Телефонный звонок разорвал ночную тишину московской квартиры, резко выдернув Алексея из тонкой плёнки начинающегося сна. На экране — мама. Он вздохнул, представляя, как она, наверное, просто не рассчитала время или хочет рассказать очередную соседскую новость. Но едва он поднёс трубку к уху, как всё внутри похолодело.
— Лёшенька? — голос Светланы Ивановны не был просто взволнованным. Он был сломанным, искажённым паникой, которая захлёстывала каждое слово. Алексей мгновенно сел на кровати, включил свет. — Сынок, ты говори…
— Мама, я здесь. Что случилось? Говори спокойно.
Слова полились пулемётной очередью, сбивчиво, прерываясь на рыдания и удушающие всхлипы.
— Я вернулась… сегодня вечером, с вокзала прямо… ключ в замке не поворачивается! Я думала, заел… А там… там дверь открыла какая-то девочка! Молодая! И говорит: «А вам чего?» Я в шоке… Говорю, я хозяйка! А она: «Нет, это теперь наша квартира».
Светлана Ивановна замолчала, пытаясь перевести дух. Алексей уже встал, одной рукой нащупывая на стуле брюки.
— Мама, где Игорь? Ты звонила ему?
— Он не берёт! Не берёт трубку третий день! Я думала, может, в командировке… А эта… Ольгой, кажется, зовут… Она мужа позвала. Они показали мне… Лёша, они показали договор! Договор купли-продажи! На мою квартиру! И там моя подпись, и какая-то печать нотариуса! Как?! Я же ничего не продавала!
В её голосе прозвучала настоящая, животная безысходность. Алексей почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он говорил медленно, заставляя каждое слово звучать весомо и чётко, хотя сердце бешено колотилось.
— Мама, слушай меня внимательно. Сейчас глубоко вдохни. Выдохни. Ещё раз. Ты сейчас дома? То есть, где ты?
— Я… я у соседки, у Марьиванны. Сижу в её кухне… Ох, Лёша, что же делать-то?
— Всё будет, мам. Я сейчас же выезжаю. До тебя три с половиной часа ночи на машине. Ты ничего больше не делай, ни с кем не говори. Особенно с этими «новыми хозяевами». Ты поняла? Ни одного слова.
— Но они… они говорят, что всё законно, что я сама всё подписала…
— Мама, — голос Алексея стал твёрдым, как сталь. — Вспомни. Ты точно ничего не подписывала перед отъездом? Ни одной бумажки? Игорь мог что-то подсунуть?
На другом конце провода воцарилась тишина, такая глубокая, что стало слышно фоновое шипение связи. Потом Светлана Ивановна прошептала, и в этом шёпоте было больше ужаса, чем в предыдущих рыданиях.
— Боже мой… Боже правый… Лёша… Он же… перед самым моим отъездом, на кухне… Говорит: «Тётя Света, как же ты почту получать будешь? Вдруг что срочное, из банка или ещё откуда? Оформи на меня доверенность, хоть на получение корреспонденции, я всё тебе сохраню». А я суетилась, чемодан собирала… Он распечатал листочек какой-то… Я и подмахнула, не глядя. Он сказал, там только про почту… Я даже копию не взяла, думала, ерунда…
Алексей закрыл глаза. Картина была ясна и чудовищна. Кухня. Спешка. Доверчивость. И аккуратная, хищная подготовка.
— Хорошо, мама. Я всё понял. Ты не виновата. Слышишь? Ты не виновата ни в чём. Сейчас пойди, выпей у Марьиванны валерьянки или просто сладкого чаю. Ляг, попробуй задремать. Я уже еду.
Он бросил трубку, уже набирая номер своего друга-коллеги, специалиста по жилищным спорам. Пока шли гудки, он натягивал куртку, мысленно прокручивая в голове статьи Уголовного кодекса: «Мошенничество», «Подлог документов». И лицо двоюродного брата Игоря — улыбчивого, всегда готового помочь, такого «душки» в глазах всей родни.
Но сейчас в голове Алексея возникал совсем другой образ. Образ хищника, который полгода терпеливо выжидал в стенах его родного дома, чтобы одним ударом лишить мать всего, что у неё было. Кровиночка. Семья.
Он вышел на холодный ночной подъезд, резко хлопнув дверью. Три с половиной часа дороги. Три с половиной часа, чтобы из сына, который просто звонит маме, превратиться в холодный, безжалостный механизм, единственной целью которого будет месть. Не эмоциональная, не кричащая. Тихая, железная и по закону.
А в тихой кухне у Марьиванны Светлана Ивановна сидела, сжав в трясущихся пальцах холодную чашку. Она смотрела в тёмное окно, за которым угадывался знакомый силуэт её девятиэтажки. Там, на пятом этаже, горел свет в её гостиной. Но это был уже не её свет. И, как она теперь с ужасом понимала, возможно, уже не её дом. Всё, что она строила и берегла оказалось иллюзией, которая разлетелась в прах от одной подписи на листе бумаги, поданном заботливой рукой любимого племянника.
Рассвет застал Алексея уже на выезде из Москвы. Пустая ночная трасса мелькала за окном, но он не чувствовал ни скорости, ни усталости. В голове, будто на чистой доске, выстраивались вопросы, версии, возможные ходы. Он прокручивал последние встречи с Игорем. Тот всегда был мил, услужлив, неизменно привозил маме дорогие конфеты к чаю. «Тётя Света, вы у нас золотая!» — эта фраза звучала теперь зловещим сарказмом.
Он свернул во двор знакомого с детства дома ровно в шесть утра. На скамейке у подъезда, кутаясь в старый пуховый платок, сидела его мать. Она казалась удивительно маленькой и смятой, будто её физически сжала эта ночь. Рядом, обнимая её за плечи, сидела соседка МарьИванна — живой воплощение бдительности и праведного гнева всего подъезда.
Алексей вышел из машины. Светлана Ивановна встала, сделала шаг навстречу и замерла, будто боялась, что и сын теперь — мираж.
— Я здесь, мама. Всё нормально.
Он обнял её, почувствовав, как сильно она дрожит. МарьИванна тут же начала доклад, размахивая руками:
— Лёш, да я ж ей говорила, что Игорька твоего ни во что ставить нельзя! Шелкопёр! Глаза бегают! Да кто ж так, родную тётку, сироту одну… Ох, сволочь!
— Спасибо, МарьИванна, что не оставили, — вежливо, но твёрдо прервал её Алексей. — Мама, пойдём к вам… То есть, наверх. Нужно всё спокойно обсудить.
Поднимаясь по лестнице, Светлана машинально сказала:
— На пятом этаже… У меня всегда чисто на лестнице было.
Эта простая, вырвавшаяся фраза резанула Алексея больнее всего.
Дверь в её квартиру теперь была обитая снаружи новым, грубым дерматином. Алексей постучал. Внутри послышались шаги, голоса. Дверь открыл молодой, растерянного вида мужчина в спортивных штатах, за ним виднелась испуганная женское лицо.
— Мы вас не пустим, — сразу, с вызовом сказал мужчина, Дмитрий. — У нас документы. Мы здесь законно.
— Я не собираюсь ломиться, — спокойно ответил Алексей, демонстративно отступив на полшага. — Я сын предыдущей собственницы. Нам нужно поговорить. И взглянуть на ваши документы. Вы же понимаете, что для вас тоже лучше прояснить ситуацию?
Молодые люди переглянулись. В их глазах читался не только испуг, но и та же, знакомая Алексею по телефону матери, растерянность.
— Ладно, — сдался Дмитрий. — Но только вы двое. И ненадолго.
Они вошли в прихожую. Сердце Алексея сжалось. Вешалка, на которой всегда висел отцовский халат, была пуста. В зеркале, которое он помнил с детства, отражались чужие куртки. Из гостиной доносился запах не маминых пирогов, а какого-то современного освежителя воздуха.
Светлана Ивановна, бледная как полотно, прошла в зал и села на краешек своего же дивана, будто в гостях. Алексей сел рядом, взяв её холодную руку в свои.
Ольга, жена Дмитрия, молча принесла с кухни папку. Руки у неё дрожали. Она выложила на журнальный столик несколько документов.
Первым делом Алексей взял Договор купли-продажи. Дата — два месяца назад. Цена — примерно 70% от рыночной стоимости, что явно говорило о «срочном» характере сделки. Продавец — Светлана Ивановна Петрова. Подпись… Он пригляделся. Похоже. Почерк матери был нетрудным, округлым. Эта подпись была чуть более угловатой, но неспециалисту отличить почти невозможно.
— Паспортные данные мамы здесь верные? — спросил он, не отрываясь от листа.
— Да, мы проверяли, — тихо сказала Ольга.
— А нотариус какой заверял? Можно взглянуть на удостоверение полномочий?
Дмитрий достал из папки следующую бумагу. Это была генеральная доверенность на право совершения любых сделок с имуществом, включая продажу, от имени Светланы Ивановны. Заверена нотариусом некоего Нотариального округа №… Алексей запомнил номер. Доверенность была выдана на имя Игоря. Срок действия — три года. Дата выдачи — за неделю до отъезда Светланы.
Именно туда, в строку с датой, он и уставился, чувствуя, как холодная ясность наконец полностью вытесняет адреналин. Потом он медленно перевёл взгляд на мать.
— Мама. Вспомни точнее. Тот листок, который ты подписала на кухне. Он был один? Ты видела, что на нём написано? Хоть одно слово запомнила?
Светлана Ивановна зажмурилась, вся уйдя в мучительное воспоминание. Комната замерла.
— Был один лист… Я помню, мне показалось странно, что он такой… официальный, с печатями внизу, не просто от руки. Я даже спросила: «Игорек, это что, серьёзная бумага?» А он засмеялся, наливал мне чай: «Тёть, да брось! Это формальность для «Почты России», у них там бюрократия! Я сам всё оформлял, чтоб тебе не бегать». И указал пальцем, где расписаться… А вверху… Вверху, кажется, крупными буквами было… «Доверенность»… Да, «Доверенность»!
Она открыла глаза, в них плеснул ужас нового осознания.
— Лёша, я же думала, доверенность на почту!
— Так и есть, мама. Только не на почту, — Алексей положил ладонь на злополучный документ. — Это она и есть. Генеральная доверенность. Он дал тебе подписать не бланк на получение посылок. Он дал подписать этот документ. Слово «генеральная» или «на совершение сделок» могло быть напечатано выше или ниже, ты просто не увидела. Или он прикрыл это место рукой, показывая на строку для подписи.
Светлана ахнула, будто её ударили.
— Но… но нотариус! Здесь же печать нотариуса! Я к нотариусу не ходила!
— Это ключевой момент, — Алексей обратился к паре. — Моя мать ни к какому нотариусу в тот день не ходила. Она подписала один чистый лист дома. Всё. Значит, есть два варианта. Либо эта доверенность — чистой воды подделка, и печать фальшивая. Либо…
Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
— Либо ваш «нотариус» — тоже часть схемы. Но это уже уголовное дело совсем другого масштаба. Вам, — он посмотрел на Дмитрия и Ольгу, — сказали, почему продавец не присутствует лично на сделке?
Ольга кивнула, её глаза наполнились слезами стыда и догадки.
— Нам сказали… Нам агент сказала, что хозяйка — пожилая женщина, которая уехала на ПМЖ к сыну в Германию. Что сделка срочная, поэтому цена ниже рынка. Что она оформила доверенность на своего племянника для продажи, потому что сама уже не вернётся. А он… Игорь, да?.. Он был такой милый, всё показал, ответил на вопросы… У него и паспорт был тёти, и её пенсионное удостоверение, он сказал, что хранит документы по её просьбе… Мы же проверили, что доверенность зарегистрирована у нотариуса! Мы не просто с рук купили!
Дмитрий обнял жену, но его лицо тоже было искажено от понимания, в какую авантюру они влипли.
Алексей медленно покачал головой.
— Я не в Германии, я в Москве. Мама не уезжала на ПМЖ, она была в полугодовой командировки по контракту в Новосибирске. Она вернулась вчера. Игорь — мой двоюродный брат. И он, по всей видимости, мошенник.
В комнате повисло тяжёлое, гнетущее молчание. Сбывались худшие опасения всех присутствующих. Две пары жертв смотрели друг на друга через пропасть, выкопанную одним человеком.
— Что нам теперь делать? — почти простонал Дмитрий, глядя на Алексея уже не как на врага, а как на единственную надежду на ясность.
— Вам — ничего. Пока. Вы — так называемые «добросовестные приобретатели». Ваша задача — хранить эти документы как зеницу ока. А мне, — Алексей встал, — нужно начинать работать. Первый шаг — официальное заявление в полицию. А второй…
Он посмотрел на мать, которая тихо плакала, смотря на свою бывшую гостиную.
— Второй — найти нашего милого родственника. И очень серьёзно с ним поговорить.
Они вышли на лестничную клетку. Дверь за ними закрылась, щёлкнув новым, чужим замком. Светлана Ивановна вздрогнула от этого звука.
— Прости меня, сынок, — шёпотом сказала она. — Я такая дура… Я всем доверяла.
Алексей остановился, взял её за плечи и посмотрел прямо в глаза.
— Мама, запомни раз и навсегда. Ты не дура. Ты — хороший человек. А он — преступник. В этом вся разница. И теперь мы будем действовать не по законам семьи, а по законам Уголовного кодекса. Обещаю тебе, он за это ответит.
Но даже произнося эти слова, он понимал их горькую неполноту. Даже если Игоря найдут и посадят, квартиру уже не вернуть просто так. Впереди были месяцы судов, экспертиз, нервотрёпки. И начинать эту войну нужно было с первого, самого неприятного визита — к тёте Люде, матери Игоря, которая обожала своего единственного «Игоречка» и ни за что не поверит в его вину.
Утро было не по-осеннему ярким и жестоко веселым. Лучи били в глаза, подсвечивая каждую трещинку на асфальте, каждую выщерблину на стенах панельной пятиэтажки, где жила тетя Люда. Алексей чувствовал, как его лицо застыло в холодной маске. Он вел мать под руку, и она, казалось, стала еще меньше, будто на нее давила вся тяжесть неба этого ясного дня.
— Может, не надо, Лёшенька? — тихо сказала Светлана, замедляя шаг у знакомого подъезда. — Она же мне сестра. Как я ей в глаза посмотрю?
— Ты посмотришь ей в глаза и скажешь правду, — его голос звучал ровно, без угрозы, но и без сомнений. — Иначе она первая прибежит к тебе с упреками, что мы оклеветали ее сыночка. Нужно быть первыми.
Тетя Люда открыла не сразу. В щель на цепочке мелькнул накрашенный глаз, расширившийся от удивления.
— Света? Алексей? Что так рано-то? Входите, входите, что стоите...
Она сняла цепочку, распахнула дверь. В маленькой, до блеска начищенной квартирке пахло кофе и дорогими духами, которые Люда всегда покупала, хвастаясь, что сын балует. Сама она стояла в шелковом домашнем халате, ее тщательно уложенная прическа еще не была тронута днем.
— Чайку? Кофейку? Игорь недавно привозил, итальянский, — засуетилась она, но взгляд ее бегал между ними, улавливая неестественную скованность сестры и каменное лицо племянника.
— Не надо, тетя Люда, — Алексей сел на стул у кухонного стола, положил ладони на пластиковую скатерть. — У нас серьезный разговор. Где Игорь?
— Игорек? А что Игорек? — Людмила Петровна на мгновение замерла с кофейником в руке, затем поставила его на стол со стуком. — Он в делах. У него всегда дела. То в Питере, то в Сочи... А что случилось-то?
— Он продал мамину квартиру, — сказал Алексей прямо, без предисловий. Он смотрел на тетю, не отрываясь, наблюдая, как меняется ее лицо. Сначала появилось простое непонимание, потом легкая усмешка недоверия, и лишь затем — первые признаки тревоги.
— Что? Какую квартиру? Что ты несешь, Алексей? — она обернулась к сестре. — Света, ты что, квартиру продать решила? Да почему мне ничего не сказала?
Светлана Ивановна молчала, сжимая в коленях ладони. Она не могла вымолвить ни слова.
— Мама не продавала квартиру, — продолжил Алексей, его слова падали четко, как капли ледяной воды. — Игорь, пользуясь доверенностью, которую мама подписала, думая, что это бумажка для почты, оформил сделку. Два месяца назад. Он получил деньги. А вчера, когда мама вернулась из командировки, в ее квартире жили совершенно другие люди с договором купли-продажи на руках.
Людмила Петровна медленно опустилась на стул напротив. Ее лицо стало восковым.
— Это... это какая-то ошибка. Или мошенники какие. Мой Игорь не мог. Он... он для семьи все сделает! Он мне же новую стиралку купил, телевизор! Какая продажа? Он квартиру тети Светы сторожил, он же добрый!
— Добрый, — Алексей кивнул, и в этом кивке была смертельная усталость. — Настолько добрый, что подсунул одинокий женщине, своей родной тете, генеральную доверенность вместо почтовой. Настолько добрый, что нашел какого-то липового нотариуса или подделал печать. Настолько добрый, что рассказал покупателям сказку про мамину эмиграцию в Германию. Он тщательно готовился, тетя Люда. Это не спонтанная афера. Это продуманное до мелочей преступление.
— Нет! — Она ударила ладонью по столу. Фарфоровые чашки звякнули. — Не смей так говорить! Ты всегда завидовал ему! Ты с детства злился, что у него характер, что он предприимчивый! А ты бухгалтером скучным стал! Вот и ищешь, к чему бы прицепиться!
Алексей не отреагировал на выпад. Он вынул телефон, нашел в папке «Документы» фотографии, которые сделал утром: договор, доверенность. Протянул телефон тете.
— Вглядись. Дата доверенности. За неделю до маминого отъезда. Подпись. Тебе почерк сестры знаком. Вглядись внимательно. Или ты думаешь, мама сама придумала эту историю, чтобы оклеветать твоего золотого мальчика?
Людмила Петровна схватила телефон, впилась взглядом в экран. Ее пальцы дрожали. Она увеличивала изображение, водила по нему, ее губы беззвучно шевелились. Цвет окончательно сбежал с ее лица. Она видела эту дату. Видела подпись сестры, которую знала десятки лет.
— Нет... — это было уже не отрицание, а стон. — Этого не может быть...
— Может, — тихо, впервые за весь разговор, сказала Светлана. Она подняла на сестру глаза, полые от горя. — Люда... Я вернулась вчера. У меня ключ не подошел. В моем доме живут чужие люди. Мне сказали, что я все сама продала. У меня... у меня ничего не осталось. Кроме чемодана.
Людмила Петровна смотрела то на сестру, то на телефон. В ее мире, построенном на хвастовстве сыном и слепой вере в его «гениальность», появилась трещина. Но годами выстроенная защита не рухнула вмиг.
— Он... наверное, попал в беду, — прошептала она, ища оправдание. — Может, долги какие... Он не хотел, но вынужден был! Он же вернет! Он обязательно вернет, он честный!
— Честный? — Алексей забрал телефон. — Давай проверим его честность. Когда ты последний раз его видела?
— Месяц... месяц назад. Он заезжал, денег давал...
— А звонки? Он звонит часто?
— Он... он очень занят. Но пишет иногда...
— Позвони ему сейчас. Прямо при нас. Скажи, что срочно нужна небольшая сумма, десять тысяч. Что у тебя сломался холодильник. Посмотрим, какой он честный и заботливый.
Людмила Петровна метнула на него испуганный взгляд, но рука уже потянулась к своему телефону на столе. Она с дрожью в пальцах нашла номер «Игорек», нажала вызов. Включила громкую связь.
Длинные гудки. Один, два, три... Пятый. Потом щелчок и механический женский голос: «Абонент временно недоступен». Она снова набрала. Та же история.
— Он... он в самолете, наверное, — пробормотала она, но в ее голосе уже не было уверенности, был только страх.
— Он не в самолете, — Алексей встал. — Он там, где можно спрятаться с крупной суммой наличных. Или уже проиграл их. Его номер, скорее всего, выброшен. Тетя Люда, твой сын — мошенник. И у тебя есть выбор. Либо ты помогаешь нам его найти. Вспоминаешь все, что он говорил, все имена, города, проекты, в которые «вкладывался». Либо... — он сделал паузу, давая словам достигнуть цели, — ...либо мама пишет заявление в полицию, и в рамках уголовного дела его объявят в федеральный розыск. И тогда к тебе придут с обыском, как к ближайшей родственнице, будут допрашивать, вскроют его банковские ячейки, если они есть, и твое имя будет фигурировать во всех протоколах. И все соседи, перед которыми ты хвасталась, узнают, какой у тебя «успешный» сын.
Он видел, как ее гордая осанка сломалась. Она ссутулилась, став просто пожилой, напуганной женщиной.
— Зачем ты так? Мы же семья... — хрипло выдохнула она.
— Именно потому, что мы семья, мы должны остановить преступника, пока он не закопал себя и всех вокруг еще глубже, — ответил Алексей. — Решай. У тебя есть время, пока мы едем в полицию. Но не много.
Он взял мать за руку, помог ей подняться. Они молча пошли к выходу. На пороге Алексей обернулся. Тетя Люда сидела за столом, уставившись в одну точку, ее рука все еще сжимала телефон.
— И, тетя, — добавил он уже спокойнее, — приготовься к тому, что к тебе могут прийти. Не только полиция. Если у Игоря были долги, а они почти наверняка были, то теперь, когда он исчез с крупной суммой, его кредиторы придут к тебе. Как к матери. Так что подумай, кому ты хочешь помочь в итоге — ему или себе.
Они вышли, оставив дверь открытой. Со ступенек еще было слышно, как в квартире раздался тяжелый, надрывный всхлип, а потом приглушенные рыдания. Светлана вздрогнула.
— Бедная Люда...
— Не жалей, мама, — сказал Алексей, ведя ее к машине. Его лицо в свете утра было жестким и усталым. — Она годами закрывала глаза на его темные делишки, лишь бы было что похвастаться. Теперь пришло время расплаты. Для всех нас. А теперь — в отдел полиции. Начинается официальная часть.
Полицейский участок встретил их выцветшими стенами цвета охры, запахом дешевого мыла и старого стресса. Дежурный сержант, услышав короткое изложение — «мошенничество с недвижимостью на крупную сумму», — кивнул и направил их в кабинет следователя. Дорога по длинному коридору казалась бесконечной. Светлана цеплялась за руку сына, ее взгляд скользил по полу, избегая встречаться с чужими глазами. Она чувствовала себя преступницей, попавшей сюда за свою же наивность.
Следователь, представившийся Артёмом Сергеевичем, оказался молодым, усталым мужчиной с острым взглядом. Он выслушал Алексея, который излагал факты чётко, без эмоций, как доклад: даты, документы, имена. Внимательно просмотрел фотографии договора и доверенности на экране ноутбука, попросил переслать их себе.
— Понятно, — сказал он, когда Алексей закончил. — Ситуация, к сожалению, типовая. Петрова Светлана Ивановна, ваши действия сейчас?
— Я… я хочу написать заявление, — тихо, но твёрдо сказала Светлана.
— Хорошо, — следователь достал бланк. — Но вы должны понимать несколько моментов. Во-первых, факт мошенничества нужно будет доказать. Ваших слов и этих фотографий недостаточно. Нужна почерковедческая экспертиза подписи на доверенности, если вы утверждаете, что подписывали другой документ. Нужно установить нотариуса, который заверял, и проверить легальность его действий. Если он настоящий, но действовал в сговоре — это одно дело. Если доверенность поддельная полностью — другое.
Алексей кивнул, ожидая продолжения. Он знал, что сейчас прозвучит главное.
— Во-вторых, — Артём Сергеевич отложил ручку и посмотрел на них прямо, — есть вопрос с покупателями. Они у вас уже есть?
— Да, живут в квартире. У них все документы на руках, договор зарегистрирован в Росреестре, — ответил Алексей.
— Тогда ситуация осложняется в разы. Они, по всей видимости, являются добросовестными приобретателями. То есть они не знали и не должны были знать о том, что сделка совершена мошенническим путём. Они заплатили деньги, сделка прошла госрегистрацию. С точки зрения закона, особенно Гражданского кодекса, их права защищаются очень сильно.
Светлана ахнула, как от удара.
— Значит… значит, они останутся в моей квартире?
— На время расследования и суда — почти наверняка, — следователь говорил мягко, но бескомпромиссно. — Выселить их принудительно по вашему заявлению мы не можем. У них есть законное право владения. Ваш иск — к вашему племяннику, о возврате денег или признании сделки недействительной. Но это будет гражданский процесс, и он может идти параллельно с нашим уголовным делом. И даже если в уголовном суде Игоря признают виновным, это не гарантирует, что гражданский суд расторгнет сделку с покупателями. Суд будет рассматривать, насколько они были добросовестны, проверяли ли они документы, адекватная ли была цена… Если они купили квартиру по noticeably низкой цене, это может быть в вашу пользу. Но если цена была близка к рыночной… — он развёл руками.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Звучали лишь далёкие шаги в коридоре и гул компьютера. Светлана смотрела на следователя, и в её глазах медленно угасала последняя надежда на быстрое решение.
— Вы хотите сказать, что я могу и квартиру не вернуть, и денег не получить? — её голос дрогнул.
— К сожалению, такой риск есть, — подтвердил Артём Сергеевич. — Преступник, ваш племянник, скорее всего, деньги уже потратил или скрыл. Взыскивать с него будет нечего. А к добросовестным покупателям претензий у закона нет. Ваша задача сейчас — максимально помочь нам найти и изобличить Игоря. Чем быстрее мы это сделаем, чем больше доказательств соберём, тем больше шансов, что гражданский суд примет вашу сторону. Но гарантий, повторюсь, нет.
Алексей почувствовал, как у него свело скулы от внутреннего напряжения. Он ожидал сложностей, но не настолько жёсткой правовой стены.
— Что нам нужно делать в первую очередь? — спросил он, переводя разговор в практическую плоскость.
— Во-первых, подробно письменное заявление, с деталями. Во-вторых, вам нужно будет предоставить образцы своей подписи для экспертизы. В-третьих, — следователь посмотрел на Светлану, — вам нужно будет вспомнить все контакты Игоря, всех его друзей, места работы, о которых вы слышали. Всё. Любая мелочь. Мы подадим запросы в банки, чтобы отследить движение денег от продажи. Но если он снял наличные, след простынет. И конечно, объявим его в розыск.
Процесс написания заявления занял больше часа. Каждую деталь нужно было описать снова: кухня, чай, листок бумаги, исчезновение Игоря. Светлана писала медленно, её буквы выходили угловатыми, не такими округлыми, как на той злополучной доверенности. Алексей наблюдал за этим, и сердце сжималось от бессильной ярости.
Когда последняя точка была поставлена, следователь поставил печать, зарегистрировал заявление в журнале.
— Дело возбудим в течение нескольких дней, после формальной проверки. С вами свяжутся. А пока — действуйте по своим каналам. Родственные связи иногда дают информацию, которой у нас нет.
Выйдя из участка, они оказались на серой, залитой бледным осенним солнцем улице. Воздух показался невероятно свежим после затхлого кабинета.
— Что теперь, сынок? — спросила Светлана. В её голосе звучала не паника, а пустая, бездонная усталость.
— Теперь, мама, мы делаем то, что не может сделать полиция. Мы идём к тем, кого Игорь мог обмануть до нас. Долги не берутся из ниоткуда. Если он пошёл на такое, значит, был в отчаянной ситуации. И у него наверняка есть другие «инвесторы».
Он достал телефон, открыл список контактов. Его взгляд упал на имя «Дядя Миша» — двоюродный брат отца, пенсионер, у которого всегда были какие-то сбережения «на чёрный день». Игорь несколько раз упоминал в разговорах, что «помогает дяде Мише грамотно вкладывать деньги».
Звонок занял долгое время. Наконец, хриплый, старческий голос ответил:
— Алё? Кто говорит?
— Дядя Миша, это Лёша, Светин сын. Извините, что беспокою. У меня к вам неловкий вопрос. Игорь не предлагал вам… вложить деньги во что-нибудь? В последнее время?
На другом конце провода наступила долгая, красноречивая пауза.
— Лёш… А тебе-то что? — голос дяди Миши стал настороженным, глухим.
— Это очень важно. Для мамы. Игорь исчез, и с квартирой мамы случилась большая проблема. Мы думаем, у него финансовые трудности. Если он брал у вас деньги, вы должны знать.
Ещё одна пауза. Потом тяжёлый вздох.
— Брал… Говорил, проект такой, быстрая оборотка. Обещал сорок процентов за три месяца. Я… я ему полмиллиона отдал. Всю получку, что с завода получил когда-то… Срок в сентябре был. Он уже не отвечает неделю. Я Людке звонил, она мычит что-то… Лёша, да ты что, скажи? Неужели всё… пропало?
В голосе старого человека послышались слёзы и страх. Алексей закрыл глаза. Первая ниточка.
— Дядя Миша, я не знаю, пропало или нет. Но вам нужно срочно идти в полицию и писать заявление. Так же, как и нам. Чем больше таких заявлений, тем быстрее его найдут. Деньги… не надейтесь. Но есть шанс хоть что-то вернуть через суд, если его имущество найдут.
Он положил трубку, ощущая тяжесть этого нового груза. Он посмотрел на мать.
— Есть ещё кто-то, кто мог дать ему денег? Из родни? Из друзей семьи?
Светлана побледнела ещё больше, осознавая масштаб.
— О Господи… Он же с Галей, дочкой нашей тёти Веры из Липецка, общался… Она в декрете, они с мужем копили на машину… И… и соседка моя, Анна Семёновна, она как-то спрашивала про Игоря, хвалила его… Боже, Лёша, да он же всех обошёл!
Алексей ощутил ледяной ком в груди. Это было уже не просто мошенничество. Это была пирамида. Игорь, вероятно, покрывал старые долги новыми, а когда поток иссяк, решился на один крупный, отчаянный куш — продажу недвижимости. И теперь он исчез, оставив за собой шлейф разрушенных судеб, разорённых сбережений и расколотых семей.
— Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Значит, мы собираем совет. Всем, кого он мог задеть, нужно рассказать правду. Пусть они звонят друг другу, сверят информацию. Чем больше шума мы поднимем внутри семьи, тем больше давления, и тем быстрее может всплыть какая-то зацепка. И тёте Люде придётся выбирать, на чьей она стороне. На стороне всех этих обманутых людей или на стороне сына-разрушителя.
Он завёл машину. Обычный осенний день продолжался вокруг: люди шли по своим делам, дети смеялись во дворе. А в салоне автомобиля шла своя, тихая война. Война за справедливость, которая уже пахла не победой, а долгим, изматывающим сражением с призраком, растворившимся в мире с полными карманами чужого горя.
Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечную череду однообразных действий, полных гнетущего ожидания. Дело в полиции было возбуждено, но движение по нему напоминало медленное течение холодной смолы. Запросы в банки, ожидание ответов от нотариальной палаты, формальности. Светлана временно поселилась у той же соседки МарьИванны, в тесной комнатке, заставленной сувенирами и цветами. Каждое утро она просыпалась от стука в стену — это были шаги новых жильцов в её квартире. Это было медленной пыткой.
Алексей вернулся в Москву, но работал теперь в двух режимах: днём — над своими проектами, ночами и ранними утрами — над делом матери. Он составил таблицу, куда вносил всех потенциально обманутых Игорем людей. Список рос: дядя Миша, двоюродная сестра Галя из Липецка (оказалось, она отдала Игорю двести тысяч, скопленные на лечение ребёнка), соседка Анна Семёновна, которая заложила дачу... Всего набралось восемь человек, и общая сумма приближалась к трём миллионам рублей, не считая стоимости квартиры. Это уже был не проступок, а уголовное дело особо крупного размера.
Вечером в пятницу Алексей звонил матери, как делал это каждый день.
— Ничего нового, сынок, — голос Светланы звучал приглушённо, покорно. — Следователь звонил, сказал, что по запросу в банк ответ пришёл. Деньги со счёта Игоря после продажи были сняты наличными в тот же день. Всё. След простыл.
— А нотариус?
— Говорят, такой в реестре числится, но он в другом городе практикует. Отправили запрос. Ждём.
В трубке повисло усталое молчание.
— Лёша, а если не найдут? — спросила она шёпотом.
— Найдут, мама. Такие суммы просто так не растворяются. Он где-то есть. И он обязательно проявится.
Он говорил это с уверенностью, которой сам не чувствовал. Преступник, у которого есть наличные и который знает, что его ищут, мог залечь на дно надолго. Или скрыться за границей. Но Алексей не мог позволить матери окончательно впасть в отчаяние.
Он уже собирался закончить разговор, когда на его втором телефоне, который он использовал для всех связанных с делом звонков, раздалась вибрация. Незнакомый номер с кодом Сочи.
Сердце ёкнуло.
— Мама, подожди, мне на другой линии звонят. Сейчас перезвоню.
Он переключился.
— Алло?
— Алексей? Это... это Олег. Мы с Игорем когда-то вместе проект делали, — голос был мужским, негромким, напряжённым.
Алексей сел прямо. Он не вспоминал никакого Олега.
— Здравствуйте. Откуда вы знаете мой номер?
— Давал Игорь когда-то, для связи, в случае чего... Слушай, мне неловко звонить, но... ты его ищешь?
Вопрос прозвучал прямо. Алексей насторожился.
— Да. Ищет не только я, но и полиция. По статье за мошенничество в особо крупном размере.
На другом конце кто-то тяжело вздохнул.
— Я так и думал... Он тут, в Сочи. Я его вчера видел. Вернее, не совсем его, а его новую «ласточку». Девушку одну, Веронику. Она в местном паблике фотку выложила с ужина в дорогом ресторане. На заднем плане... ну, я Игоря узнал. Сидел, ухмылялся, шампанское пил.
Алексей сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели.
— Вы уверены?
— На все сто. Мы три года бок о бок работали. Я его профиль вполоборота узнаю. И эта его манера сидеть, откинувшись... Девчонка, судя по всему, не в курсе, кто он. Выкладывает жизнь как сказку. Новый друг, рестораны, обещания...
— Олег, — Алексей говорил медленно, вдавливая каждое слово, — это очень серьёзная информация. Вы можете сбросить мне ссылку на этот паблик, на фото? И, если не секрет, почему вы решили мне позвонить?
Олег помолчал.
— Потому что он и мне должен. Не так много, как другим, но должен. И потому что то, что он делает с твоей семьёй... это уже за гранью. Он всем рассказывал, как ловко «разводит лохов», даже родственников. Я думал, это бахвальство. Оказалось — нет. Мне его не жалко. Жалко старушку твою.
Алексей почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Первая искра человечности в этой тёмной истории.
— Спасибо вам. Огромное человеческое спасибо. Сбрасывайте ссылку. И... вы не против, если я передам ваш номер следователю? Он может связаться с вами для уточнений.
— Передавай. Только пусть без звонков, лучше в мессенджере. Я не хочу лишнего внимания.
— Договорились.
Через минуту на телефон пришло уведомление. Алексей открыл ссылку. Паблик «Шикарная жизнь | Сочи». И там, среди фотографий коктейлей и закатов, было оно. Яркое, слегка размытое фото. Молодая девушка с селфи-палкой, за её плечом — столик на открытой веранде, вид на ночное море. И за столиком — мужчина в светлой рубашке, с бокалом в руке, его лицо было повёрнуто в три четверти, он о чём-то говорил, улыбаясь. Игорь. Несомненно.
Алексей вглядывался в детали. На заднем плане угадывалась характерная подсветка бассейна и часть вывески ресторана. Можно было разобрать название.
Он тут же перезвонил матери.
— Мама, есть подвижка. Его видели. В Сочи.
— Жив? Здоров? — в её голосе прозвучал тот самый, непроизвольный рефлекс материнской заботы, даже к предателю.
— Более чем. Шампанское пьёт в дорогом ресторане. У меня есть фото. Завтра утром передам всё следователю. А послезавтра... послезавтра, возможно, мне нужно будет лететь в Сочи.
— Сынок, ты осторожней... Он же может быть опасен.
— Он опасен, когда втирается в доверие и подсовывает бумаги, — холодно ответил Алексей. — А в открытом противостоянии он трус. Я это знаю. Мы с ним дрались в детстве, помнишь? Он всегда первым бежал жаловаться.
Он успокоил мать, пообещал быть на связи, и положил трубку. Потом ещё долго сидел в темноте, глядя на яркий экран телефона. На улыбающееся лицо двоюродного брата. Внутри кипела ярость, холодная и сосредоточенная. Пока его мама ютилась на чужой кухне, пока дядя Миша боялся открыть дверь, пока Галя плакала над больным ребёнком, этот человек кутил на их деньги. Надевал маску успешного человека, разыгрывал из себя щедрого кавалера.
Но теперь маска дала трещину. Его увидели. О нём знали. И Алексей поклялся себе, что эта улыбка на фотографии очень скоро исчезнет. Он не знал ещё, как именно он это сделает: приведёт ли с собой полицию, или устроит засаду, или просто подойдёт к нему за столиком этого ресторана. Но он знал одно — отсчёт пошёл. Призрак обрёл плоть и место. И теперь с ним можно было говорить на одном языке. На языке фактов, силы и неотвратимости.
Он сохранил фотографию, отправил её себе на почту, сделал ещё несколько скриншотов. Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, мысленно уже выстраивая маршрут и план действий. Чёрное море, тёплый осенний Сочи, ресторан на берегу... И в этой курортной идиллии — его личная точка сбора долгов. Не только денежных.
Утром Алексей первым делом связался с следователем Артёмом Сергеевичем, передал ему фото и контакты Олега. Артём пообещал направить запрос в сочинскую полицию для проверки информации и возможного задержания, но предупредил: «Это не резидент по прописке, мог уже смыться. Да и чтобы местные проявили активность, нужно время. Если есть возможность личного присутствия — это может ускорить процесс».
Возможность была. Алексей купил билет на вечерний рейс. До вылета оставался день, который он решил потратить на ещё одну неприятную, но необходимую встречу. С молодыми хозяевами маминой квартиры.
Он позвонил Дмитрию. Тот ответил не сразу, голос был настороженным.
— Алексей? Мы, в общем, не хотим лишних конфликтов…
— И я тоже, — спокойно прервал его Алексей. — Конфликт у нас с Игорем, а не друг с другом. Я улетаю сегодня вечером по его следу. Но прежде чем я уеду, нам нужно обсудить возможные варианты развития событий. Без эмоций. Как взрослые люди, попавшие в чужую игру.
Дмитрий помолчал, затем неуверенно согласился:
— Ладно. Приезжайте. Только, пожалуйста, без вашей мамы. Ей… ей наверное тяжело здесь находиться.
— Без мамы. Через час.
Квартира, в которую его впустил Дмитрий, изменилась. Исчезли старые занавески, вместо ковра на полу теперь лежал светлый ламинат, в гостиной стоял новенький, ещё пахнущий пластиком телевизор. Вещей было немного, но они были новыми, купленными, должно быть, на остаток от сэкономленных на «выгодной» сделке денег. Ольга сидела на краешке дивана, скрестив руки, будто защищаясь.
— Садитесь, — сказал Дмитрий, указывая на стул. Сам остался стоять.
— Я не буду долго, — начал Алексей, оглядев комнату. Ему было странно видеть это помещение таким, обезличенным. — У меня есть для вас новость. Игоря, вероятно, нашли. В Сочи.
Ольга вздрогнула, Дмитрий нахмурился.
— И что это меняет? — спросил он.
— Потенциально — многое. Если его задержат и докажут мошенничество, у нас появится официальное основание для оспаривания сделки в гражданском суде. Но я должен быть с вами абсолютно честен, как и следователь уже был честен с нами. Даже приговор Игорю не гарантирует вам потери квартиры. Вы — добросовестные приобретатели. Суд будет учитывать множество обстоятельств: как вы проверяли документы, знали ли нотариуса, адекватная ли была цена.
— Мы всё проверяли! — горячо вступила Ольга. — Мы ходили к этому нотариусу! У него был офис, печати! Мы проверили доверенность в реестре! Цена… цена была немного ниже, но нам сказали, что это потому что срочный выезд хозяйки за границу!
— Я верю, что вы проверяли, — кивнул Алексей. — Но суд может счесть, что слишком низкая цена — это красный флаг, который должен был вас насторожить. Я не юрист, чтобы давать прогнозы. Но я хочу, чтобы вы понимали нашу позицию. Моя мать не уезжала за границу. Она не продавала квартиру. Она стала жертвой обмана. И её основная цель — вернуть своё жилье. Это её единственное жилье.
— А у нас оно тоже единственное! — голос Дмитрия дрогнул. — Мы продали однокомнатную хрущёвку в Волгограде, влезли в ипотеку дополна, чтобы хватило на эту! У нас здесь работа, мы всё на это место бросили! Куда нам теперь?
— Я понимаю, — Алексей сказал это без раздражения, с той же усталой честностью. — Вы тоже жертвы. Но в этой ситуации закон, скорее всего, будет на стороне того, кого сочтут более социально незащищённым и обманутым. У моей матери пенсия, возраст, никаких других активов. У вас — молодость, работа, возможность зарабатывать. Суд может решить, что вы должны взыскивать свои деньги с Игоря, а квартиру вернуть маме.
— Так это же… это же несправедливо! — вырвалось у Ольги. — Мы-то тут при чём? Мы всё сделали по закону!
— Закон иногда бывает слепым и формальным. Он защищает процедуру, а не всегда справедливость, — вздохнул Алексей. — Я говорю это не чтобы вас запугать. А чтобы мы могли подумать о компромиссе. Заранее.
Дмитрий пристально посмотрел на него.
— Каком компромиссе?
— Допустим, суд оставляет квартиру вам. Но обязывает Игоря выплатить моей матери её стоимость. Денег у него, разумеется, нет. И тогда моя мать остаётся ни с чем. Это тупик. Допустим, суд обязывает вас освободить квартиру. Вы теряете всё. Это тоже тупик. Есть ли третий путь? Например, если бы вы… признали сделку недействительной по соглашению сторон, вернули квартиру, а мама подала бы на вас в суд не о выселении, а о взыскании той суммы, которую вы заплатили Игорю, как с неосновательного обогащения. Но через суд, с рассрочкой, на двадцать лет. Формально вы остаётесь должны ей, но не банку. И у вас есть крыша над головой, пока вы не найдёте другое жилье. Это сложно, это требует договорённостей и юристов, но это хоть какой-то выход.
Дмитрий и Ольга переглянулись. В их глазах мелькнула слабая искра не то надежды, не то растерянности.
— Вы хотите, чтобы мы… добровольно согласились быть должны миллионы? — медленно проговорил Дмитрий.
— Я хочу, чтобы мы все посмотрели правде в глаза, — сказал Алексей. — Игорь украл у моей матери квартиру и продал её вам. Вы, сами того не зная, купили краденое. Теперь нам всем нужно как-то расхлёбывать последствия. Самый простой выход — ждать, пока система медленно пережуёт наше дело и выплюнет решение, которое может сломать жизнь кому-то из нас. Я предлагаю попробовать думать наперёд. Вместе.
Он встал.
— Я не прошу ответа сейчас. Вам нужно всё обдумать. Поговорить со своим юристом, если он есть. А мне нужно лететь и пытаться вернуть того, кто всё это устроил. Просто знайте: наша цель — не сделать вас бездомными. Наша цель — восстановить справедливость. И если можно будет найти решение, которое не разорёт нас всех окончательно, мы его найдём.
Он направился к выходу. У двери обернулся.
— И ещё одно. Может быть, не стоит пока вкладываться здесь в дорогой ремонт. На всякий случай.
Ольга сжала губы, Дмитрий мрачно кивнул.
Спускаясь по лестнице, Алексей чувствовал странную смесь опустошения и решимости. Он не солгал им. Он действительно не желал им зла. Они были пешками в игре его брата. Но он также не мог допустить, чтобы его мать осталась на улице. Война за квартиру только начиналась, и она грозила затянуться, вымотать всех и не оставить победителей.
Выйдя на улицу, он посмотрел наверх, на окна бывшей квартиры матери. Там мелькнула тень — Ольга подошла к окну. Две жертвы, разделённые одной дверью и общей бедой.
Теперь его путь лежал в аэропорт. Туда, где тёплое море и показная роскошь скрывали человека, который, попивая шампанское, разорвал жизнь десятка людей. Пришло время для личного разговора. Без адвокатов, без следователей, без свидетелей. По-семейному.
Обратный рейс из Сочи был для Алексея не возвращением, а переброской на новый фронт. Встреча с Игорем провалилась — тот, почуяв неладное, словно испарился из города за день до прилёта Алексея. Осталась лишь дорогая вилла, снятая на месяц вперёд, пустая и безмолвная, да растерянная Вероника, понявшая, что её «щедрый принц» оказался беглым жуликом. Полиция Сочи завела розыскное дело, но энтузиазма особого не проявляла: «межрегиональный, будете ждать из вашего субъекта».
Но Алексей привёз с собой не только разочарование. Он привёз уверенность. Игорь где-то близко, он тратит деньги, значит, осядет, совершит ошибку. И ещё он привёз жёсткое решение. Пора выводить историю из тени семейных перешёптываний на свет. Пора собирать всех.
Светлана встретила его на пороге квартиры МарьИванны. Она выглядела немного живее — возможно, сказалась надежда на действие.
— Ну что, сынок?
— Смылся. Но это временно. Мама, завтра у тебя день рождения.
Светлана недоуменно моргнула.
— При чём тут это? Не до праздников…
— Именно до праздников. Ты каждый год собираешь родню на пирог. Так давай соберём в этом году особенно. Всех. И тётю Люду, и дядю Мишу, и Галю, если сможет приехать, всех, до кого дотянулся Игорь. Пора всем посмотреть друг другу в глаза.
Светлана побледнела.
— Лёша, это же будет скандал… Позор…
— Позор уже случился, мама. Просто не все о нём знают. Или делают вид, что не знают. Пора заканчивать с игрой в счастливую семью. Если мы не надавим всем миром, тётя Люда так и будет прятать голову в песок. А нам нужна информация. Любая. Кто-то что-то да слышал.
Алексей говорил тихо, но неумолимо. Светлана увидела в его глазах ту же стальную решимость, что была у его отца в трудные минуты. Она вздохнула и покорно кивнула.
— Ладно. Позвоню. Но что я скажу?
— Скажи правду. Что у нас семейная проблема и нужно собраться всем. Чтобы помочь друг другу.
На следующий вечер маленькая гостиная МарьИванны напоминала блиндаж перед атакой. Воздух был густым от запаха пирога, варёной картошки и невысказанных обид. За столом, помимо хозяек и Алексея, сидели: тётя Люда, накрашенная, но с тёмными кругами под глазами; дядя Миша, сгорбленный, не поднимавший взгляд; молодая, худая Галя с Липецка, с красными от слёз веками; и ещё пара дальних родственников, слышавших лишь слухи.
Когда тарелки были наполнены, Алексей отложил вилку и, не повышая голоса, заговорил.
— Спасибо, что пришли в такой непростой момент. Все вы знаете, что у мамы проблемы с квартирой. Но, возможно, не все знают масштаб. Игорь, пользуясь доверенностью, которую мама подписала, думая, что это пустая формальность, продал её единственное жильё. И скрылся с деньгами.
В комнате наступила гробовая тишина. Только часы громко тикали на стене.
— Но это не всё, — продолжал Алексей. — В процессе выяснилось, что это не первое и не последнее его мошенничество. Он систематически «брал в долг» у родственников под предлогом выгодных вложений. И пропадал. Дядя Миша, — Алексей посмотрел на старика, — вам он должен полмиллиона, верно?
Дядя Миша кивнул, губы его задрожали.
— Галя, — взгляд переместился на девушку, — двести тысяч, которые вы копили на лечение Мишутки?
Галя, не в силах вымолвить слово, лишь закрыла лицо ладонями и кивнула.
— И это, я уверен, не все. Если у кого-то были похожие «инвестиции» в Игоря, сейчас самое время об этом сказать. Потому что полиция ведёт дело о мошенничестве в особо крупном размере. И каждый заём, о котором станет известно, увеличивает его срок. И увеличивает наши, пусть и призрачные, шансы что-то вернуть через суд.
Тётя Люда вскочила, стукнув ладонью по столу. Тарелки зазвенели.
— Всё! Хватит! Какое тебе дело до его бизнеса? Может, у него просто неудачный период! Может, он вернёт всё, когда дела наладятся! А вы тут сборище устроили, судилище! Семья? Вы — стая! Стая, которая радуется, что можно наброситься на своего!
Её голос звенел истерикой. Все смотрели на неё, и в этих взглядах не было сочувствия, только усталое презрение и жалость.
— Тётя Люда, — тихо, но чётко сказала Светлана. Она встала, глядя на сестру. — Твой сын оставил меня без дома. Он обманул старика и больного ребёнка. Где в этом «неудачный период»? Где здесь «бизнес»? Это преступление. И если ты хочешь помочь ему, то единственный способ — помочь нам его найти. Чтобы он ответил по закону, пока не натворил чего-то ещё хуже. Пока его не нашли те, кому он должен не по-родственному, а по-бандитски.
— Ты… ты его тётя! Как ты можешь! — закричала Людмила Петровна.
— А он как мог? — не выдержала Галя, всхлипывая. — Он знал, что у Мишутки операция! Он смотрел мне в глаза и клялся, что через месяц вернёт с процентами! Где он, твой золотой мальчик? Пусть приедет, посмотрит в глаза моему сыну, который теперь будет ждать ещё год из-за его вранья!
В комнате поднялся гвалт. Дядя Миша что-то бормотал про всю жизнь на заводе. Дальний родственник вспоминал, что Игорь просил у него «в долг до получки» тысячу долларов и тоже пропал. МарьИванна яростно шипела на тётю Люду, обвиняя её в плохом воспитании.
Алексей наблюдал за этим хаосом. Он достиг цели. Гнойник был вскрыт. Притворяться больше было нельзя.
Он снова стукнул ножом по стакану, добиваясь тишины.
— Всё! Спокойно. Скандалом Игоря не вернёшь. Я был в Сочи. Он там жил на широкую ногу, снял виллу, кутил в ресторанах. На ваши с мамины деньги. Сейчас он снова в бегах. Но он где-то есть. У него есть привычки, связи, любимые места. Я прошу всех: вспомните всё, что он когда-либо говорил. О каких городах, о каких людях, о каких делах? Может, у кого-то остались его старые номера телефонов, переписка? Всё, что угодно. Соберём всё в кучу и передадим следователю. Это — реальная помощь.
Он обвёл взглядом стол. Дядя Миша кивнул, вытирая глаза краем скатерти. Галя что-то искала в телефоне. Даже тётя Люда перестала кричать, её плечи бессильно обвисли. Она проиграла битву за семейную легенду о сыне.
— И последнее, — добавил Алексей. — Если к кому-то придут «добрые люди» и спросят про Игоря или его долги — сразу в полицию. Не пытайтесь разбираться сами. Его проблемы уже вышли за рамки семейных.
Собрание медленно расходилось. Тётя Люда ушла, не прощаясь, сгорбившаяся и постаревшая на десять лет. Галя и дядя Миша остались поговорить с Алексеем, делясь обрывочными воспоминаниями: «он упоминал Анапу», «у него был какой-то приятель Сергей из Питера, который торговал автомобилями».
Светлана, убирая со стола, сказала сыну:
— Страшно стало. От всех этих разговоров. Как в плохом кино.
— Это и есть плохое кино, мама. Нашей жизни. Но теперь мы хотя бы не одни. У Игоря теперь не одна тётя Света, которую можно обмануть. У него — целая толпа обманутых, и у каждого есть свой кусочек правды. Рано или поздно, из этих кусочков сложится его портрет в розыскной базе. И тогда, — Алексей посмотрел в тёмное окно, за которым шумел вечерний город, — тогда он почувствует, что такое быть загнанным.
Он понял главное: моральная изоляция Игоря в семье была почти полной. Оставалось дождаться, когда это давление превратится в конкретную, осязаемую зацепку. И он был готов ждать. И искать. У него теперь была не только своя обида, но и доверенное ему отчаяние дяди Миши и слёзы Гали. Это была уже не личная месть. Это была миссия.
Прошло три месяца. Осень сменилась ранней, колючей зимой. Снег в Подмосковье лёг неуверенно, быстро превращаясь в чёрную кашу на дорогах. Жизнь, казалось, вошла в новое, тягучее и утомительное русло ожидания. Но под спокойной поверхностью шла своя, невидимая работа.
Алексей ездил к матери почти каждые выходные. Он заметил, как она понемногу возвращалась к жизни — не к прежней, беззаботной, а к новой, более осторожной и сосредоточенной. Она записалась на компьютерные курсы для пенсионеров при местной библиотеке. «Чтобы больше никогда не подписывать ничего, не прочитав на экране», — сказала она. МарьИванна из временной хозяйки превратилась в подругу и союзницу, их кухня стала штабом, где пили чай и обсуждали новости по делу.
Новости приходили обрывочные, как сводки с отдалённого фронта.
От следователя Артёма Сергеевича: нотариус, заверивший доверенность, оказался настоящим, но давно вышедшим на пенсию. Его печать и бланки, как выяснилось, были похищены полгода назад из его бывшего кабинета, о чём он написал заявление. Игорь купил их на чёрном рынке. Это было важно: снимало со схемы налёт «организованности» и делало её грубой подделкой, что играло на руку в суде.
От полиции Сочи: вилла, где жил Игорь, была снята через подставное лицо. Девушка Вероника дала показания, но полезной информации было мало — Игорь был очарователен, щедр и крайне осторожен. След снова терялся.
От родственников: тётя Люда после того скандального собрания слегла. Соседи говорили, что к ней приходили какие-то серьёзные мужчины, разговаривали за закрытой дверью. Она никому ничего не рассказывала, но выглядела постаревшей на двадцать лет. Долги Игоря начинали возвращаться бумерангом.
Самым неожиданным звонком стал звонок от Дмитрия и Ольги. Они пригласили Алексея встретиться в кафе, не в квартире.
Ольга выглядела беременной. Небольшой, едва заметный срок, но это меняло всё. В её глазах светились уже не только страх и защита, но и что-то новое, хрупкое и решительное одновременно.
— Мы всё обдумали, — начал Дмитрий, вертя в пальцах бумажную соломинку. — Ваши слова о… компромиссе. Сначала мы возмущались. Потом испугались. А потом… — он посмотрел на жену, — мы поняли, что и правда застряли в чужой войне. И наш ребёнок не должен в ней рождаться.
— Мы нашли юриста, — тихо сказала Ольга. — Он объяснил нам, что даже если мы выиграем в суде первой инстанции, ваша мама будет обжаловать, и это может длиться годами. А жить с мыслью, что в любой день могут выселить… с малышом на руках… Мы не хотим так.
Алексей молча слушал, чувствуя, как в груди что-то сжимается — не триумф, а скорее, горькое облегчение.
— Мы готовы начать переговоры, — чётко сказал Дмитрий. — Не о признании долга, это юридически смертельно для нас. А о мирном урегулировании. Мы готовы освободить квартиру. Но не сейчас. Нам нужен год. Год, чтобы найти и купить что-то своё, пусть маленькое, в ипотеку. И чтобы родить здесь, в спокойной обстановке. Мы вернём ключи ровно через год. В обмен… в обмен мы просим только одного. Чтобы ваша мама, если выиграет суд с Игорем и взыщет с него деньги, не предъявляла к нам встречных исков о компенсации. Чтобы наша история на этом закончилась. Мы теряем все свои вложения, все сбережения. Мы возвращаемся к нулю. Но мы сохраняем будущее. И нервы.
Он выдохнул, как будто сбросил огромный груз. Ольга положила руку ему на ладонь.
Алексей долго смотрел на них. Он видел их усталость, их страх и их мужество. Они предлагали не идеальное, но единственное человеческое решение в бесчеловечной ситуации.
— Я не могу дать такое обещание от имени матери или суда, — сказал он честно. — Но я могу передать ваше предложение. И я могу сказать, что лично я буду выступать за такой вариант. Как за единственно справедливый в этой несправедливой истории. Мама не хочет вас разорить. Она хочет вернуть свой дом. Год… Думаю, она согласится. Ей тоже нужно время, чтобы всё это пережить.
На глазах Ольги выступили слёзы, но это были слёзы освобождения.
— Спасибо, — прошептала она.
Через неделю, в морозный декабрьский день, в квартиру МарьИванны пришла повестка. Игоря задержали при попытке получить новый загранпаспорт по поддельным документам в Краснодаре. Он жил там в съёмной комнате, деньги почти закончились, он пытался сбежать за границу.
Алексей и Светлана поехали на следственный эксперимент и опознание в Краснодар. Они увидели его через стекло комнаты для допросов. Это был не тот ухмыляющийся щёголь с фотографии из Сочи. Это был осунувшийся, испуганный мужчина в мятом свитере, с трясущимися руками. Он избегал встречаться с ними взглядом.
Их вызвали к следователю. Тот был немногословен.
— Он даёт признательные показания. По всем эпизодам, которые вы указали, и ещё по паре, о которых мы не знали. Раскаивается, говорит, что запутался. Просит рассмотреть дело в особом порядке. Это значит, он признаёт вину полностью, в обмен на смягчение приговора. Суд будет быстрым.
— А что с квартирой? — спросила Светлана.
— Гражданский иск вам нужно будет заявлять отдельно. В рамках уголовного дела вам присудят компенсацию морального вреда, но это копейки. И взыщут с него ущерб — стоимость квартиры. Но, — следователь развёл руками, — как я и предупреждал, денег у него нет и не предвидится. Вы получите исполнительный лист на миллионы, который будет пылиться в службе судебных приставов. Реальный шанс вернуть жильё — это ваш гражданский суд с покупателями. Учитывая признание Игоря и факт мошенничества, ваши шансы сейчас высоки.
На обратном пути в самолёте Светлана молча смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облака. Потом сказала:
— Я согласна на их условия. На год.
Алексей посмотрел на неё.
— Ты уверена?
— Да. Я подумала… Что я буду делать с этой квартирой, если их выселю завтра? Буду жить одна, и каждый скрип половицы будет напоминать мне об этом кошмаре. Об Игоре, о их глазах, о всех этих судах… Пусть уезжают спокойно. Пусть родят ребёнка. А я за этот год… я найду себе маленькую, но свою новую квартирку. На деньги от продажи той, может быть. Или ещё как. Главное — я хочу, чтобы всё это закончилось. Не судом, а просто… тишиной.
Алексей взял её руку. Он понял, что мама выиграла не квартиру. Она выиграла себя. Свое достоинство и свой покой, которые оказались дороже квадратных метров.
Через полгода состоялся суд. Игоря приговорили к пяти годам колонии общего режима. Светлана подала гражданский иск к Дмитрию и Ольге, но одновременно подала и ходатайство об утверждении мирового соглашения. Суд, рассмотрев все обстоятельства — и беременность ответчицы, и добрую волю истицы, — утвердил соглашение. Квартира должна быть освобождена через одиннадцать месяцев.
В день, когда приговор Игорю вступил в силу, Алексей приехал к матери. Она жила теперь в однокомнатной квартире, которую снимала в соседнем районе. Маленькой, но светлой. Она как раз развешивала на кухне новые занавески.
— Знаешь, сынок, — сказала она, отойдя, чтобы оценить свою работу, — я иногда думаю… а что было бы, если бы я тогда не подписала ту бумажку? Жила бы себе в своей квартире, варила бы борщ, злилась на сквозняки. И никогда бы не узнала, на что способна. Не научилась бы пользоваться интернетом для оплаты квитанций. Не узнала бы, что у МарьИванны, оказывается, золотое сердце. Не поняла бы, что мой сын — моя самая большая опора. Страшная цена за урок… Но урок я, кажется, усвоила.
Алексей обнял её за плечи. Они стояли у окна, за которым темнел зимний вечер, зажигались огни в окнах других таких же квартир, где кипели свои, неизвестные им драмы, радости и печали.
История с квартирой не закончилась хеппи-эндом в классическом смысле. Никто не получил всё и сразу. Преступник был наказан, но его жертвы так и остались с шрамами и потерями. Квартира ещё не была возвращена, деньги не были возмещены. Но в этой неопределённости, в этой растянутой во времени развязке и была та самая, горькая и исцеляющая правда жизни. Не всё решается одним ударом. Иногда победа — это просто возможность сделать следующий шаг в тишине, без криков и угроз. И понять, что самое ценное — не стены, а то, что остаётся в душе, когда эти стены рушатся. И что можно построить заново. Пусть и по-другому.