Лошадиная повозка медленно волочилась по ухабам проселочной дороги; в чистом, без единого облачка небе, пел звонкоголосый жаворонок. День обещался быть жарким и долгим и с раннего утра воздух наполнялся разными видами насекомых: от надоедливо кружащей хороводы мошкары, до кусающихся, пронырливых слепней.
Спускаясь к подножью вершинки, приходится руками придерживать напирающие ветви ольхи и ивы, которые разрослись уже на пол дороги. Чавкающая под колесами грязь не напрягала, а, скорее всего, успокаивала своей монотонностью. Колеса скользят мягче, дорога не пылит, сидишь себе как в лодке и как будто плывешь. Гораздо противнее ехать по сухой набитой дороге. Прилипшая на колеса грязь при ускорении отрывается, разлетаясь в разные стороны и начинает трясти, как на стиральной доске, изматывая не только тело, но и душу.
Да, и в самом деле, душа одного путника была близка к исходу из бренного тела. Пузан, так за глаза, называли битого, лежал навзничь, словно распятый на телеге и тяжело дышал. Лицо его распухло, превратилось в кровавое месиво и кровоточило, привлекая рой насекомых. Утенок, причастный к этому мордобою, теперь вез брата к фельдшеру. Он нервно курил, помахивая над головой вожжами, не столько стараясь понукать лошадь, как отогнать настырных слепней. Иногда поворачивался чтобы смахнуть насекомых с лица брата, которые перелетали на круп лошади и скоро возвращались обратно.
— Будешь? — не поворачиваясь, показал он окурок брату, тот утвердительно промычал. Тогда Утёнок, отпустил вожжи прижимая их локтем к ногам и левой рукой поймал его за нижнюю губу, оттопырив её, вставил в рот дымящийся окурок. Пузан жадно затянулся и не справившись с дымом, закашлялся.
Приехали в село. Фельдшер причмокивая, долго осматривая жертву. Он вырезал засохшие в крови волосы у ран, удаляя кусочки стёкла и занозы, а затем обильно смазывал йодом и зеленкой. Пузан морщился, но терпел.
— Это кто же его так приложил? — спросил фельдшер, украдкой поглядывая на сбитые костяшки пальцев на руках Утенка. Ему не верилось, что этот тщедушный паренек, был способен на такое.
—Бык! — ответил тот утвердительно.
— Бык? Хорошо, так и запишем!
Трезвые они мало чем отличались от своих сверстников, были общительными, но имели странную привычку, если один замечал своего брата в толпе знакомых, то проезжал на велосипеде не останавливаясь, тоже делал и другой в подобном случае.
Они были двойняшками, абсолютно противоположные друг другу во всём. Пузан был среднего роста, широкоплечий, здоровьишком его Бог не обидел, мордастый с крупными чертами лица, довольно смуглый, больше похожий на свою мать. А вот Утенок копия отца: худой как велосипед, с большим лягушачьим ртом, слегка шепелявил, но это никак не сдерживало его от болтливости.
Наверное, Утёнком его не просто так назвали, выдавала походка. Он переваливался с ноги на ногу, не стоял ровно. Это вызвано слабостью мышц и, скорее всего, это связано с болезнью. Всё детство он провел в больницах, но из-за своей скрытности умалчивал про это, не считал нужным рассказывать.
Чужая душа— потемки, эта пословица про него. Наверное, он страдал комплексом неполноценности из-за Пузана и это тянулось из раннего детства. Ни для кого не было тайной, что они были ворами. Награбленное умело скрывали и не кичились ворованным добром, так и кажется, что они где-то, до определенного времени, зарыли клад и поклялись его не трогать. Как будто проживали одновременно две жизни: одну воровскую, эпическую, и другую обычную, алкоголическую. Сами воры о своих делах не рассказывают, взгляд у них острый пытливый, стараются не воровать в своей округе, но если фартит, то и мать родную ограбят. Воровские шайки— это скорее плод воображения непосвященных. Вор, скорее всего, одиночка, он хорошо знает себе подобных, помнит про себя, чем может это обернуться. Близнецы могут быть исключением, их неизбежно тянет друг к другу, но в нашем случае, смотря на это, такое не скажешь.
На фоне своего брата Утенок был осторожнее и хитрее и могло показаться, что и по жизни он бесшумно прокрадется на цыпочках, ни в чем плохом не замеченный. Пузану же, с его прямотой и бесшабашностью была одна дорога в тюрьму, а получилось, наоборот. Утенок схлопотал четыре года за воровство, а Пузан вышел сухим из воды— вот и строй после этого гипотезы.
После тюрьмы Утёнок изменился, одичал. Трезвый, он ходил по комнате из угла в угол, как маятник— раздражал, а если напьется, то открыто нарывался на скандал, выводя Пузана из равновесия. Пузан хватал его за шкирку и швырял в противоположную стену, думая, что успокоил и опять садился за стол.
Не успев обернуться на шаги, как табуретка в дребезги разлеталась от удара по его голове. Пузан надеялся на свои кулаки, стараясь прижать Утенка к стене и набить ему морду. Утёнок бил всем, что ему подвернется под руку: табуретка или лавка всё шло в дело, всё летело в голову Пузана. Пузан надеялся на свою силу, но скоро начинал понимать, что его башка не резиновая. Он метался по дому, словно раненный зверь крушил мебель, бил окна, но надеялся, что Утенок уймется, но не тут- то было. Его могло остановить только неподвижность распростертого на полу тела. Драки были частыми и настолько буйными, и злыми, словно сам бес их стравливал— никто не вмешивался в их разборки, никто не хотел на это смотреть. Даже мать быстро хватала корзинку и уходила, с глаз долой, скрывалась, пока они не угомонятся…
А уже утром работа кипела вовсю: стеклили рамы, правили наличники. Заброшенный клуб был для них вроде бесплатного хозяйственного магазина, всё что надо находили там. Сами братья ни перед кем не оправдывались, да их никто и не спрашивал, а вот матери приходилось как бы оправдываться перед бабьим миром. Она привычно всё валила на Пузана, рассказывая:
— Мутит, всем этим, этот. А с другим жить можно: и воды принесет, и полы помоет, и стирать, и приготовить умеет, не то, что этот, черт копченый. Пузану не нравилось, что мать во всем винит одного его, хотя в пострадавших оказывался всегда он.
Под родной кров явился третий сын, старший брат в семье. Его выпустили из тюрьмы, по инвалидности, сразу появилось предчувствие, что не ужиться им всем в одной берлоге. И поэтому никто не удивился, когда однажды утром деревня проснулась с новостью, что Пузана убили. Это не было шоком, это было предсказуемо.
Мать, по привычке, ушла за грибами. До приезда милиции Утёнок отмыл от крови полы и стены, переодел и уложил труп брата на лавку, головой к образам. Он так же помог старшему брату опохмелиться, усадив его за стол перед окошком, присел и сам и приготовились ждать милицию.
Этот случай, именуемый в простонародье «бытовухой» был весь на виду. Следователю был предъявлен свежий обмытый труп с ножевыми ранами, несовместимыми с жизнью, и контрольным ударом молотком по голове, для надежности. Убийцу не нужно было искать, он тоже оказался на месте пьяный, что-то невнятно бормочущий. Тот факт, что он был парализован, легко перекрывался висящей на нем статье об убийстве жены, а это многое перевесит. Так, что всё сошлось и не нужно было дополнительного следствия.
Труп оставили дома на лавке, убийцу подняли в кузов машины и отправили обратно в тюрьму— каждому своё, народ безмолвствовал. Только вдруг на похоронах, один умник из числа бывших собутыльников Пузана выкрикнул то, в чем никто не сомневался:
—Этот, зарезал Пузана! — ленинским жестом указал он пригвоздив оцепеневшего Утенка к стене.
Ошибалась мать, когда утверждала: что с этим жить можно. Он ходил как неприкаянный, не признавшийся в вине, словно искал своего места и не находил. Своё уныние он старался залить вином, напиваясь до бесчувственного состояния. Часто бегал на кладбище и поползли слухи, что его видели спящим рядом с могилой брата. Когда, очнувшись на кладбище, сознание к нему возвращалось, он начинал прибираться возле могилы брата, словно за этим сюда и пришел. Он проявлял столько внимания месту упокоения брата, прилагая столько неподдельной любви и заботы, сколько не потратил на него за всю их совместную жизнь.
Скоро он остался один, мать забрали к себе его сестры. Сначала он обрадовался, почуяв свободу, что наконец- то избавился от укоряющих глаз матери, прожигающих его, словно раскаленными углями, но сразу пришла ночь, кишащая бесовской нечистью. Он не мог заснуть, боясь закрыть глаза, ему мерещились разные шорохи и тяжелые стоны. Он оставлял не выключенным свет и запирался на все засовы и только под утро ему удавалось забыться коротким сном, но день быстро проходил и начиналась долгая ночь. Сколько будет таких ночей?