Сестра мужа влетела в дом как ураган, ещё с порога крикнув, чтобы я убирала свои шмотки из большой комнаты — мол, ей с матерью нужно пространство для отдыха. Я стояла на кухне с половником в руке, от которого капал борщ, и не сразу поняла, что происходит.
— Прости, что? — переспросила я, опуская половник обратно в кастрюлю.
— Я говорю, освобождай спальню, — Лариса скинула сумку прямо на диван. — Мы с мамой на две недели приехали. Тебе хватит маленькой комнаты, ты тут вообще только по выходным.
Запахло её резким парфюмом, перебивающим аромат свёклы и лука. В горле пересохло. Я посмотрела на мужа — Витя стоял в дверях, изучал носки своих кроссовок.
— Вить, ты что-то хотел сказать? — спросила я ровно.
Он пожал плечами:
— Ну, мама действительно хотела на дачу. Отдохнуть. Ты же не против?
Вот это и было больнее всего — не крики Ларисы, не её наглость, а это жалкое «ты же не против» от собственного мужа.
— Витя, — я вытерла руки о полотенце, чувствуя, как внутри всё холодеет, — твоя мама и сестра, конечно, могут приехать. Но почему я должна освобождать спальню?
— Потому что мы старшие, — Лариса уже рылась в холодильнике. — И вообще, это семейная дача, тут все равны. Вот только комнаты не равны, так что будь добра.
Я промолчала. Села за стол, налила себе воды. Руки дрожали, и я крепко сжала стакан, чтобы никто не заметил.
Через час приехала свекровь. Тамара Ивановна прошла по участку как генерал по плацу — оценивающе, с недовольным прищуром. Остановилась у грядок:
— Огурцы плохо политы. И клубнику надо было ещё в июне прорядить.
Я полола эту клубнику в мае, на коленях, до волдырей на ладонях. Витя в тот день лежал на диване, смотрел футбол.
— Учту, — сказала я.
— И вообще, — свекровь присела на веранде, обмахиваясь платком, — ты могла бы лучше заботиться о доме. Вон пыль на перилах. А дача — она для всей семьи, понимаешь? Надо, чтобы всем было комфортно.
Я стояла и смотрела на неё. На Ларису, которая уже успела занять шезлонг под яблоней. На Витю, который возился с мангалом и делал вид, что разговор его не касается.
— Понимаю, — ответила я тихо.
Вечером, когда стемнело и на веранде остались только звуки сверчков да треск углей в мангале, я поднялась на второй этаж. Открыла старый шкаф, достала папку. Синяя обложка, внутри документы — такие обычные, но такие важные.
Спустилась обратно. Все сидели за столом, Лариса громко рассказывала что-то про свой отпуск в Турции, свекровь кивала, Витя жевал шашлык.
— Можно минуту внимания? — сказала я, кладя папку на стол.
Лариса замолчала на полуслове. Все посмотрели на меня.
— Что это? — спросила свекровь.
— Документы на дачу, — я открыла папку, показала первую страницу. — Договор купли-продажи. Видите дату? Две тысячи пятнадцатый год. Март. Мы с Витей поженились в июне.
Повисла тишина. Даже сверчки как будто замолчали.
— Дача куплена на мои деньги, — продолжила я спокойно. — На наследство от бабушки. Оформлена на моё имя. Это не семейная собственность. Это моя личная недвижимость, приобретённая до брака.
Витя побледнел. Лариса открыла рот, но ничего не сказала.
— Я никогда не возражала, когда вы приезжали, — я перевернула ещё страницу, показывая свидетельство о праве собственности. — Принимала, кормила, убирала после вас. Но сегодня я услышала слово "освободи" в отношении моей спальни в моём доме.
Свекровь хотела что-то возразить, но я подняла руку:
— Тамара Ивановна, вы можете остаться. В гостевой комнате, как гость. Лариса, ты тоже можешь остаться, в той же гостевой. Но если я ещё раз услышу требования или недовольство тем, как я веду хозяйство в собственном доме, — я просто попрошу вас уехать.
Я собрала документы обратно, захлопнула папку. В груди колотилось сердце, но голос звучал твёрдо.
— Витя, — обернулась я к мужу, — нам нужно серьёзно поговорить. Завтра.
Он кивнул, не поднимая глаз.
Ночью я лежала в своей спальне — в большой, с окнами на сад — и слушала, как внизу шепчутся свекровь с дочерью. Различить слова не могла, но интонации были красноречивыми: обида, возмущение, растерянность.
Утром за завтраком Лариса демонстративно молчала. Тамара Ивановна сказала, что они, пожалуй, уедут сегодня же — дела накопились, и вообще погода портится. Витя кивнул и пробормотал что-то про работу.
Когда все разъехались, в доме стало тихо. Пахло липой и свежескошенной травой. Я сидела на веранде с чаем, смотрела на грядки, которые сама посадила, на забор, который сама красила, на яблони, под которыми сама собирала падалицу.
Витя вышел на крыльцо, сел рядом.
— Прости, — сказал он. — Я не подумал. Не защитил тебя.
— Не подумал, — согласилась я. — И это проблема.
— Что теперь? — спросил он тихо.
Я допила чай и посмотрела на него — на этого мужчину, с которым прожила семь лет.
— Теперь ты решаешь, что важнее: семья, которую мы с тобой создали, или необходимость угождать матери и сестре. Потому что я больше не буду этого делать.
— Я выбираю тебя, — сказал он. — Я просто... я просто всегда боялся их расстроить.
— А меня расстроить не боялся?
Он молчал. И в этом молчании был ответ.
— Если ты действительно выбираешь меня, — я встала, — то начни с телефонного звонка матери. Объясни, что вёл себя неправильно. Что дача — моя. И что дальше мы будем выстраивать границы. Вместе.
Витя кивнул, достал телефон. Я вернулась в дом, не дожидаясь его разговора. Звук моих шагов по деревянному полу был чётким и уверенным.
Через неделю свекровь прислала короткое сообщение: «Извини, если что не так. Не подумала». Холодное и формальное, но это было что-то.
Лариса не писала вообще. Зато в семейном чате появился пост от их двоюродной сестры — мол, некоторые совсем забыли, что такое семейные ценности и уважение к старшим. Я вышла из чата.
Витина тётя позвонила отчитывать — как я смею указывать свекрови, мол, настроила мужа против родной матери. А вот его дядя, наоборот, написал: «Правильно. Нечего на чужую шею садиться».
Мы с Витей остались на даче ещё на месяц. Он впервые за годы брака полол грядки, чинил забор, красил веранду. По вечерам сидели вдвоём, пили чай, говорили о том, чего раньше боялись обсуждать.
Однажды он спросил:
— А ты действительно бы выгнала их?
— Да, — ответила я честно. — Потому что это мой дом. И я устала быть гостем в собственной жизни.
Он взял меня за руку. Его ладонь была тёплой и шершавой от работы.
— Я рад, что ты показала эти документы, — сказал Витя тихо. — Правда. Я сам не смог бы. А ты смогла.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время — легко, без напряжения.
В сентябре свекровь приехала снова. Позвонила заранее, спросила разрешения. Привезла пирожки и вела себя осторожно, словно на минном поле. Не придиралась к пыли, не комментировала грядки, не требовала лучшую комнату.
Лариса больше не появлялась. Обиделась всерьёз, как позже рассказала их общая подруга — говорила всем, что меня испортили деньги и собственность, что я разрушила семейную гармонию.
А знаете, что самое интересное? Я поняла, что не чувствую вины. Только облегчение. Как будто сбросила со спины мешок с камнями, который тащила годами, даже не замечая тяжести.
Дача осталась моя. Жизнь — тоже.
Представляете, чем закончилась история? Тамара Ивановна теперь звонит перед приездом и спрашивает, не помешает ли она. Лариса завела блог, где жалуется на неблагодарных невесток — подписчики в комментариях её не поддержали. Витина тётя рассказывает всем, что я «возомнила из себя хозяйку», хотя по документам я ею и являюсь. Зато его отец как-то приехал сам, молча помог с теплицей и уезжая сказал: «Молодец. Надо было раньше». А двоюродный брат признался, что тоже устал от семейных поборов и теперь набирается смелости поставить границы.