— Ну чего ты замерла? Чай стынет. И вообще, у тебя лимон какой-то… сухой. Давно лежит?
Людмила громко звякнула ложечкой о стенки чашки, размешивая сахар. Три ложки. Всегда три, хотя врач ей запретил еще пять лет назад. Она сидела на Тамариной кухне так, как сидела здесь последние двадцать лет — по-хозяйски, широко расставив локти, сбросив под стол туфли, которые жали ей в пальцах.
Тамара стояла у окна. За стеклом была ноябрьская хмарь — темнело теперь рано, в четыре часа уже хоть глаз выколи, только фонарь у подъезда моргал, выхватывая из темноты кусок мокрого асфальта и грязный сугроб.
— Люда, — сказала Тамара, не оборачиваясь. Голос у неё сел, пришлось откашляться. — Люда, сегодня двенадцатое.
— И что? — хрустнула печеньем подруга. — День конституции? Или у нас праздник какой?
— Срок сегодня. Ты расписку писала. До двенадцатого ноября.
Сзади стихло. Перестал хрустеть крекер, ложка больше не стучала. Тамара знала это молчание. Оно было липким, тяжелым, как тесто, которое не хочет подниматься. Она медленно повернулась.
Людмила смотрела на неё исподлобья, чуть прищурив левый глаз — привычка, оставшаяся с молодости, когда она считала это кокетством. Сейчас, в пятьдесят восемь, это выглядело скорее угрожающе.
— Тома, ты чего, серьезно? — Людмила усмехнулась, но уголки губ дернулись вниз. — Ты меня сейчас из-за бумажки этой прессовать будешь? Мы же договаривались. Как Витька квартиру продаст, так и отдам.
— Витька квартиру продал в сентябре, — тихо сказала Тамара.
Она сцепила пальцы в замок. Костяшки побелели, но она заставила себя расслабить руки. Нельзя показывать, что её трясет. Не перед Людой.
— Кто тебе сказал? — Людмила отставила чашку. Резко. Чай выплеснулся на клеенку — бурая лужица быстро поползла к краю стола.
— Неважно. Росреестр открыт для всех, Люда. Сделка закрыта двадцать второго сентября. Деньги он получил. Ты говорила, полтора миллиона мне вернешь сразу же. Мне Оле ипотеку закрывать, у них сделка горит.
Людмила шумно выдохнула, провела ладонью по своим коротким, крашенным в "баклажан" волосам.
— Ой, ну началось. Бухгалтерша включилась. Цифры, даты, реестры… Ты живой человек или калькулятор? У Витеньки проблемы были. Ему машину надо было менять, он на старой работать не мог. А работа — это святое, кормилец же. Ну потратили немного. Отдам я тебе, господи! Чего ты трясешься над этими деньгами, как Кащей? У тебя вон, пенсия северная, зарплата, кубышка наверняка припрятана. А я одна тяну.
Тамара подошла к столу, взяла тряпку, вытерла чайную лужу. Механически. Вправо-влево.
— Я эти деньги, Люда, копила семь лет. После смерти Саши. По копейке откладывала. Я не на юга ездила, как ты, а на вклад носила. Ты же знала. Ты плакала здесь, на этом стуле, умоляла. "На операцию, Томочка, спаси, квоты нет, помру без почки". Какая машина, Люда? Какая операция?
— Ты меня попрекаешь? — голос подруги взвизгнул, ударил по ушам. — Здоровьем попрекаешь? Да, не понадобилась операция, обошлось, слава богу! Врачи ошиблись! Так мне что теперь, обратно деньги тебе швырнуть, а самой с голой задницей остаться?
— Вернуть долг — это не швырнуть.
— Двадцать лет дружили, а ты вот так со мной? — не поверила женщина. Людмила встала. Стул с противным скрежетом поехал по плитке. Лицо её пошло красными пятнами. — Из-за бумажек зеленых готова человека в гроб загнать? Я думала, мы семья. Я думала, ты мне сестра. А ты… ростовщик ты, Тома. Проценты еще посчитай!
Людмила судорожно искала ногами туфли под столом, сопя и чертыхаясь.
— Я не просила проценты, — Тамара говорила ровно, хотя внутри у неё всё сжалось в тугой, горячий ком. — Я просила вернуть моё. Завтра Оля приедет. Что я ей скажу?
— Придумаешь что-нибудь! — рявкнула Людмила, втискивая отекшую ногу в обувь. — Скажи, банк задержал. Скажи, проверка счета. Ты ж умная. Подождешь месяц. Ничего с твоей Олей не случится, подождет, не на улице живет. А у Вити ситуация! Всё. Не провожай.
Хлопнула входная дверь. Так сильно, что на кухне звякнули стаканы в серванте.
Тамара осталась стоять посреди кухни. Тикали часы — дешевые, китайские, в форме кота, у которого хвост маятником ходил туда-сюда. Тик-так. Тик-так. В подъезде гудел лифт.
Она опустилась на табуретку, ту самую, где только что сидела Люда. Сиденье было еще теплым. На столе остались крошки от печенья и фантик от конфеты "Мишка на севере". Люда всегда любила самое дорогое, но за чужой счет.
Тамара закрыла глаза. Перед веками поплыли круги. "Придумаешь что-нибудь". Месяц.
Она знала Люду двадцать лет. И именно поэтому ледяное понимание начало просачиваться в мозг, как холодная вода в прохудившийся сапог: Люда не отдаст деньги через месяц.
И через два не отдаст.
Утро началось не с кофе, а со звонка дочери.
— Мам, привет! — голос Оли был звонким, счастливым. — Мы с риелтором на пятницу договорились на задаток. Продавцы согласились скинуть сто тысяч, если выйдем на сделку до конца недели. Ты сможешь завтра перевести? Или мне приехать за наличкой?
Тамара прижала телефон к уху плечом, пытаясь застегнуть молнию на сапоге. Замок заело на середине. Опять.
— Оленька, — Тамара выпрямилась, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Доча, тут такое дело… В банке сказали, нужно заказать сумму заранее. Крупная же.
— Ну так ты закажи сегодня! — беззаботно ответила Оля. — Мам, ты чего такая? Забыла, что ли? Мы же полгода эту квартиру пасли.
— Нет, не забыла. Просто… там проверка какая-то. Служба безопасности. Говорят, мошенников много, блокируют переводы.
В трубке повисла тишина. Оля перестала улыбаться, это чувствовалось даже через расстояние.
— Мама. Деньги же у тебя?
— У меня, конечно! Где им быть? — Тамара соврала и даже не покраснела. Страх за дочь перекрыл стыд. — Просто бюрократия. Я сегодня пойду разбираться. Не волнуйся.
Она нажала отбой и прислонилась лбом к холодному зеркалу в прихожей. В отражении на неё смотрела уставшая женщина с серым лицом и темными кругами под глазами. "Ну что, бухгалтерша, — сказала она сама себе. — Дебет с кредитом не сходится".
Тамара надела пальто, замотала шею шарфом. На улице было промозгло, мелкая изморось висела в воздухе, оседая на ресницах. Она пошла не на работу — взяла отгул за свой счет. Она пошла к Витьке.
Сын Людмилы жил в новом районе, в тех самых "человейниках", которые ругали все кому не лень, но квартиры там раскупали как пирожки. Тамара знала адрес — сама помогала Люде оформлять документы на субсидию три года назад.
Домофон не работал, дверь в подъезд была распахнута и подперта кирпичом — кто-то завозил мебель. Пахло сырой штукатуркой и почему-то жареной рыбой. Лифт, обшитый фанерой, ехал долго, со скрипом.
Виктор открыл не сразу. За дверью слышался шум воды и какая-то музыка, "бум-бум-бум".
Когда дверь наконец распахнулась, Тамара едва узнала того щуплого мальчика, которому когда-то дарила наборы "Лего". Перед ней стоял здоровый детина в одних трусах, почесывая волосатый живот.
— Тетя Тома? — он удивился, но не смутился. — А чего без звонка? Маман нет, она на рынке вроде.
— Я к тебе, Витя. Пустишь? Или в коридоре говорить будем?
Он пожал плечами, посторонился.
— Ну заходите. Только у меня не прибрано.
В квартире было душно. На полу валялись коробки из-под пиццы, в углу мигал огромный, во всю стену, телевизор — явно новый. На вешалке висела кожаная куртка с этикеткой.
Но взгляд Тамары зацепился за другое. На тумбочке в прихожей лежали ключи от машины. Брелок с логотипом "Тойоты". Новенький, блестящий, без единой царапины.
— Машину купил? — спросила она, не разуваясь. Грязь с её сапог стекала на ламинат.
— А, ну да, — Витька довольно хмыкнул, проследив за её взглядом. — "Камри". Огонь аппарат. Вчера забрал.
— На деньги от продажи бабушкиной квартиры?
Витька напрягся. Улыбка сползла с его лица, глаза забегали.
— Ну… там разное. И квартира, и накопил. А вам-то что? Мать сказала, вы там сами разберетесь.
— Витя, — Тамара сделала шаг вперед. — Твоя мать заняла у меня полтора миллиона. Сказала, на операцию. Потом сказала, что тебе на машину добавила. Это мои деньги, Витя. Деньги для Оли.
Парень почесал затылок, отводя взгляд в сторону кухни.
— Тетя Тома, я в ваши терки не лезу. Мать дала бабки — я взял. Она сказала: "Бери, сынок, живем один раз". Откуда она их взяла — мне фиолетово. Вы с ней подруги, вот и решайте. Чё вы меня-то грузите?
— "Грузите"? — переспросила Тамара тихо. — Ты в этой куртке вырос, которую я тебе на выпускной покупала, когда у матери денег на хлеб не было. А теперь "не грузите"?
— Ой, всё, — Витька скривился, как от зубной боли. — Началось старое кино. Тетя Тома, вы если за деньгами пришли — у меня их нет. Всё в тачке и в ремонте. Вон, плитку итальянскую заказал. Красиво жить не запретишь, да?
Он нагло ухмыльнулся. В этой ухмылке проступило что-то до боли знакомое. Людино. То же самое выражение лица: "Мне надо, а на остальных плевать".
Тамара вышла из подъезда, когда дождь превратился в мокрый снег. Ноги стали ватными. Она дошла до лавочки, смахнула перчаткой ледяную кашу и села. Прямо на мокрое дерево. Ей было всё равно.
Значит, машины. Ремонты. Итальянская плитка.
А у Оли — съемная однушка с тараканами и мечта о своем угле.
И Люда знала. Знала, что Тамара собирала эти деньги, отказывая себе во всём. Знала, что Тамара ходит в зимнем пальто шестой сезон.
Тамара достала телефон. Пальцы не слушались, попадали не по тем кнопкам. Она набрала номер Люды.
"Абонент временно недоступен".
Черный список.
— Ах ты, негодяйка, — прошептала Тамара. Впервые за двадцать лет она назвала подругу этим словом. — Ну погоди.
Следующие три дня прошли как в тумане. Тамара действовала на автомате. Работа, отчеты, цифры. Коллеги косились на неё — обычно аккуратная Павловна ходила с растрепанной прической, отвечала невпопад, а в обед не ела свой суп из контейнера, а просто смотрела в стену.
Она искала Люду.
Дома её не было — окна темные. На даче (старый, покосившийся домик, который Люда все грозилась продать) — замок висел ржавый, следов на снегу нет.
Телефон молчал.
В четверг вечером Тамара решила пойти на крайнюю меру. У Люды была ещё одна "слабость" — она любила хвастаться. Если у неё появились деньги, она не могла сидеть в норе. Она должна была выйти в свет.
В их маленьком городке "светом" считалось кафе "Орхидея" на набережной. Там по четвергам была живая музыка и "дискотека для тех, кому за".
Тамара пришла туда в семь. Заплатила триста рублей за вход, сдала пальто гардеробщице — вечно недовольной женщине с бородавкой на носу.
В зале пахло дешевыми духами, жареным мясом и потом. Гремела музыка: "Букет из белых роз, любовь здесь в каждом лепестке..."
Тамара увидела её сразу.
Людмила сидела за центральным столиком в компании двух женщин и какого-то усатого мужчины. На ней было новое платье — синий бархат, который ей совсем не шел, обтягивая складки на боках. На столе стояла бутылка шампанского, тарелка с нарезкой, фрукты.
Люда смеялась, запрокинув голову, и золотой зуб сверкал в свете диско-шара.
Тамара подошла к столику. Музыка грохотала так, что вибрировал пол.
Людмила увидела её, и смех застрял у неё в горле. Она поперхнулась, закашлялась. Усатый мужчина заботливо похлопал её по спине.
— Добрый вечер, честной компании, — громко сказала Тамара.
Музыка стихла — закончилась песня. В наступившей тишине её голос прозвучал неестественно звонко.
— О, Томка! — Люда попыталась изобразить радость, но глаза бегали. — А ты чего тут? Ты ж по таким злачным местам не ходишь. Присаживайся! Валера, налей даме штрафную!
— Я не пить пришла, Люда.
Тамара подошла вплотную. Она видела, как на шее подруги пульсирует жилка.
— Я за деньгами.
Женщины за столом переглянулись и отодвинулись. Усатый Валера перестал жевать колбасу.
— Тома, ты с ума сошла? — зашипела Люда, наклоняясь к ней. Изо рта пахло алкоголем и мятной жвачкой. — Людей смешишь! Завтра поговорим!
— Мы "завтра" говорим уже неделю. Ты купила сыну машину. Ты делаешь ремонт. Ты здесь гуляешь. На мои деньги. На деньги моей дочери.
— Какие твои деньги?! — вдруг заорала Люда, вскакивая. Стул с грохотом упал. — Ты доказать можешь? Расписка твоя — филькина грамота! Я у тебя ничего не брала! Ты мне их подарила! В благодарность!
Зал затих. Даже официанты остановились с подносами.
— В благодарность? — Тамара почувствовала, как внутри поднимается ледяная ярость, холодная и острая, как скальпель. — За что?
— За то, что я с тобой, унылой, возилась двадцать лет! — орала Люда, размахивая руками. — Слушала твое нытье про Сашу, про работу, про давление! Кто тебе супы носил, когда ты с гриппом валялась? Кто тебя утешал? Да я время на тебя тратила, а время — деньги! Ты мне за моральный ущерб должна, а не я тебе! Богачка нашлась! Жалко ей для крестника копейки!
Тамара смотрела на это лицо, перекошенное злобой, и не узнавала его. Где та Люда, с которой они крестили детей? Где та Люда, с которой пели песни у костра?
Её не было. Может, никогда и не было. Был паразит, который присосался и пил соки, пока было вкусно. А теперь, когда жертва попыталась его стряхнуть, он показал зубы.
— Подарила, значит, — медленно проговорила Тамара.
Она взяла со стола бокал с шампанским. Люда отшатнулась, думая, что Тамара плеснет ей в лицо.
Но Тамара просто разжала пальцы. Бокал упал на пол и разбился. Звон стекла показался выстрелом.
— Хорошо, Люда. Пусть будет по-твоему. Нет долга.
Люда моргнула, потом расплылась в торжествующей улыбке.
— Ну вот! Давно бы так. А то устроила тут цирк...
— Нет долга, — повторила Тамара, переступая через осколки. — И подруги нет. И запомни, Люда: чужие слезы — вода, а свои — кровь. Ты кровью умоешься.
Она развернулась и пошла к выходу, прямой спиной чувствуя сотни взглядов. Сзади Люда что-то визгливо кричала про "сумасшедшую", но Тамара уже не слышала.
Выйдя на улицу, она вдохнула морозный воздух. Руки тряслись так, что она не могла попасть ключом в брелок сигнализации (машины у неё не было, она вызывала такси, но привычка искать ключи осталась — фантомная память о муже).
В кармане завибрировал телефон. СМС.
От Оли: *"Мамуль, риелтор прислал договор. Завтра в 10 утра в банке. Ты не забыла паспорт?"*
Тамара смотрела на экран, пока буквы не расплылись. Что делать? Взять кредит? Не дадут за один день, да и возраст... Микрозаймы? Кабала.
Она села в подъехавшее такси.
— Куда едем? — спросил водитель, молодой парень в кепке.
— В поли... Нет. Домой. Улица Ленина, 5.
Она не могла спать. Ходила по квартире, пила валерьянку, которая не помогала. Перебирала документы в ящике стола. Старые фотографии. Вот они с Людой в Анапе, 2005 год. Вот Люда держит маленькую Олю на руках.
Тамара вытащила папку с документами на долг. Расписка. Простая, написанная от руки на листке в клетку. "Я, Сидорова Людмила Ивановна, обязуюсь вернуть..."
Без нотариуса. Без свидетелей.
"Филькина грамота", как сказала Люда. В суде с ней можно возиться годами.
Вдруг взгляд Тамары зацепился за другой документ, лежавший под распиской. Это была старая доверенность.
Три года назад, когда Люда продавала бабушкину дачу (другую, не квартиру), она оформила на Тамару генеральную доверенность "на управление и распоряжение всем имуществом". Люда тогда уезжала в санаторий и боялась, что сделку сорвут, просила Тамару подстраховать.
Сделка тогда сорвалась, дачу не продали. Про доверенность все забыли.
Тамара взяла бумагу. Сердце забилось где-то в горле.
"Сроком на три года".
Дата выдачи: 14 ноября 2022 года.
Сегодня — 12 ноября 2025 года.
Доверенность действительна еще два дня.
Тамара села. В голове, привыкшей к цифрам и схемам, с бешеной скоростью начал складываться пазл. Страшный, рискованный, но единственный возможный.
Люда сказала, что купила сыну машину? Нет, Витя сказал "мать дала бабки". Машина оформлена на Витю.
Но квартира Люды... Та самая "двушка" в центре, которую она берегла как зеницу ока.
Тамара знала, где лежат документы на квартиру. У Люды был тайник — в морозилке, в пакете с замороженным укропом. Она сама показывала Тамаре, смеясь: "Самое надежное место, воры пельмени жрать не будут".
Если доверенность действует... Тамара имеет право совершать любые сделки.
Даже продать квартиру.
Или подарить.
Или заложить.
Это было безумие. Это была статья. Нет, по закону — доверенность есть. Но по совести...
— А где была твоя совесть, Люда? — спросила Тамара пустоту.
Она посмотрела на часы. Два часа ночи.
Завтра пятница. Тринадцатое. Последний рабочий день перед сделкой Оли. И последний день, когда можно что-то сделать.
Тамара схватила телефон и набрала номер своего старого знакомого, риелтора Паши, который работал круглосуточно и не задавал лишних вопросов.
Гудки шли долго.
— Алло? — голос Паши был сонным и хриплым. — Павловна? Случилось чего? Кто умер?
— Никто не умер, Паша. Пока. Мне нужно срочно продать квартиру. За один день. Дисконт пятьдесят процентов. Деньги нужны наличными завтра к вечеру.
— Чью квартиру? Твою?
— Нет. Подруги. У меня генеральная доверенность.
Паша помолчал. Слышно было, как он шуршит подушкой, садясь на кровати.
— Павловна, ты же понимаешь, что это пахнет керосином? Если подруга не в курсе...
— Подруга мне должна полтора миллиона. И она меня кинула. Паша, ты берешься или я звоню другим?
— Пятьдесят процентов дисконт, говоришь? — в голосе Паши проснулся профессиональный интерес. Хищный интерес. — Центр? Кирпичный дом?
— Да. Ленина, 12.
— Документы у тебя?
— Будут утром.
Тамара нажала отбой. Руки больше не дрожали. Теперь они были холодными и твердыми, как лед.
Оставалось самое сложное. Попасть в квартиру к Люде, пока той нет, и забрать документы из морозилки.
У Тамары были ключи. Запасные. Люда дала их десять лет назад, "на всякий пожарный".
Тамара начала одеваться. Она натянула черные брюки, черный свитер. Посмотрела на себя в зеркало.
Из зеркала на неё смотрела не бухгалтер Тамара Павловна. На неё смотрела волчица, у которой пытались отнять волчонка.
На улице было темно и тихо. Город спал, не зная, что в одной из его квартир сейчас совершится преступление. Или акт высшей справедливости. Граница между ними стерлась, как мел на асфальте под дождем.
Тамара вышла в ночь. Ветер швырнул ей в лицо горсть колючего снега.
Она шла возвращать своё. Любой ценой.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.