверия, а из-за его качеств: Вадим был прост, как болт, и обладал свойством невосприимчивости ко всему, что сложнее футбольной таблицы.
В баре, после обсуждения дел, Алексей, глядя мимо Вадима, произнёс ровным, лишённым интонации голосом, как зачитывал отчёт:
— Я устранил Семёна Волкова. В гараже. Это был акт коррекции системы.
Вадим, разгрызая сухарик, поднял на него глаза. В них промелькнула не тревога, а скука. Потом он фыркнул.
— Устранил? Ты что, робот? Напился что ли?
— Нет. Я совершил убийство. Рассчётное.
Вадим долго смотрел на него, пережёвывая. Потом махнул рукой.
— Мрачные у тебя шутки, Леха. Не твой уровень. Давай лучше про «Спартак».
В этот момент в Алексее случился первый настоящий сбой. Не эмоция. Системная ошибка. Он вложил информацию (факт убийства) во внешнюю среду (сознание Вадима). Среда не распознала формат. Она интерпретировала данные как шум, помеху. Это означало одно: либо данные ложны, либо среда повреждена. Но он-то знал, что данные истинны. Значит, мир вокруг — повреждён, неадекватен. Или… что хуже… он, Алексей, уже не способен передавать данные в корректном формате. Его «я» стало несовместимым с реальностью.
Паника, которая нахлынула, была не чувством, а всесистемным коллапсом. Он схватил Вадима за предплечье, его пальцы впились в ткань куртки.
— Вадим. Критическая инструкция. Удали данные из кэша. Забудь. Забудь всё, что я сказал. Это была… тестовая строка. Ошибка.
Вадим вырвал руку, потирая её.
— Да отвали ты! Больной что ли? Какой кэш? Забудь сам свою чушь!
Но было поздно. Алексей увидел в его глазах не страх перед убийцей, а раздражение перед сумасшедшим. Он записал себя не как преступника, а как психа. Это было хуже. Это стирало сам факт преступления, подменяя его невменяемостью. Его действие теряло смысл, вес, реальность.
С этого дня его жизнь свелась к одной цели: отозвать данные. Исправить ошибку передачи. Он стал названивать Вадиму, сначала раз в день, потом чаще. Его просьбы превратились в навязчивые команды, потом в угрозы. Он не угрожал расправой. Он угрожал разоблачением — но не своего преступления, а того, что Вадим не смог его правильно распознать. «Ты должен понять, что это было не шуткой! Ты должен испугаться! Ты должен увидеть во мне убийцу!» — кричал он в трубку, уже не контролируя тон.
Вадим перестал отвечать. Заблокировал номер. Тогда Алексей начал караулить его у дома. Он не требовал ничего. Он просто стоял и смотрел, пытаясь силой воли переписать восприятие Вадима, вложить в него правильные данные. Он стал тенью, живым глюком в системе жизни бывшего приятеля.
Однажды Вадим, выйдя из подъезда с двумя друзьями, увидел его. Его лицо исказилось не страхом, а брезгливой яростью.
— Слушай, псина, — сказал он тихо, но чётко. — Если ещё раз появишься, я вынесу тебе мозг и всем расскажу, какой ты больной уёбок. И все поверят мне. А не тебе. Понял?
Это было ключевым моментом. Угроза была не в насилии. В слове «поверят». Мир поверит Вадиму. Здравому, простому Вадиму. А не ему, Алексею, с его распадающимся интерфейсом восприятия. Его реальность — убийство — была аннулирована общественным договором. Она становилась частным бредом.
В ту ночь Эхо материализовалось. Он сидел в квартире, и из угла комнаты, из-за шкафа, послышалось:
— …акт коррекции системы…
Это был его голос. Тот самый, каким он говорил Вадиму. Чистый, безэмоциональный. Запись.
Он замер. Запись повторилась. Потом ещё раз. С каждым повторением голос менялся. Он становился чуть выше, потом чуть ниже, обрастал лёгкими искажениями, будто его проигрывали на разной аппаратуре. Вскоре в комнате звучал хор его голосов, наложенных друг на друга, бормочущих одну и ту же фразу. Это было не галлюцинацией. Это было его собственное сознание, рекурсивно зациклившееся на моменте передачи данных, пытающееся найти ошибку в коде.
Он выбежал из дома. На улице его настигло Эхо визуальное. Каждый встречный мужчина определённого роста и телосложения на миг становился Семёном. Не полностью. Частями: вот его походка, вот поворот головы, вот улыбка. Мир превратился в калейдоскоп из осколков убитого.
Апофеоз наступил на работе. На экране его компьютера, среди цифр отчёта, вдруг проступили буквы: «СЕМЁН ВОЛКОВ. ДЕБЕТ: 1 ЖИЗНЬ. КРЕДИТ: 1 ПАЛАЧ. БАЛАНС НЕ СХОДИТСЯ». Он стёр строку. Она появилась в другом месте. Он выключил монитор. На чёрном стекле отразилось его лицо, и на секунду он увидел не свои черты, а черты Семёна, искажённые гримасой ужаса.
Он вскочил и побежал. Бежал по коридорам офиса, и стены, покрытые белой краской, начали проявлять текстуру — мелкую, повторяющуюся, как шум на экране. В этом шуме ему виделись лица. Искажённые. Знакомые.
Он ворвался в пустую переговорку, захлопнул дверь. Тишина. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к холодному стеклу стены. И тогда он увидел Отражение. Не в стекле. В собственном сознании. Чёткую, беспристрастную схему.
СИСТЕМНЫЙ ОТЧЁТ: ПРОЕКТ «КОРРЕКЦИЯ»
Цель: Устранение артефакта «Волков».
Результат: Артефакт устранён.
Побочный эффект: Заражение системы-исполнителя (Смирнов А.) вирусом «Эхо».
Симптомы: Распад сенсорного интерфейса, рекурсивные галлюцинации, социальная несовместимость.
Диагноз: Необратимое повреждение ядра личности. Файловая система фрагментирована. Восстановление невозможно.
Рекомендация: Карантин. Полная изоляция от внешних носителей. Ожидание полного стирания.
Он понял. Он не сходит с ума. Он стирается. Убийство было не грехом, а вирусом, который теперь форматирует его сознание, удаляя всё лишнее, всё человеческое, чтобы оставить только чистый, незагрязнённый факт: «Я убил». И даже этот факт скоро исчезнет, растворившись в белом шуме небытия.
Его последним волевым актом было не самоубийство. Он сел за компьютер и написал заявление об увольнении. Потом — распродал всё имущество. Снял деньги со счетов. Он методично, как хороший системный администратор, стал удалять себя из всех систем. Соцсети, банки, учётные записи, контакты. Он стирал следы своего существования, готовя чистый носитель для финального вируса.
Он снял комнату на окраине, в доме, где жили такие же призраки. Он перестал выходить. Заказывал еду, которую не чувствовал на вкус. Сидел в темноте, слушая, как Эхо в его голове медленно переходит от слов к чистому, монотонному тону — звуку стирания данных.
Иногда, в редкие моменты тишины между циклами Эха, он слышал из дальнего угла комнаты тихий, беззвучный смех. Похожий на смех Семёна. Но он уже не мог отличить, было ли это воспоминанием, галлюцинацией или просто ещё одним сбоем в умирающем процессоре его разума.
Он стал идеальным нулём. Не человеком, не убийцей, не сумасшедшим. Просто местом, где когда-то произошла ошибка. И теперь это место аккуратно, неумолимо очищали, готовя к тому, чтобы забыть, что оно вообще существовало.
#СиндромЭха #рассказ #психологическийхоррор #киберпанк #технохоррор #распадличности #безумие #вина #метафора #системнаяошибка #психологическийтриллер #чтение #проза #интеллектуальныйхоррор #отечественнаяпроза #технофобия #сознание #реальность #глюки #код