— Опять ты за своё? Ну сколько можно, Галь? Люди ещё порог не переступили, а ты уже ядом брызжешь. Родная сестра всё-таки, не чужая.
Виктор нервно переставил солонку с места на место, потом поправил салфетки. Руки у него подрагивали — верный признак, что сам он тоже не в восторге, но признаться в этом кишка тонка. Он вообще не любил конфликты. Ему проще было отдать последнее, лишь бы его по головке погладили и сказали, какой он хороший брат.
— Родная, — хмыкнула я, с силой опуская нож на разделочную доску. Огурец хрустнул так, словно это был чей-то палец. — Конечно, родная. Только вот вспоминает она о родстве, когда у неё в кошельке пусто, а у великовозрастного сыночки очередная хотелка зачесалась.
— Не начинай, прошу тебя. У Стасика сложный период. Он ищет себя.
— Ищет себя он уже десять лет, Витя. А находит только наши деньги.
Я отвернулась к плите, чтобы муж не видел моего лица. Внутри всё клокотало. За окном — ноябрьская хмарь, темнота опустилась на город уже в четыре часа, давя на виски свинцовой тяжестью. По стеклу елозил мокрый снег пополам с дождем, оставляя грязные разводы. Самая та погода для визита «дорогих гостей».
На плите доходил борщ — густой, наваристый, с мозговой косточкой, как Виктор любит. В духовке румянилась курица с картошкой. Я накрывала стол не потому, что рада гостям, а потому что «так положено». Проклятое советское воспитание: хоть камни с неба, а гостя накорми. Даже если гость этот тебе поперек горла.
— Они просто соскучились, — бубнил Виктор за спиной, но в голосе не было уверенности. — Лариса звонила, плакала. Говорит, одиноко им вдвоем.
— Ага. Одиноко. И холодильник, поди, сломался. Или кредит за айфон просрочили.
— Галя! — он стукнул ладонью по столу, но тут же осекся, виновато глянул на дверь. — Прекрати. Чтобы при них — ни звука про деньги. Я тебя прошу. Не позорь меня.
Я резко повернулась, вытирая руки о полотенце.
— Я тебя не позорю, Витя. Тебя позорит то, что ты в пятьдесят пять лет не можешь сказать «нет» женщине, которая тебя доит, как колхозную корову. Мы на ремонт дачи два года копим. Два года! Я в старом пальто хожу, набойки третий раз меняю. А Лариса твоя каждый сезон в новой шубе, пусть и в кредит.
— Ну какая шуба, Галя... Ей носить нечего, она жаловалась...
Звонок в дверь разрезал душный кухонный воздух. Виктор вздрогнул, метнулся в прихожую, на ходу натягивая «гостеприимную» улыбку. Я осталась стоять, глядя на запотевшее окно. Сердце колотилось тяжело, с перебоями. Не к добру это. Ох, не к добру.
Из коридора донеслись восторженные визги, шуршание пакетов, топот.
— Витюша! Братик! Ой, как ты поседел-то, господи! — голос золовки, Ларисы, звенел на высоких нотах, от которых у меня всегда начиналась мигрень. — А мы вот добрались! Погода — жуть, такси еле вызвали, цены дерут — кошмар!
Я вышла в прихожую. Картина маслом: Лариса висит на шее у Виктора, прижимаясь к нему мокрой дубленкой. Рядом переминается с ноги на ногу Стасик — детина двадцати семи лет, ростом под два метра, с пустым взглядом и вечно приоткрытым ртом.
В нос ударил резкий, неприятный запах мокрой шерсти, дешевых духов и какой-то затхлости — так пахнет в старых поездах.
— Здравствуй, Галя! — Лариса отцепилась от брата и кинулась ко мне. Поцелуй в щеку был холодным и влажным. — Ой, а ты поправилась, мать! На харчах-то домашних, а? Хорошо выглядишь, справная такая!
«Справная». Ненавижу это слово. Как про лошадь.
— Привет, Лариса. Привет, Стас. Раздевайтесь, проходите. Тапочки вот.
Стасик молча скинул огромные, 45-го размера кроссовки прямо посреди коврика, не заботясь о том, что грязная жижа потекла на паркет.
— Привет, тёть Галь, — буркнул он, не глядя на меня, и сразу уставился в телефон.
— А мы с гостинцами! — Лариса сунула мне в руки пакет. — Вот, варенье своё, с лета осталось, никто не ест. И печенье к чаю, по акции взяла, но свежее!
Я заглянула в пакет. Банка засахаренного варенья, крышка ржавая. Пачка самого дешёвого печенья, которое крошится от одного взгляда. А у самой в ушах — золотые серьги, новые, массивные. И сумка кожаная, явно не с рынка. «Бедные родственники».
— Спасибо, — сухо кивнула я. — Мойте руки, стол накрыт.
За столом начался спектакль, который я видела уже сотню раз. Сцена первая: «Как нам тяжело живется».
Лариса ела жадно, быстро, словно боялась, что тарелку отберут. Стасик налегал на мясную нарезку — дорогую буженину, которую я брала специально к празднику, но пришлось достать сейчас. Он сворачивал ломтики в трубочку и закидывал в рот целиком, даже не жуя.
— Ох, Витюша, какой у тебя борщ... — причитала Лариса, вытирая губы салфеткой. — А мы-то с Стасиком уже месяц суп из пакетиков едим. Цены в магазинах — просто ужас! Яйца — золотые, курицу не укупишь. Пенсии не хватает, зарплату урезали...
Виктор сидел, опустив глаза в тарелку. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он ест мясо, а сестра — якобы суп из пакетиков. Я знала этот его взгляд. Сейчас он начнет предлагать помощь.
— А Стас работает? — спросила я громко, перебивая поток жалоб.
Стасик поперхнулся бужениной. Лариса замерла с вилкой у рта, глаза её сузились.
— Стасик... ищет варианты, — процедила она. — Сейчас везде обман, Галя. Везде требуют опыт, а где его взять молодому парню? Пошёл курьером — спину сорвал. Пошёл менеджером — там начальник самодур, штрафовал ни за что. Он у меня мальчик тонкой душевной организации, ему нельзя в такой стресс.
— Двадцать семь лет мальчику, — заметила я, наливая чай. — У Вити в цеху ученики нужны. Зарплата хорошая, правда, работать надо руками.
— Руками?! — взвизгнула Лариса. — У него же музыкальные пальцы! Он гитару осваивает! Ты что, хочешь, чтобы он в мазуте ковырялся? Нет уж, спасибо. Мы для сына лучшей доли хотим.
Виктор поспешно вмешался:
— Галь, ну чего ты... Каждому своё. Может, у парня талант.
— Талант жрать и на диване лежать, — буркнула я себе под нос, но Лариса услышала.
Лицо её пошло красными пятнами, но скандалить она не стала. Рано. Ещё не время. Она глубоко вздохнула, изображая христианское смирение, и переключилась на брата.
— Витюш, а помнишь, как мы в детстве на речку бегали? Ты мне всегда самые большие ягоды отдавал. Такой добрый был, заботливый... Мама всегда говорила: «Витя Ларису в обиду не даст».
Началась обработка. Я сидела и чувствовала, как внутри натягивается пружина. Я знала: сейчас будет просьба. Ради этого они и тряслись в электричке три часа. Ради этого терпели мой «тяжелый взгляд».
— Да... было время, — расплылся Виктор. — Как мама там? На кладбище были?
— Были, были, — махнула рукой Лариса. — Оградку бы покрасить надо, да денег нет на краску. Всё так дорого...
Она сделала паузу, многозначительно посмотрела на сына, потом на брата.
— Вить... Тут такое дело... — голос её стал тихим, вкрадчивым. — Беда у нас.
Виктор напрягся, отложил вилку.
— Что случилось? Заболела?
— Хуже, Витя. Коллекторы звонят.
В кухне повисла тишина. Только холодильник утробно заурчал, словно переваривая услышанное.
— Какие коллекторы? — побледнел муж.
— Стасик... ну, по глупости, взял микрозайм. Хотел курсы пройти по бизнесу, чтобы, значит, матери помогать. Думал, выучится, бизнес откроет. А курсы — мошенники оказались. Деньги забрали, ничему не научили. А проценты капают, Витя. Страшные проценты. Там уже... — она замялась, бегая глазами по столу. — Там уже двести тысяч набежало.
— Сколько?! — у меня выпала из рук чайная ложка. — Двести тысяч? На курсы?!
— Ну там пени, штрафы... — быстро заговорил Стасик, впервые подав голос. Голос у него был басистый, уверенный, совсем не как у жертвы обмана. — Дядь Вить, они угрожают. Говорят, приедут, ноги переломают. Матери звонят по ночам.
Лариса всхлипнула, достала платочек и картинно прижала к глазам.
— Я боюсь, Витя. Я спать не могу. Убьют мальчика. Единственного!
Виктор сидел белый как мел. Он посмотрел на меня. Во взгляде — паника и мольба.
— Галя... — начал он.
— Нет, — отрезала я. — Даже не думай.
— Галя, это же бандиты! — воскликнул он. — Ты слышишь? Угрожают!
— Пусть в полицию идут. Заявление пишут.
— Какая полиция! — вскинулась Лариса, мгновенно перестав плакать. — Пока они разбираться будут, Стасика покалечат! Витя, родненький, выручай! Я знаю, у вас есть. Вы же на дачу копили, ты говорил. Одолжи! Мы отдадим! Стасик вот устроится, я подработку возьму... Частями, потихоньку, но всё вернём!
— Вы прошлые пятьдесят тысяч «отдаете» уже три года, — напомнила я ледяным тоном. — И тридцать на зубы, которые Лариса якобы лечила. И десять на ремонт стиралки.
— Ты считаешь?! — Лариса вскочила, опрокинув стул. — Ты деньги считаешь, когда речь о жизни племянника идёт?! Витя, ты посмотри на неё! У неё же сердца нет! Сухарь, а не баба! Я всегда маме говорила — не пара она тебе, ох не пара!
— Лара, сядь, — Виктор тоже встал, его трясло. — Галя, ну правда... Ну нельзя же так. Это вопрос жизни и смерти.
— Вопрос наглости и глупости это, Витя.
Я встала и начала убирать со стола. Грохотала тарелками намеренно громко.
— Денег нет. Мы их положили на депозит, снять нельзя без потери процентов. И вообще, это на крышу. У нас на даче крыша течет, ты забыл?
— Крыша подождет! — закричала Лариса. — А племянник не подождет! Витя, у тебя совесть есть? Мать в гробу перевернется, если узнает, что ты родной сестре в такой беде отказал!
Виктор схватился за сердце. Он побледнел ещё сильнее, на лбу выступила испарина.
— Тихо... тихо вы... — прохрипел он. — Галя, принеси корвалол.
Я метнулась к аптечке. Испугалась. У него уже было предынфарктное в прошлом году. Как раз после звонка Ларисы.
Пока я капала лекарство дрожащими руками, Лариса стояла над братом и гладила его по голове, причитая:
— Вот, довела мужика! Довела своей жадностью! Витенька, ты не волнуйся, мы уедем. Прямо сейчас уедем. Пусть нас убивают, раз жене твоей бумажки дороже родной крови. Пошли, Стас.
— Стойте, — слабо сказал Виктор, выпив лекарство. — Никто никуда не пойдет. Оставайтесь ночевать. Утро вечера мудренее. Я... я что-нибудь придумаю.
Я замерла с пустым пузырьком в руке. Он снова это сделал. Снова прогнулся.
— Витя... — начала я предупреждающе.
— Галя, всё! — он впервые за вечер повысил на меня голос. В глазах стояли злые слезы. — Хватит! Я не могу их выгнать на улицу! Постели им в зале.
Лариса за моей спиной победно шмыгнула носом.
Ночь была ужасной. Сквозняк от балконной двери тянул по полу, холодя ноги. За стеной, в зале, храпел Стасик — мощно, с переливами, как трактор. Лариса ворочалась на скрипучем диване, вздыхала так громко, чтобы нам в спальне было слышно, как она страдает.
Виктор не спал. Он лежал, отвернувшись к стене, и я чувствовала, как напряжено его тело.
— Ты им дашь деньги? — спросила я в темноту.
Молчание. Долгое, тягучее.
— У меня нет выбора, Галь. Если с парнем что случится, я себе не прощу.
— А если мы без крыши останемся и дом сгниет, ты себе простишь? Это наши сбережения. На старость. На твою спину, которую лечить надо.
— Заработаем ещё. Я халтуру возьму.
— Какую халтуру, Витя?! Тебе до пенсии год! Ты еле ходишь после смены!
— Я сказал — я решу! — он резко дернулся под одеялом. — Это моя сестра. Моя семья.
— А я тебе кто? Прислуга? Кошелек на ножках?
— Ты жена. Ты должна понимать и поддерживать. А ты только считаешь и пилишь.
Это было больно. Словно пощечина. Тридцать лет жизни. Тридцать лет экономии, заботы, вытаскивания его из болячек. И теперь я — «пилишь».
Я встала, накинула халат и вышла из спальни. Мне нужно было попить воды, иначе сердце просто разорвется.
В коридоре было темно, только тусклый свет уличного фонаря падал через кухонное окно. Проходя мимо зала, я увидела, что дверь приоткрыта. Храп стих.
Я уже хотела пройти мимо, но услышала шёпот.
— ...да она глупец набитая, — голос Стасика. Бодрый, веселый, без тени страха. — Дядька — простак, это понятно. А эта сук.. старая вцепилась...
— Тише ты, жеребец, — шикнула Лариса. — Услышат. Главное, Витьку я дожала. Завтра он в банк пойдет. Я видела по глазам — сломался.
— Двести штук... Нормально. Хватит, чтобы перекрыть тот долг в конторе и ещё останется.
— Какой долг? — голос Ларисы стал жестче. — Ты сказал, пятьдесят должен!
— Ма, ну там проценты, я же говорил... Ну, короче, сотку отдам, а на сотку тачку подшаманю и продам дороже. Схема верная, пацаны сказали.
— Ой, смотри мне. Если прогоришь... Ладно. Главное, чтобы Витька снял. Он сказал, у них там на книжке полмиллиона лежит.
— Полляма?! — присвистнул Стасик. — Ни фига себе буржуи. А прибедняются. Слушай, мам, а может, раскрутить его на побольше? Скажем, что коллекторы счётчик включили?
— Не жадничай. Спугнем. Сначала двести заберем, потом через месяц ещё придумаем. У Витьки сердце слабое, на жалость давить легко. Скажу, что мне на операцию надо. Он же глупец сентиментальный, мамочку нашу вспоминает...
Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. Ноги стали ватными. Значит, не коллекторы. Вернее, не только они. Игровые долги? Или очередная «схема»? И они смеются. Они лежат на моем диване, жрут мою еду и называют моего мужа простак. А меня — старой сукой.
Ярость, холодная и расчётливая, начала подниматься откуда-то из желудка. Обида исчезла. Осталась только брезгливость и желание уничтожить.
Я вернулась в спальню, не издав ни звука. Виктор спал, теперь уже по-настоящему, тяжело всхрапывая. Его телефон лежал на тумбочке, экран мигнул — пришло уведомление.
Я взяла телефон. Витя паролей не ставил, скрывать ему было нечего. Или я так думала?
Открыла сообщения. Последнее — от банка.
«Уважаемый Виктор Петрович! Ваша заявка на потребительский кредит предварительно одобрена. Сумма: 500 000 руб. Ждем вас в офисе для оформления».
Время прихода смс: 18:30. Как раз перед их приездом.
Я перечитала дважды. Кредит? Зачем ему кредит, если у нас есть накопления?
Я открыла приложение банка. Руки дрожали так, что я с трудом попадала пальцем в иконку. Ввела код — дату нашей свадьбы.
Счета загрузились.
«Вклад "Дачный": 1 200 рублей».
Что?
Я протерла глаза. Там должно быть четыреста тысяч. Мы копили их два года. Я откладывала с каждой премии, мы экономили на отпуске...
Тысяча двести рублей.
Я открыла историю операций.
«Перевод клиенту Сбербанка Ларисе П. — 50 000 руб. (10 октября)»
«Перевод клиенту Сбербанка Станиславу К. — 100 000 руб. (15 сентября)»
«Снятие наличных — 150 000 руб. (20 августа)»
В августе... В августе Лариса приезжала одна, пока я была на дежурстве. Сказала, просто в гости заскочила.
Земля ушла из-под ног. Я села на край кровати, глотая воздух ртом, как рыба.
Он всё отдал. Всё. Ещё до сегодняшнего вечера. Эти двести тысяч, которые они просили сегодня — это уже сверху. Это уже в долг у банка, в кабалу, потому что своих денег у нас больше нет.
Он врал мне полгода. Смотрел в глаза, обсуждал, какую черепицу мы купим весной, и врал.
Я посмотрела на спящего мужа. Рот приоткрыт, беззащитное, старое лицо. Лицо предателя.
В коридоре скрипнула половица. Стасик пошел в туалет. Я слышала, как он, не стесняясь, мочится в воду, не поднимая стульчак, насвистывая какую-то мелодию.
Внутри меня что-то щелкнуло. Лопнуло.
Я встала. Тихо оделась — джинсы, свитер. Взяла свою сумку. Взяла телефон Виктора. Вышла на кухню.
На столе остались объедки — кости от курицы, хлебные крошки, пятна от варенья. Я села за стол, включила свет. Яркий, беспощадный свет люстры.
Достала из ящика папку с документами на квартиру.
В эту минуту дверь кухни открылась. На пороге стоял Стасик — в одних трусах, почесывая волосатое пузо.
— О, тёть Галь, ты чего не спишь? — зевнул он. — А есть чё пожрать ещё? А то сушняк давит.
Я подняла на него глаза. Стасик даже перестал чесаться. Он никогда не видел меня такой.
— Сядь, — сказала я. Не громко. Но таким тоном, что он послушно плюхнулся на табурет.
— Ты чего? Случилось чё?
— Случилось, Стасик. Случилось.
Я положила перед ним телефон Виктора с открытым банковским приложением.
— Видишь?
Он прищурился.
— Ну... Пусто. И чё?
— А то. Денег нет. Дядя Витя — банкрот. И кредит ему не дадут, потому что я сейчас, прямо при тебе, через этот телефон отменю заявку и напишу в чат поддержки, что заявка была подана мошенниками. А ещё я знаю про твой долг, который «сотка», и про «схему с тачкой».
Стасик напрягся, мышцы на шее вздулись.
— Ты, тётка, не борзей. Ты подслушивала, что ли? Это не твоё дело.
— Моё, — я улыбнулась. Страшной улыбкой. — Потому что квартира эта — моя. Она мне от родителей досталась, Витя тут только прописан. И дача — моя. Дарственная от отца.
Глаза Стасика забегали.
— И что? Выгонишь? Дядька не позволит.
— Дядька твой сейчас проснется в новой реальности.
Я встала, подошла к чайнику, включила его.
— Буди мать, — сказала я, глядя на закипающую воду.
— Чего? Три часа ночи!
— БУДИ МАТЬ! — рявкнула я так, что звякнули стекла в серванте.
Из коридора послышался испуганный вскрик Ларисы, потом шарканье, и через секунду она, растрепанная, в ночнушке, влетела в кухню.
— Что? Что такое? Пожар? Вите плохо?!
— Вите хорошо, — сказала я, сжимая в руке телефон мужа. — Витя спит сном младенца, избавившись от совести и денег. Садитесь, дорогие родственники. Разговор есть. И не про деньги. А про то, как вы сейчас будете отрабатывать то, что сожрали за эти годы.
Лариса посмотрела на сына, потом на меня. Лицо её из испуганного стало хищным.
— Ты что удумала, Галя? Ты нам не угрожай. Витя проснется...
— Витя проснется, — кивнула я. — Но к тому моменту, как он проснется, ситуация в этом доме изменится кардинально.
Я бросила на стол перед ними тонкую папку. Не документы на квартиру. Другую. Старую, серую папку, которую я хранила на антресолях десять лет.
— Открывай, Лариса. Почитай. Вспомни молодость.
Лариса дрожащими пальцами открыла папку. Достала пожелтевший лист. Пробежала глазами. Лицо её стало цвета побелки на потолке.
— Откуда... Откуда это у тебя? — прошептала она. — Это же... это же нельзя...
— Можно, — я налила себе кипятка. — Всё можно, Ларочка. Если ты думала, что я все эти годы была слепой и глухой глупец, ты ошиблась. Я знала про этот документ всегда. Я молчала ради Вити. Жалела его. Но сегодня вы перешли черту. Вы обокрали нас. Вы украли нашу старость. И теперь платить буду не я. И не Витя.
Лариса медленно опустилась на стул, комкая бумагу. Стасик смотрел на мать с недоумением.
— Мам? Чё там? Чё за бумага?
Лариса подняла на меня глаза, полные животного ужаса.
— Ты не сделаешь этого. Витя тебя убьёт.
— Витя мне ноги целовать будет, когда узнает правду, — усмехнулась я. — Ну что, начнем торги? Или мне сразу вызвать наряд?
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.