ГЛАВА 2
Приют Святой Терезы, 2011
Последний школьный спектакль. «Убить пересмешника». Эви играла южную девочку-сорванца, умную не по годам. Она не играла — она была ею. В зале сидели две дюжины детей из приюта, несколько монахинь и, что было редкостью, пара учителей из городской школы. Когда занавес закрылся, тишина стояла на секунду дольше, чем положено, а затем взорвалась аплодисментами. Не бурными, но искренними.
Сестра Агата ждала её за кулисами. В руках у неё был не цветок, а конверт.
— Твои результаты, — сказала она, протягивая его. — Стипендия. Университет штата. На факультет театрального искусства.
Эви взяла конверт дрожащими пальцами. Это был билет. Настоящий, не метафорический. Билет из мира воска для полов и тушёной капусты в мир... возможностей. Годы в приюте закалили её. Она научилась быть тихой мышьей, когда это было нужно, и вспышкой молнии на сцене, когда зажигался свет. Она научилась читать не только книги, но и людей — их настроения, их скрытые желания. Это тоже было выживанием.
— Спасибо, сестра, — выдохнула она.
— Не благодари меня. Благодари свой талант и своё упрямство, — в уголках строгих губ сестры Агаты дрогнуло подобие улыбки. — Помни, дитя: огонь можно использовать двумя способами. Можно сгореть. А можно — осветить путь. Выбирай второе.
Эви кивнула. Она выбрала. Ещё тогда, у окна, в семилетнем возрасте.
Но когда она пришла в свою бывшую комнату собирать тот самый полиэтиленовый пакет (теперь у неё был дешёвый чемодан на колёсиках, купленный на сэкономленные из стипендии на обеды деньги), её нашла сестра-экономка.
— Тебе звонили, Эвелин. Из больницы Святого Луки. Твоя мать... она хотела бы увидеть тебя перед отъездом.
Больница Святого Луки, палата для выздоравливающих.
Синди Морган сидела на кровати, глядя в окно. Она казалась меньше, чем в памяти Эви. Более хрупкой. Её когда-то яркие волосы были тусклыми, седыми у висков. На руках виднелись старые, бледные следы от уколов, но глаза... глаза были ясными. Трезвыми. В них была глубокая, измученная тина сожаления.
— Эви, — прошепелявила она, и голос её был скрипучим, неиспользуемым.
— Мама.
Эви остановилась у порога. Пропасть между ними была шириной в десять лет — десять лет наркотического забвения для одной и десять лет выживания в дисциплине для другой.
— Я слышала... ты уезжаешь. В колледж. — Синди пыталась улыбнуться, но получилось гримасой. — Моя умница. Я всегда знала.
«Где ты была, когда "знала"?» — кричало что-то внутри Эви. Но она промолчала. Каменная горошина внутри не позволяла ей разрыдаться или накричать.
— Да, — просто сказала Эви. — Уезжаю.
— В Калифорнию, далеко... — Синди отвернулась к окну. — Твой отец... он тоже хотел уехать. В Калифорнию. Мечтал. — Она замолчала. Потом добавила почти шёпотом: — Прости меня, малышка. Я... я просто сломалась. После того как он ушёл. Совсем сломалась.
Эви подошла ближе. Не для объятий. Просто чтобы быть рядом.
— Он обещал вернуться, — тихо сказала она, и это была не претензия, а констатация самого главного предательства её жизни.
— Обещания... — Синди покачала головой. — Они, как дым. Красивые, но ничего не весящие. Не жди обещаний, Эви. Жди действий. И... не становись как я. Пожалуйста.
Это была единственная просьба, которую та женщина, которая когда-то была её матерью, могла ей дать.
— Я не стану, — сказала Эви с такой железной уверенностью, что Синди наконец посмотрела на неё, и в её глазах мелькнул незнакомый отблеск — гордости, смешанной с болью.
Они посидели в молчании ещё несколько минут. Больше им было нечего сказать. История была написана, страницы перевёрнуты, некоторые — навсегда испачканы.
Уходя, Эви обернулась в дверях.
— Выздоравливай, мама.
Синди кивнула, и по её щеке скатилась единственная, чистая, трезвая слеза.