Я никогда не мог вообразить, до какой степени может доходить сила человеческого духа, та упрямая, почти слепая хватка, с которой душа цепляется за жизнь. Казалось бы, время пришло, пора смириться, принять неизбежное, чувствуя уже холодное дыхание костлявой гостьи за спиной. Но нет — он борется, до последнего вздоха, раз за разом оставляя старуху с косой с носом. Для этого нужно нечто большее, чем просто стальная воля. Меня зовут Иван, мне двадцать лет.
С малых лет во мне жила потребность заботиться — не только о птенцах, выпавших из гнезда, о бездомных кошках и собаках, но и о людях. Кто-то устраивает социальные эксперименты на камеру в погоне за хайпом, но я — не из таких. Для меня важнее всего внутреннее спокойствие, тихая уверенность, что день прошёл не напрасно. У меня сложился свой, простой и ясный девиз: «Помог кому-то — день удался. Не смог помочь — завтра помоги троим».
С этим я и живу. Я не ищу себе тёплого местечка где-то наверху, не гонюсь за славой. Меня переполняют непередаваемые чувства, когда я вижу искренние, живые эмоции в глазах тех, кому оплатил продукты в магазине, кого подстриг и одел, помог семье с ремонтом или просто с пропитанием. Для многих я просто чудак, «двинутый по фазе», который ночами работает грузчиком, днём учится, а в промежутках помогает всем, кому может.
Это стремление — нести хоть каплю тепла и улыбку — и привело меня на факультет социальной работы. Настало время практики, без неё никак. Помню, кто-то даже крикнул куратору: «Да вся жизнь Ивана — уже практика! Отправьте его домой!». Но правила есть правила. Отчётность перед министерством — превыше всего, хотя, конечно, для некоторых и взятки — превыше самого министерства. Для педагогов с их зарплатами это порой святое. Но не об этом сейчас. Нас распределяли, кого куда, стараясь, по возможности, подстроиться под обстоятельства студентов.
Те, кто жил в городе, получали под опеку какую-нибудь пенсионерку, кто-то ходил к сиротам, а кто-то, просто откупившись, укатывал к морю. Поскольку я сам сирота, меня сначала хотели отправить в интернат — провести беседу с ребятами, объяснить на своём примере смысл жизни и, как говорится, наставить на путь истинный. Но в списке распределения я увидел последнего, никому не нужного деда — ветерана войны. Во мне вспыхнуло острое, почти дикое желание помочь именно ему. К ребятам в интернате я всегда успею сходить, а этот старик, быть может, доживает свои последние дни. Ему помощь нужнее. Меня перевели в списках к ветерану. И тут же — первая неувязка. Дед жил не в городе, а в какой-то глуши, за восемьдесят километров от него.
«В любой ситуации нужно искать позитив», — успокаивал я себя недолго. Верно. Мне дали номер местного участкового, к которому я должен был обратиться сразу по приезде в село. Собрав самое необходимое на эти семь дней, я начал искать способ добраться туда быстро и дёшево. Так и сделал.
На трассе поймал попутку, которая довезла меня до того самого, как теперь понимаю, зловещего поворота. Тогда же это был просто ничем не примечательный съезд в село. Ещё минут сорок пешего хода — и я стоял на окраине деревни.
«Ё-моё, — подумал я, — ну и глухомань». От силы десяток домов, да и те стояли так, будто в них давно никто не жил. Позвонив участковому, я узнал, что он здесь не живёт, и мне пришлось ждать его около часа, пока он добирался до меня. Видимо, у него в подчинении было несколько сёл.
«Ну и собачья жизнь у него», — мелькнуло у меня в голове. Вижу — подъезжает молодой парень на «Ниве».
«Привет. Ты, я смотрю, Иван?»
— «Всё верно, тот самый».
— «Слава богу, что кого-то прислали. Я уж не знал, что с этим стариком делать. Машка, вот, только два дня выдержала — и сбежала от него. Да, была тут соцработница. Так вот, держи немного продуктов и небольшую инструкцию по уходу».
— «В смысле, по уходу? Что с ним не так? И зачем инструкция? Мы что, с ним не договоримся? И куда сбежала-то?»
— «Ой, говорят, теперь в больничке для душевнобольных лечится. Думаю, нет.
У вас с ним не получится договориться. Больше двух дней тут никто не задерживается. Хорошо хоть, журнал записей остался. Тебе будет интересно почитать. Может, что-то пригодится». Он протянул мне мешок, в котором было килограммов десять круп, какие-то консервы и пара батонов хлеба. «И это нам на неделю?» — «Нет, я через пару дней на объезде буду, заеду, привезу ещё». Он подбросил меня к дому и, будто очень торопясь, тут же умчался.
«Хм, мог бы и зайти со мной, — подумал я. — Мало ли, а вдруг он там уже… окочурился?» Да. Ветеран войны. Расходный материал. Ценили, когда нужно было, а что дальше — всем наплевать.
Передо мной стоял деревянный, почерневший от времени дом, окна которого почти полностью скрывал буйный бурьян. Двора не было видно вовсе. С горем пополам я нащупал калитку и стал пробираться сквозь эти живые джунгли. Моему изумлению не было предела. Как же односельчане допустили такое? В их селе живёт легенда, ветеран. И они, как скоты, бросили его в этих зарослях. Подойдя к двери, я впервые усомнился: а правильно ли я делаю? Со мной такого раньше не бывало. Я просто делал и помогал, а тут внутри поселилась явная, сосущая тревога.
Открыв журнал, я посмотрел на имя деда. Владимир Ефимович, 1925 года рождения. Жены нет, детей нет, родственников нет. Я постучал. «Владимир Ефимович, это Иван. Из соцзащиты. Пришёл вам помочь». В ответ — тишина. «Владимир Ефимович, я вхожу», — сказал я, хотя сам думал о том, что он, возможно, уже отошёл в мир иной. Живой бы хоть как-то отозвался.
Боже, как здесь мрачно и сыро. Да кто вообще может выжить в таких условиях? Атмосфера в доме была, как в сыром подвале: мрак, промозглая сырость, въедливый запах плесени. Я попытался нащупать выключатель, но в полутьме ничего не мог разглядеть. Хотя провода к дому, казалось, подведены. Включив фонарик на телефоне, я попытался осмотреться. Пыль. Невероятное количество пыли. Ощущение, будто дом стоял заброшенным лет десять, не меньше. Но тут из дальней комнаты донёсся какой-то стон, похожий на мычание. Мешок с продуктами и свой рюкзак я оставил в коридоре и с опаской стал пробираться на звук.
Дом был небольшой: всего четыре комнаты, кухня со странной планировкой (видимо, под санузел), коридор и две спальни. Дверь в одну из комнат была наглухо заколочена, а во второй, в полумраке, я с трудом разглядел сидящий силуэт, обращённый лицом к окну. Но что можно было разглядеть, если окно затянуто грязной мешковиной? Подойдя ближе, я увидел инвалидную коляску, а в ней — склонившегося набок деда Владимира.
Он издавал те самые нечленораздельные, тяжёлые звуки. Его лицо, частично парализованное, не контролировало слюну — она просто стекала на правое плечо, давно промокшее насквозь. И запах… Ужасный, тяжёлый запах, от которого меня прямо-таки выворачивало. Будь я чуть менее устойчив, наверное, сразу бы всё отдал. Но, к счастью, я уже имел дело с разным. Бездомные, с которыми я работал, порой пахли куда хуже.
«Владимир Ефимович, добрый день. Я Ваня. Я здесь, чтобы помочь вам». В ответ — лишь однообразное мычание. Ни одного осмысленного движения, ни одной дрогнувшей мышцы на его лице.
Во мне закипела ярость, слепая и всепоглощающая. Я готов был бить морды всем — местным властям, односельчанам, каждому, кто был причастен к жизни этого брошенного человека. Что тут делала та соцработница? Она вообще заходила сюда? А остальные, кто был до меня, — чем они занимались? Как можно было допустить такое? Человеку нужен уход, внимание, забота… а его просто оставили гнить в этом забытом богом и людьми месте.
Владимир Ефимович, наверное, и сам-то не может даже в уборную дойти... Но я — не они. Я вас не оставлю. Держитесь, пожалуйста. Сейчас я всё устрою.
Я резко отдернул занавеску — и из глубины комнаты донеслось странное, глухое бормотание деда. И тут же я понял, что совершил ошибку. Он провел в полной темноте Бог знает сколько времени. Я смущенно извинился и снова наполовину задернул окно, давая его глазам привыкнуть к яркому, болезненному свету.
Теперь я смог осмотреться. Нужно было найти уголок, где можно было бы поселиться на это время. Выключатель нашелся, лампочки на потолке висели целые, не перегоревшие. «Значит, свет у нас будет, — с наигранным оживлением произнес я вслух. — Уже какая-никакая цивилизация». В ответ — лишь сдавленное клокотание из горла старика. «Владимир Ефимович, родной, потерпите чуть-чуть. Сейчас всё будет».
У меня в голове роился целый список неотложных дел, которые нужно было успеть до заката. Во-первых, разобраться с электричеством. Во-вторых, обустроить себе место для ночлега. В-третьих, что-нибудь сготовить. И в-четвертых, самое главное — накормить, обмыть и переодеть деда. Не хочу показаться хвастуном, но руки у меня росли откуда надо — детство в интернате не прошло даром.
С электричеством проблем, к счастью, не возникло. Нужно было лишь методично проверить всё от самого начала. Причина оказалась банальной: в распределительной коробке, судя по всему, было короткое замыкание. На кухне я отыскал и изоленту, и пассатижи. Пять минут работы — и можно было проверять.
«Да будет свет!» — торжественно провозгласил я и, зажмурившись, щелкнул выключателем. Ура! Заработало. Свет в доме — это уже огромный шаг. Пока буду обживаться, нужно чем-то занять дедушку. Заглянув в его комнату, я увидел, что тот сдвинулся с места. «Ах ты, старый хитрец!» — мелькнуло у меня. Значит, не полностью парализован, может двигаться. Это облегчало дело.
Он был повернут в сторону старого шкафа и что-то настойчиво, но бессвязно мычал, пытаясь, видимо, мне что-то объяснить. Включив всю свою сообразительность, я стал подходить ближе к шкафу, задавая деду наводящие вопросы. Получилась игра в «холодно-горячо». Наконец я распахнул дверцу — и увидел там допотопный телевизор. Ага, теперь всё ясно. Владимир Ефимович соскучился по «ящику». Непонятно, сколько времени он просидел в этой темноте, как в пещере.
«Дедуля, я понял вас. Сейчас всё уладим», — успокоил я его. Как я и предполагал, сигнала не было. «А чего ты, Ваня, хотел? Чтобы всё было просто? — мысленно подстегнул я себя. — Давай-ка лезь на чердак, смотри, что с антенной». Но настроение моё было уже приподнятым. Дела понемногу налаживались. Антенна, как я и думал, совсем рассохлась и развалилась.
«Дед, тут от антенны одни воспоминания, — крикнул я ему с чердака. — Буду что-то придумывать!» Не знаю зачем, но я продолжал разговаривать с Владимиром Ефимовичем вслух. Мне казалось, он не против. Найдя подходящую палку и кусок проволоки, я соорудил некое подобие антенны и водрузил её повыше. Отлично. Теперь должен ловиться хоть какой-то сигнал. Войдя в дом, я услышал мерное шипение и бубнение телевизора. Работает!
Следующий пункт — ужин. Но кухня представляла собой царство хаоса. Без музыки тут было не справиться. Я нашел всё необходимое, чтобы сварить нам простой суп. Готовить я был мастак — из чего угодно мог сделать что-то съедобное. Дед уставился в мерцающий экран. Для меня это был «зомбоящик», но для него — окно в другой мир, куда лучше, чем созерцание зашторенного окна.
В доме потихоньку начинал появляться какой-то намёк на уют. Я накормил и умыл деда. По его тихому, уже более спокойному мычанию было ясно, что он благодарен. Затем я приступил к поискам места для себя. Единственным вариантом оказалась заколоченная комната. Приложив немного усилий, я проник внутрь. Включив свет, я увидел детскую спальню. Под толстым слоем пыли угадывались очертания игрушек.
Но что за детская? В документах указано, что детей не было. Это была загадка. Я начал убираться. Игрушки были какие-то старые, не покупные. Чувствовалось, что каждая сделана вручную. Так и есть: деревянные лошадки, собачки, котики, что-то связанное, напоминающее то ли медведя, то ли зайца. Я ничего не стал трогать, лишь осторожно стер пыль и кое-что расставил по местам. Детский альбом... Но кто эти люди? Взрослый мужчина, не похожий на деда Володю. Может, сын? Нет... А этот светловолосый мальчик с голубыми, наверное, глазами? Это явно его комната.
Сделав вечерний обход, я собрался на боковую. День выдался нелегким. Я попытался уложить деда спать и выключить телевизор, но его возмущенное, гневное мычание ясно дало понять — не стоит. Ну и ладно, пусть смотрит, а я пошел спать. Завтра предстоит генеральная уборка и война с сорняками во дворе. Под грузом этих мыслей я постепенно погрузился в тяжелый, глубокий сон.
Проснулся я от того, что продрог. В комнате было холодно, как в погребе, пар вырывался изо рта. Накинув на себя ещё что-то, я закутался в одеяло.
— Поиграй со мной.
Черт возьми! Что это? Кто здесь? Мне снится? Я попытался проснуться, ущипнул себя за щеку — больно. Значит, не сплю. В комнате явно кто-то есть.
— Кто здесь? — прошептал я.
В ответ — тихий, звонкий смешок и снова это леденящее душу: «Поиграй со мной». Через пару минут всё стихло. Я сидел на кровати, забившись в угол, как испуганный котенок. Мозг лихорадочно искал объяснения: может, это бредит дед? Говорят, во сне слух обостряется. Я прислушался, но из его комнаты доносилось лишь едва слышное посапывание. Вывод был один: я здесь не один.
Так я и просидел, не смыкая глаз, до самого рассвета, пока первые робкие лучи не начали пробиваться сквозь стекло. Набравшись смелости, я вышел. В комнате деда телевизор по-прежнему бубнил, а сам старик выглядел получше: голова уже не безвольно лежала на боку, и слюна не стекала непрерывной нитью на плечо. Это не могло не радовать.
«Доброе утро, дедуля!» — позвал я.
В ответ — привычное, но уже не такое тревожное мычание. «У меня сегодня грандиозные планы. Сделаем тут генеральную, а потом, если силы останутся, займемся двором».
Для уборки я нашел пару тряпок. Не хватало только хлорки, ведер и хорошей щетки. Я решил позвонить участковому, спросить, есть ли поблизости магазин. Его ответ ошеломил меня. Во-первых, он спросил, не сбежал ли я. С чего бы? Столько ещё дел! А во-вторых, оказалось, что вокруг — ни души. Вообще. Дед жил здесь один-одинешенек уже лет десять, все разъехались. «Вот это я попал», — подумал я с горечью. Я попросил участкового, когда он будет проезжать, привезти самое необходимое для уборки. Он пообещал заехать через пару дней.
Но ждать я не стал. Устроим-ка мы тут пенную вечеринку! Так мы в интернате называли уборку, когда терли кусок мыла в ведро с водой, чтобы получить гору пены, и отмывали всё до блеска. Я так и сделал. Через пару часов дом сиял, как новенький. Я был доволен собой. Так незаметно и прошел еще один день. Я свалился без сил и отключился.
И снова этот сон... Или не сон? «Кто здесь? Есть тут кто?»
Из темного угла комнаты вышел мальчик. Тот самый мальчик с фотографий. Я не ошибся. Глаза его были голубые, как весеннее небо, а волосы — очень светлые.
В руках он сжимал старый мяч и настойчиво повторял: «Поиграй со мной. Поиграй со мной».
С его появлением в комнате воздух становился ледяным, пронизывающим до костей. Порой мне казалось, что на коже выступает тончайший иней. Расспросить его ни о чём больше не получалось. Он лишь твердил одно и то же, тихо и настойчиво: «Поиграй со мной». Вновь наступал рассвет, и с первыми лучами солнца мальчик таял, словно туман. На сей раз я встретил его, наверное, уже не с тем всепоглощающим ужасом, что в первую ночь.
Но потрясение всё ещё жило во мне. Я изо всех сил старался убедить себя, что это стресс, игра воображения, просто глупые сны — что угодно. Однако в глубине души я отчётливо понимал: я видел. Я слышал. Выйдя из комнаты к деду, я едва перевёл дух. Он по-прежнему сидел у печи, но теперь в одной руке держал тарелку, а другой проворно орудовал ложкой, уплетая мой суп.
«О, Владимир Ефимович, да вам, я смотрю, уже куда лучше. Хорошо, что идёте на поправку». Сегодня я планировал объявить войну сорнякам в огороде, но задача оказалась неподъёмной. Буквально через полчаса меня одолела страшная усталость. Со мной такого никогда не бывало — чтобы силы иссякли, едва начав. Я едва держался на ногах. Кое-как промучившись до вечера, я вырубился без сил.
И снова он. Снова этот мальчик с неземными голубыми глазами, и снова его тихая просьба: поиграть. Так прошла наша третья ночь. Я уже играл с ним, разговаривал, как с приятелем. Я начинал думать, что и вправду схожу с ума. Кому бы я мог рассказать, что ночами играю с мальчиком-призраком, или кем бы он ни был? Наступил новый день. Я не выспался.
Мысли путались, сознание металось, как птица в клетке. Скорее всего, от недосыпа. Но дед мой, напротив, становился всё бодрее и крепче. Сегодня он уже начал передвигаться по комнате почти самостоятельно, хотя говорить так и не стал. Я ждал участкового, но он так и не приехал. Телефон молчал. И вот опустилась очередная ночь.
Едва успев сомкнуть веки, я тут же проснулся. Я ждал зловещего шёпота «Поиграй со мной», но в эту ночь его не было. Просидев в тяжёлом полусне, я так и не поиграл. С первыми лучами солнца я погрузился в глубокий, мёртвый сон. «Ваня. Вань, вставай, тебе пора». С великим трудом я открыл один глаз, затем второй. Передо мной стоял дед. «Владимир Ефимович, это вы?» — «Да, Ваня, это я. Тебе пора собираться. Ещё одной ночи… Я боюсь, ты не выдержишь».
«Вы о чём? Мне ещё как минимум три дня здесь быть нужно». — «Нет, Иван. Ты славный, добрый малый, но я не хочу, чтобы ты пострадал. Тебе нужно уезжать». С лицом, застывшим в немом шоке, я начал собирать свои вещи. Я был безмерно рад за деда, что он так чудесно поправился. Но почему же он настаивает на моём отъезде?
Дед Владимир бодро расхаживал по дому, напевая под нос какую-то мелодию и что-то устраивая. Учитывая, что ему, наверное, уже далеко за девяносто, он выглядел удивительно крепким стариком. «Иван, я позвонил в отделение. За тобой скоро приедут. Участковый, что тебя привёз, в больнице — угодил в передрягу с какими-то пьяницами».
«Владимир Ефимович, почему вы меня отправляете? Я хочу остаться. Мне столько ещё нужно сделать». — «Иван, ты очень хороший человек и сделал для меня больше, чем можешь себе представить. Когда я был на войне, меня тяжело ранило. Очнулся я в какой-то деревенской избе. Надо мной склонилась старушка, бормотавшая что-то, похожее на молитвы. Я так и не разобрал ни слова. Но скажу одно: рана, которая, казалось, разворотила мне полбрюха, затянулась за каких-то пару дней».
«Оправляясь, я благодарил бабку Софью за это чудо. Но она сказала мне страшные слова. „Теперь у тебя, Владимир, есть дар. Хотя назвать его даром трудно… Скорее, проклятие. Но оно даровало тебе жизнь, иначе я не смогла“. Если он тебе не нужен — оставь и пользуйся лишь мудростью. Если захочешь от него избавиться — сожги свои детские фотографии. Я не понимал её, пока не стал замечать странности, происходящие со мной и вокруг».
«Стоило мне заболеть или ослабеть, как все вокруг начинали говорить о мальчике, который просит с ним поиграть. По их описаниям я понял: это был я. Я — тот самый белоголовый мальчик с синими глазами, что приходил к тебе по ночам. Вот почему опустело всё село. Этот мальчик побывал у каждого. Я ничего не мог с этим поделать. Не мог его контролировать. Мой удел — самоизоляция. Как ты, наверное, понял, мальчик питается твоей силой, передавая её мне. Если бы не ты, я бы до сих пор сидел у окна, пуская слюни. Но всему есть мера. Он мог иссушить тебя полностью. Спасибо тебе огромное, Иван. Тебя уже ждут. Пора».
Так завершилась моя трёхдневная практика, отмеченная в рекомендациях Владимира Ефимовича высшим баллом. Вы думаете, на этом всё кончилось? Нет. Раз в месяц я приезжаю к деду — не просто так, а помочь. Всем знакомым, жаждущим испытать подлинный ужас и соприкоснуться с иным, я рассказываю о мальчике, что приходит ночью поиграть. Никто не верит. Пока не встретится с ним лицом к лицу. Они получают новые ощущения, выброс адреналина. А дед — ещё немного заряда для жизни.
#таёжныеистории #ветеран #заброшеннаядеревня #деревня #практикавсоцзащите #лес #истории #рассказы #животные