Граф Елагин заказывал для жены шедевр парижской моды, но получил идеальное орудие. На балу все восхищались дерзкой алой лилией, не зная, что его жена чувствует под ней ледяной ожог судьбы. Через три дня, когда княгиня перестала метаться в бреду, он нашёл в пустой мастерской лишь сломанную иглу — ту самую, что за три стежка до полуночи пришила к платью их общий конец.
Парижская портниха, которую здесь звали мадемуазель Иветт, откинулась на спинку стула. Её руки, обычно ловкие и быстрые, лежали на коленях, как две мёртвые птицы. Перед ней на манекене сияло платье цвета зимней ночи. На его левом плече распускалась вышивка — лилия. Не белая. Даже не золотая. А такая, будто её вырезали из куска запёкшейся крови и пришили к ткани.
Вы закончили, мадемуазель? Завтра же бал у Елагиных. Её сиятельство волнуется.
Горничная великой княгини Марьи Фёдоровны стояла в дверях, кутаясь в платок. Её голос звучал почтительно, но в глазах плескался тёмный, суеверный испуг. Все в окружении княгини знали. Платья от парижской портнихи сидели как влитые. И… предупреждали.
Иветт медленно повернула голову. Её лицо, с тонкими, будто прочерченными углём чертами истинной парижанки, было бесстрастно.
Готово. Можно забирать. Предупредите её сиятельство… чтобы была осторожна с левым плечом. Там… тяжёлая вышивка.
Это была наглая ложь. Вышивка весила не больше обычной. Ложь была в цвете. В форме. В самом её существовании на этом платье.
Она… она предвещает что-то? — горничная сделала шаг вперёд, шёпотом.
Иветт посмотрела на неё пустыми глазами.
Она предвещает то, что уже нельзя остановить. Как поезд, сошедший с рельсов.
Горничная, перекрестившись, схватила чехол с платьем и почти выбежала из мастерской.
Иветт осталась одна. В Париже она шила для русских аристократок, скупающих европейский лоск. Но здесь, в России, она стала чем-то большим. Гадалкой. Тайной советчицей. Проклятием. Её парижское происхождение было щитом — ей прощали странности, списывая на иностранный темперамент. Её мастерство было ключом — ей открывали двери в самые закрытые будуары. Её молчание было тюрьмой.
Она подошла к старой шкатулке из палисандрового дерева — единственной вещи, привезённой с берегов Сены. Открыла её. Внутри, на чёрном бархате, лежала игольница. Простая, льняная. Иглы в ней стояли ровными рядами, как солдаты. Все, кроме одной. Одна была согнута под прямым углом. Сломана. Она лежала поверх других.
Иветт взяла её в пальцы. Холодный металл будто жёг кожу.
Прости, — сказала тихо по-французски. — Je n’avais pas le choix. У меня не было выбора.
Но кого она просила прощения? Умершей парижской матери? Русской заказчицы, которая ещё не знала, что обречена? Или самой себя, той девушки, что когда-то приехала из Парижа с чемоданом модных журналов и наивными мечтами?
За окном завывал петербургский ветер. Он нёс с Невы колючий, промозглый холод, непохожий на влажное дыхание Сены. Здесь всё было чужим. Даже воздух.
На следующее утро великая княгиня Марья Фёдоровна примерила платье.
Оно было безупречным. Тёмный бархат обнимал стан, подчёркивая царственную осанку. Но когда служанка застёгивала последнюю застёжку, княгиня вздрогнула.
Что это? На плече… будто жжёт.
Она подошла к трюмо. Отражение в зеркале было величественным. И пугающим. Кровавая лилия на левом плече казалась инородным телом. Яркой, пульсирующей раной на сдержанном фоне.
Снять! Немедленно снять! — её голос, обычно бархатный, стал пронзительным.
Но когда платье сняли, ощущение жжения не прошло. Оно осталось. Призрачное, стойкое. Как клеймо.
Позовите доктора Боткина, — приказала она уже тише, глядя на платье, висящее на манекене. — И… никому ни слова об этом. Ни слова.
Доктор, светило медицины, нашёл лишь лёгкую тахикардию и нервное возбуждение.
Переутомление, ваше сиятельство. Волнения перед балом.
Он не увидел, как по её левой ключице, точно под тем местом, где должна была лежать вышивка, проступила тонкая красная полоска. Как ожог от верёвки.
Бал в особняке Елагиных был блистательным. Сотни свечей, музыка Иоганна Штрауса, бриллианты, сверкающие в свете люстр. Великая княгиня в своём новом платье была королевой вечера. Все восхищались смелостью алой лилии. «Парижская дерзость!», «Какой артистичный штрих!»
Но к полуночи она почувствовала холод. Пронизывающий, идущий изнутри. Её начало бить мелкой дрожью.
Мне нехорошо, — сказала она мужу, графу Елагину. Улыбка не сходила с её лица — долг светской женщины. — Мне нужно домой.
Они уехали одними из первых. В карете её зноб усилился. К утру температура поднялась до сорока градусов.
Доктора разводили руками. Сильнейшая лихорадка неясного генеза. Ни ангины, ни воспаления лёгких. Будто само жизненное тепло выжигалось из тела каленым железом.
На вторые сутки, в бреду, она сорвала с себя все одеяла и кричала, чтобы сняли с неё «эту горящую тряпку». На ней была лишь ночная сорочка.
На третьи сутки, на рассвете, она умерла. Тихо. Её прекрасное лицо было спокойным и страшно худым.
Известие о смерти великой княгини от молниеносной болезни облетело высший свет Петербурга. И вместе с ним пополз другой слух. О платье. О лилии. О парижской портнихе.
Граф Елагин, сломленный горем и яростью, лично явился в мастерскую на Мойке.
Дверь была не заперта.
Внутри царила идеальная, зловещая чистота. Ни клочка ткани. Ни обрывка ниток. Ни одной булавки. Ни следов жизни. На большом кроечном столе, под лучом зимнего солнца, лежала одна-единственная вещь.
Игольница. И согнутая пополам игла.
Граф схватил её. Крикнул в пустоту, полную запаха дорогих духов и пыли:
Найти эту французскую ведьму! Всю полицию поднять! Она отравила мою жену!
Но парижская портниха, мадемуазель Иветт, исчезла. Будто её и не было. Будто она была лишь тенью, отброшенной далёким парижским фонарём на стены холодного петербургского дома.
Иглу со сломанным кончиком граф сжал в кулаке так сильно, что она впилась ему в ладонь. Капля крови упала на идеально выметенный пол.
Это была первая кровь, пролитая здесь после её ухода. Но не последняя.
Продолжение следует...