ПРОЛОГ
Лонг-Айленд, 1995
Дождь начинался с ленивых, тяжёлых капель, оставляющих тёмные пятна на пыльной ткани чемодана. Он был похож на старую собачью кожу — потёртый, с оторванным замком, перетянутый верёвкой. Четырёхлетняя Эви прижалась к этому чемодану щекой, чувствуя его шершавую поверхность. Пахло пылью, сигаретным дымом и чем-то чужим, дорожным.
Папа ходил от дома к машине и обратно, не глядя на неё. Его кожаные ботинки хлюпали по лужам, уже успевшим натечь на потрескавшемся асфальте их двора.
— Пап?
Он прошёл мимо, закидывая на заднее сиденье свёрнутое одеяло.
— Пап, куда?
— В командировку, крошка, — голос его был хриплым, будто он простудился, хотя погода была тёплой, душной. — Нужно заработать денег. Много денег. Тогда купим тебе тот домик для кукол, с розовыми ставнями, помнишь?
Она помнила. Он показывал картинку в магазине. Но сейчас ей не нужен был домик. Ей нужно было, чтобы он перестал ходить туда-сюда. Чтобы взял её на руки, как делал раньше, обнял так крепко, что пахнущий бензином и кожей свитер колол ей щёку.
Он захлопнул багажник. Звук был окончательным, как щелчок замка. Потом он, наконец, повернулся. Присел на корточки, и его большое, шершавое лицо оказалось на одном уровне с её.
— Ты же у нас большая девочка, да, Эви-Роуз? Самая большая. Поможешь маме? Приглядишь за всеми?
Она кивнула, сжимая в кулачках подол своего платья.
— Я вернусь, — сказал он. И провёл большим пальцем по её щеке, смахивая каплю дождя. Или слезу. — Обещаю. Быстрее, чем ты успеешь соскучиться.
Он поцеловал её в лоб. Его губы были сухими и холодными. Потом встал, открыл дверцу машины — старой, ржавой «Додж», которая кашляла при каждом запуске. Мотор заурчал, нервно, готовясь к побегу.
Эви стояла и смотрела, как машина отъезжает, медленно, чтобы не задеть мусорные баки. Она махнула рукой. Окно было закрыто, но она думала, что он видит. Машина свернула за угол и исчезла.
Дождь усилился. Он смыл следы шин на мокром асфальте. Но не смыл обещание, которое легло в основание её мира тонкой, хрупкой плёнкой. «Я вернусь».
Она ждала на том же месте, пока её намокшее платье не стало ледяным вторым кожухом. Пока мама, Синди, с растрёпанными волосами и огромными, испуганными глазами, не выбежала на крыльцо, не обхватила себя руками и не закричала, голосом, полным такой дыры, что в неё, казалось, мог бы провалиться весь этот серый день:
— ЭВЕЛИН! ИДИ ДОМОЙ!
Но дом уже был другим. Он стал местом, из которого уехал папа. И Эви, медленно бредя по лужам, впервые почувствовала, как что-то внутри неё затвердевает. Нечто маленькое, каменное и очень тихое. Зародыш выживания.