Суббота в училище ВОСО была днём особенным. Ровно в шестнадцать часов, когда за окнами казармы на Театральной площади начинала сгущаться ленинградская мгла, а за спинами курсантов оставались шесть учебных дней, наступал «старшинский день». Не праздник, нет. Скорее, ритуал очищения, тяжкий, но неизбежный, как смена караула.
Нас было сто двадцать четыре человека — пять взводов будущих офицеров военных сообщений. Гордость, элита — пятый взвод, где учились летчики да моряки. Они ходили с особым, слегка снисходительным шиком, но паркет и «очки» туалетные были демократичны — они склоняли перед собой всех.
Командовал парадом наш старшина, белорус Миша Кондратюк, высокий коренастый, с умными, хитроватыми глазами. Он стоял посреди казармы, этого дореволюционного исполина с каменными сводами, будто готический собор, превращенный в общежитие, и раздавал «счастье».
— Четвертый взвод — туалет и умывальники! — голос его резал воздух, как команда «К бою!». Взвод морщась принимал приговор. Десять «очков», вековая эмаль, запах хлорки, въевшийся в кирпич — самое неблагодарное дело. Привилегия же, сладкая и вожделенная, — мастика.
Её куски, желто-грязные, как янтарь с болота, весом в три-пять килограммов, лежали в углу. Готовить волшебный состав, который позже заставит сиять дубовый паркет, — удел избранных. Любимчиков командиров групп. Они стругали мастику ножами, крошили в ведра с скипидаром, размешивали до состояния густой пахнущей сметаны. Работа не пыльная, творческая, почти алхимическая.
Основная же масса — гремела железом. Двухъярусные кровати с скрипом отползали к стенам, коричневые тумбочки гуляли по периметру, обнажая паркетный плац — поле главной битвы.
И вот тут начиналось самое нудное и черное дело — мытье. Вода, грязь, старая, въевшаяся мастика, превращавшаяся в липкую, противную кашу. Ребята, ползая на коленях с тряпками, выматывались по-настоящему, чертыхались, потели. Казарма гудела, как растревоженный улей.
Но был в третьем взводе человек, превращавший этот ад в искусство. Алексей Ткачёв. Невысокий, спокойный, с длинными руками. Его танец с вафельным полотенцем был шедевром. Он не тер, а собирал воду, будто магнит железные опилки. Каждое движение — выверено, экономно, гениально. За ним, как верные оруженосцы, шли Андрей «Шлямбур» Погорелов, коренастый и неутомимый, и Игорь «Аяврик» Веденеев, худощавый остряк с Мурманска.
После потопа наступала финальная симфония. Ткачёв брал щетку для натирки, тяжелую, с длинной лямкой для ноги. «Шлямбур» и «Аяврик» вставали по флангам. Они наносили свежую, еще теплую мастику и начинали.
Не просто натирали. Они вели щетки синхронно, с нажимом, с разворотом. Сначала против волокон, потом — вдоль. Скрежет щетинок по дубу сливался в особый, ритмичный гул. Ткачёв задавал темп, легким движением кисти корректируя усилия товарищей. Это был танец, жесткий, мужской, прекрасный в своей функциональности.
Паркет под их щетками просыпался, темнел, а потом начинал светиться изнутри, обретая глубокий, медово-золотистый оттенок. Блеск расползался от центра, захватывая все пространство огромной казармы. Запах скипидара и воска вытеснял все другие запахи.
Мы, закончившие свои участки, стояли, прислонившись к тумбочкам, и смотрели. Даже «элита» из пятого взвода замолкала, наблюдая за работой мастеров. В этот момент исчезало разделение на привилегированных и наказанных, на летчиков и железнодорожников. Была только эта сияющая плоскость и три фигуры, скользящие по ней в гипнотическом, отточенном движении.
Капитан Ефимович, наш начальник курса, появлялся в дверях ровно в девятнадцать ноль-ноль для инспекции. Он, бывалый офицер, прошедший огонь и воду, молча проходил по казарме, щупал пол носком ботинка, смотрел на отражение ламп в паркете. Его взгляд скользил по сияющей поверхности, по безупречно расставленным койкам, по вымытым до скрипа раковинам.
Он кашлял в кулак.
— Принято. До понедельника.
И уходил.
А мы стояли в этой чистоте, вдыхая воздух, пахнущий теперь порядком и немного детством (точно так же пахли полы в пионерлагере). Усталость была приятной, мужской. И главным героем этого дня, его самураем, был не тот, кто разводил мастику, а тот, кто заставлял старый паркет петь. Леха Ткачёв со своей командой. Он вытирал пот со лба краем рукава куртки ХБ, а «Аяврик» уже сочинял новую байку про то, как они сегодня натерли полы для приема самой королевы Англии.
Окна казармы выходили на Театральную площадь. Зажигались фонари, светились окна Консерватории. Где-то там была другая жизнь, гражданская, субботняя. А у нас здесь была своя — выстраданная, пропахшая скипидаром, сияющая. И в этой нашей жизни был свой, особый, блеск. Не театрального зала, а добротно натертого паркета. Честного солдатского труда.
