— Ты что, совсем того?! — Лариса стояла посреди комнаты, держа в руках старый альбом. — Это же мои фотографии! Мои!
Виктор даже не поднял взгляд от телефона.
— Ну и что? Место нужно было освободить. Я коробку с инструментами поставил.
— Место?! — голос Ларисы задрожал, но не от слез, а от ярости. — Ты выбросил альбом с фотографиями моей мамы ради своих гаечных ключей?!
— Да не выбросил я! — Виктор наконец оторвался от экрана. — Спустил в подвал. Там сухо, ничего не случится.
Лариса медленно подошла к окну. За стеклом серел ноябрьский вечер, ветер гнал по двору пожухлые листья. Руки сами сжались в кулаки.
— Знаешь что, милый? — она развернулась, и Виктор невольно отшатнулся от её взгляда. — Мне тоже срочно понадобилось место. Очень срочно.
— Лар, ты чего?
Не отвечая, она прошла в спальню. Распахнула шкаф. Его рубашки, свитера, джинсы — всё это вдруг показалось ей невероятно лишним в её жизни.
— Лариса, ты что делаешь?! — Виктор выскочил в коридор.
— Освобождаю место, — спокойно ответила она, выдергивая первую рубашку с вешалки. — Как ты. Только я буду более радикальной.
Она распахнула балконную дверь. Холодный ветер ворвался в квартиру, растрепав её волосы. Рубашка взмыла в воздух и полетела вниз, к мусорным бакам.
— Ты что творишь?! — Виктор кинулся к ней, но Лариса была быстрее.
Следом полетел свитер. Потом ещё один. Джинсы растянулись в воздухе, как флаг.
— Остановись! — заорал Виктор.
— А ты остановился, когда выкидывал мои воспоминания?! — Лариса схватила его любимую куртку, ту самую, кожаную, которую он носил уже лет пять.
— Не смей! Это же...
Куртка описала в воздухе красивую дугу и шлёпнулась прямо в лужу возле подъезда.
— Ты сошла с ума! — Виктор метнулся к балкону, но Лариса преградила ему путь.
— Сошла? Может быть. А может, просто прозрела, — она уже держала в руках его ботинки. — Помнишь, как три года назад ты "освободил место" под мою швейную машинку? Выбросил в гараж, сказал, что "всё равно не пользуешься".
— Так ты действительно не...
— Не пользовалась, потому что она была в гараже! — Лариса швырнула один ботинок. — А я хотела шить Настеньке платье на выпускной. Своими руками. Помнишь, как она плакала, когда увидела магазинное?
Виктор замер. Лицо его побелело.
— Я... я не знал...
— Конечно, не знал, — второй ботинок полетел следом. — Ты вообще ничего не знаешь. Ты не знал, что в том альбоме были последние фотографии мамы перед больницей. Ты не знал, что я каждый вечер их пересматривала, когда тебя не было дома.
— Лар, прости...
— Двадцать два года, Витя, — она вытерла глаза тыльной стороны ладони. — Двадцать два года я подстраивалась. Под твои инструменты, под твою рыбалку, под твоих друзей в гараже. А ты даже не спросил, прежде чем трогать мои вещи.
Виктор опустился на диван. Впервые за много лет он выглядел растерянным по-настоящему.
— Что мне теперь делать?
Лариса посмотрела на балкон, потом на него.
— Не знаю, Витя. Честно — не знаю.
— Мам! — в дверь влетела Настя, их двадцатилетняя дочь. — Там внизу... это что, папины вещи?!
— Твоя мать с ума сошла, — буркнул Виктор.
— Нет, пап, — Настя бросила сумку на пол. — Это ты, похоже, с ума сошёл. Бабушкин альбом в подвал спустил? Серьёзно?!
— Ты знала?! — Лариса вскочила.
— Мама, я вчера хотела посмотреть те фотографии, где мы с бабулей на даче... Искала везде. Папа сказал, что "разобрал балкон".
Виктор попытался что-то сказать, но Настя его перебила:
— Знаешь, что меня больше всего бесит? Что ты даже не понимаешь, что натворил! Для тебя это просто старый альбом, да? А для мамы это...
— Я понял уже! — рявкнул Виктор. — Понял, блин!
— Нет, не понял, — Лариса устало опустилась на стул. — Если бы понял, то не орал бы сейчас. Ты бы просто... пошёл и принёс его обратно.
В комнате повисла тишина. Виктор посмотрел на дочь, потом на жену. Настя скрестила руки на груди — точно как Лариса, когда была не согласна.
— Хорошо, — он поднялся. — Схожу. Прямо сейчас.
— И вещи свои собери, раз уж спускаешься, — добавила Лариса. — А то соседи растащат.
Виктор кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка.
— Мам, — Настя села рядом, — ты серьёзно?
— Не знаю, доченька, — Лариса положила голову дочери на плечо. — Устала я. Очень устала.
Виктор вернулся через полчаса. Мокрый, с грязными руками, но с альбомом в руках. Ещё он тащил два пакета с одеждой.
— Вот, — он протянул альбом Ларисе. — Извини. Правда извини.
Лариса взяла альбом, провела пальцами по обложке. Открыла. Фотографии были целы.
— А знаешь, что я там внизу увидел? — Виктор стянул мокрую куртку. — Семёнова из пятого подъезда. Стоит, твои рубашки собирает в пакет.
— И что?
— Говорит: "Виктор Петрович, вы бы хоть постирали перед тем как выбрасывать. Я бы сыну отдала". Я стою, думаю — вот же, люди чужие мои вещи подбирают, а я... я самое дорогое у жены в подвал спустил.
Настя выглянула из кухни с чашкой чая.
— Пап, а в подвале что было ещё?
Виктор виновато посмотрел на Ларису.
— Помнишь сервиз твой, свадебный?
— Который бабушка дарила?! — голос Ларисы дрогнул. — Витя, ты же обещал, что он в серванте!
— Он... он места много занимал. Я его аккуратно упаковал, честно! В коробку, в газеты...
Лариса закрыла лицо руками. Плечи её задрожали, и Виктор подумал, что она плачет. Но она смеялась. Смеялась сквозь слёзы, истерически, страшно.
— Двадцать два года! — она подняла на него глаза. — Двадцать два года я терплю это! Ты знаешь, сколько раз я хотела уйти? Сколько раз собирала вещи?!
— Мама...
— Нет, Настюш, пусть он услышит, — Лариса встала. — Я любила тебя, Витя. Любила так сильно, что прощала всё. Твои рыбалки по выходным, когда я с маленьким ребёнком сидела. Твоих друзей, которые до трёх ночи в гараже водку жрали. Твою маму, которая называла меня "неумёхой". Я молчала. Потому что думала — он меня любит, он просто не понимает.
— Я люблю! — Виктор шагнул к ней.
— Нет, — она отступила. — Ты любишь свой гараж, свои инструменты, свой покой. А я... я просто была удобной.
Виктор опустился на колени.
— Лар, скажи, что мне сделать. Всё что угодно. Только не уходи.
Лариса смотрела на мужа долго. Потом перевела взгляд на дочь, на альбом в руках, на балкон.
— Знаешь, что ты сделаешь? — она села напротив него. — Завтра ты пойдёшь в подвал и принесёшь сервиз. Весь. Каждую чашку, каждое блюдце. И мы вместе его помоем, как раньше, помнишь? Когда только поженились.
— Помою, — кивнул Виктор.
— Потом ты освободишь половину гаража. Половину, Витя. Там будет моё место. Для швейной машинки, для моих материалов.
— Сделаю.
— И ещё, — Лариса взяла его за руку, — ты научишься спрашивать. Прежде чем что-то выбросить, убрать, переставить — ты будешь спрашивать. Договорились?
Виктор сжал её руку.
— Договорились.
Настя поставила на стол три чашки с чаем.
— Ну что, семейный совет объявляю открытым?
Лариса усмехнулась сквозь слёзы.
— Открытым. И первый вопрос повестки дня: как мы будем объяснять соседям, почему папины вещи летали с балкона?
— А может, не надо объяснять? — Виктор неожиданно улыбнулся. — Пусть думают, что это я так бельё сушил.
Впервые за весь вечер Лариса рассмеялась по-настоящему.
— Ты идиот, Витя.
— Знаю. Но я твой идиот.
Настя посмотрела на родителей и тихо вышла из комнаты. Им нужно было побыть вдвоём. Поговорить. По-настоящему поговорить — может быть, впервые за много лет.
А альбом лежал на столе, раскрытый на странице, где молодая Лариса и её мама смеялись в объектив. И казалось, что они одобряли происходящее.