— Мам, ну зачем ты время проводишь зря? — Игорь стоял у двери, будто готов был в любую минуту уйти, если разговор зайдёт не туда. — Можно же что-то делать с пользой.
Любовь Алексеевна, поправляя на столе стопку вышитых салфеток, устало повернулась к сыну. Она уже знала этот тон: не просто просьба, а заранее подготовленная речь.
— Игорь, — мягко сказала она, — я не провожу время зря. Мне нравится встречаться с подругами. Мы в ДК наш «Клуб по интересам» организовали. Чаепития, песни… Там так хорошо, по-домашнему.
Но Игорь её не слушал. Он пришёл не о клубах говорить.
— Анжеле нужно выходить на работу, — сказал он резко. — Мы не можем находиться в долгах бесконечно.
— Понимаю, — ответила Любовь Алексеевна, хотя понимание приходило тяжело. — Но я-то тут при чём?
— А при том, что Адаму уже три года. И он у нас часто болеет. В садик отдавать… страшно. Только начнёт ходить и снова больничные, ангина, кашель.
— И что? — спросила она, хотя уже обо всем догадалась.
— Мы хотим попросить тебя посидеть с ним. — Он произнёс это быстро, будто боялся, что иначе не успеет.
Любовь Алексеевна даже не сразу нашла ответ. Не потому что не понимала смысла просьбы, а потому что понимала слишком хорошо.
— Нет, сынок, — сказала она спокойно, но твёрдо. — Я вас сама вырастила. Рядом не было ни бабушек, ни дедушек. На работу ходила, на больничных с вами сидела… Но ничего, выросли же! И люди были добрые, и времена проще.
Игорь нахмурился.
— Сейчас другие времена, мам. Все по-другому. Многие нанимают нянь, но мы с Анжелой няню пока не осилим.
—Я имею право хоть сейчас пожить для себя! — Любовь Алексеевна повысила голос, сама того не желая. — Мне шестьдесят, Игорь. Я всю жизнь работала. Всю жизнь для вас… Можно мне немножко свободы?
Игорь резко встал.
— Понятно. Если тебе наплевать на внука, так и скажи.
Она вздрогнула. Слова больно ударили, будто холодной водой облили.
— Ты несправедлив… — прошептала она, но он уже направлялся к двери.
— Скажу Анжеле, — бросил он через плечо. — Мы разберёмся сами.
Дверь хлопнула так громко, что по квартире прошла дрожь. Любовь Алексеевна села на табурет, не выпуская из пальцев салфетку. Она смотрела на окно, за ним мягко падал снег, будто мир жил своей жизнью и ему было всё равно, что у неё в душе.
«Наплевать на внука», — эхом звучало в голове.
Конечно, не наплевать. Она Адама любит больше жизни. Но отказаться от своих увлечений, своей маленькой свободы было так тяжело, что она не нашла слов объяснить.
Она долго сидела в тишине. «Бабушка должна нянчиться с внуками», — так её учили, так она сама считала всю жизнь. Только когда пришёл момент, оказалось, что это нелегко.
Она вздохнула, будто подписывая приговор. Взяла телефон, долго смотрела на экран, собираясь с духом.
Наконец нажала кнопку вызова.
— Игорь… — сказала тихо, когда сын ответил. — Ведите. Если вам меня не жалко.
Она услышала, как сын облегчённо вздохнул. И поняла: выбора у неё никогда и не было.
Адам появился у неё на руках уже на следующий день, сонный, в своей любимой зелёной шапочке «динозаврика». Анжела привела его ранним утром, будто боялась, что Любовь Алексеевна передумает, и теперь оправдывала своё притихшее состояние поспешными объяснениями.
— Он вроде бы здоров, — торопливо сказала она, снимая с сына комбинезон. — Ночью только кашлял немного. Но вы не волнуйтесь, дала сироп, всё нормально.
Любовь Алексеевна кивнула, хотя внутри всё сжалось. «Кашлял» — слово, как сигнал тревоги. Но она лишь мягко пригладила мальчику волосы.
— Привет, мой хороший. Ну что, проведём денёк вместе?
Адам посмотрел на неё серьёзными глазами, потом вдруг обнял за шею так крепко, как умеют только маленькие дети. У Любови Алексеевны защипало в глазах.
Когда дверь за Анжелой закрылась, в квартире наступила непривычная тишина. Будто жизнь, к которой она только начала привыкать, снова сменилась на другую, такую знакомую, но уже забытую.
— Так, что мы будем делать? — бодро спросила она, будто сама себя подбадривала.
Начали с завтрака. Адам ел долго, ковырял ложкой, то улыбался, то отвлекался на качающуюся занавеску. Любовь Алексеевна терпеливо сидела рядом и каждый раз, когда он размазывал кашу по тарелке, ловила себя на мысли: «Господи, мне же это всё снова…»
После завтрака она решила, что полезно будет прогуляться. Но стоило им выйти во двор, как Адам вдруг сел на снег и сказал дрожащим голосом:
— Ба… холодно.
Она подхватила его на руки и вернулась домой быстрее, чем успела хорошо вдохнуть морозный воздух. Сняв с него куртку, она заметила, что уши красные, а чуть позже появился лёгкий жар.
— Ну что ж… начинаем, — вздохнула она, доставая градусник.
Температура была 37,4, не страшно, но для трёх лет и частых болезней это уже предупреждение. Любовь Алексеевна поймала себя на мысли, что отвыкла от этой постоянной тревоги: слушать дыхание, проверять лоб, подмечать, не стал ли ребёнок слишком тихим.
До обеда Адам то играл, то садился рядом с ней на диван, положив голову на колени. Сердце её мягко таяло от этих маленьких доверительных прикосновений. Он был таким нежным, таким родным… но ответственность ложилась тяжёлым грузом.
Ближе к двум вернулась Анжела.
— Ну как он? — сразу спросила, войдя на цыпочках.
— Немного температурит, — спокойно ответила Любовь Алексеевна. — Но, думаю, ничего страшного.
Анжела тревожно склонилась над сыном.
— Опять, — вздохнула она, виновато глядя на свекровь. — Вот почему я и боюсь садика.
— Всё нормально, — отрезала Любовь Алексеевна. — Пройдёт.
Анжела собиралась ещё что-то сказать, но лишь поблагодарила и ушла с мальчиком, пообещав позвонить вечером.
Когда дверь закрылась, наступила тишина, та самая, к которой привыкла Любовь Алексеевна последние месяцы. Она села на диван, вытянула ноги, чувствуя усталость во всём теле.
— Эх, Любка, — сказала она сама себе. — Вот и вернулись к истокам.
Но на душе было неспокойно. Слова Игоря всё ещё сидели занозой: «Если тебе наплевать на внука…»
Ей не было наплевать. Но почему же тогда ей так тяжело?
Следующая неделя прошла под знаком бесконечной усталости. Адам то поправлялся, то снова начинал кашлять; Любовь Алексеевна держала дома запас травяных сборов, растираний, детских сиропов. Каждый день превращался в череду забот: завтрак, игры, влажная уборка, прогулка, снова лекарства, укладывания на дневной сон.
Подружки из «Клуба по интересам» звонили ей несколько раз. Сначала просто интересовались:
— Любаша, ты чего пропала? Мы на репетиции были, тебя не хватает!
— Девчонки, у меня внук заболел, — объясняла она.
— Ну выздоровеет, приходи, — подбадривали её.
Но через две недели звонки стали другими.
— Может, ты больше не хочешь? Нам бы знать, кого на твое место поставить в хоре…
— Люб, ну ты хоть на чай забегай! Без тебя как-то не то…
Она слушала и чувствовала, как внутри поднимается смесь вины и обиды. Она ведь не бросила подруг, не разлюбила песни, не стала вдруг другим человеком. Просто обстоятельства снова выкрутили её жизнь так, как им удобно.
Адам поправился, но стал капризным. Видимо, чувствовал перемены: мама с папой утром исчезают, вечером приходят уставшие, а днём он с бабушкой, которая то и дело просит его «подождать минутку» или «не прыгать на диване». Иногда он принимался плакать, будто ему не хватало родительского внимания.
Любовь Алексеевна ловила себя на том, что становится раздражительной. Её расстраивали крошки на полу, разрисованные карандашами обои, бесконечный детский шум. Но чаще всего абсолютное отсутствие времени для себя.
Однажды Игорь зашёл вечером за сыном позже обычного. В квартире уже начинало темнеть, Адам только что уснул. Любовь Алексеевна сидела на кухне, обхватив чашку крепкого чая обеими руками.
— Мам, привет, — тихо сказал Игорь.
Она кивнула, не улыбнувшись.
— Как он?
— Нормально. Весь день ныл. Игры ему подавай, книжки читай… А у меня дела.
Игорь поморщился.
— Мам, ну ты же знала, на что соглашалась.
Эти слова больно резанули, но она лишь подняла глаза.
— Знала, — сказала сухо. — Но я не знала, что это будет каждый день. И что так тяжело.
Игорь сел напротив.
— Мам, мы ведь не можем по-другому. Анжела на работу вышла не из-за прихоти же. Денег нам на все не хватает. Мне дают новые проекты. Если я откажусь, сама понимаешь, зарплата резко поползет вниз. А Адама в садик… ну ты же сама знаешь.
Она вздохнула.
— В садик… — повторила задумчиво. — Раньше дети тоже болели и ничего.
— Сейчас другие времена.
Она улыбнулась криво.
— Ты уже говорил это. Только знаешь, Игорёк… У меня тоже сейчас другие времена. Я не молодею. У меня спина болит, ноги ноют. Мне бы отдохнуть немного. Пожить для себя хотя бы пару лет.
Он посмотрел на неё так, будто увидел не просто мать, которая всегда должна, а женщину, которая может хотеть жить иначе.
— Мам… — начал он, но слова застряли.
Любовь Алексеевна поднялась, подошла к выключателю и погасила свет в кухне, мягкий полумрак облегчал разговор.
— Я не отказываюсь, — сказала она тихо. — Не подумай. Но… но я не железная. И не хочу чувствовать, будто обязана вам. Будто если я скажу «мне тяжело», то вы решите, что я плохая бабушка.
Игорь опустил взгляд.
— Извини, — тихо сказал он. — Я правда был резок тогда. И сегодня тоже.
Несколько секунд они молчали. Потом Игорь вздохнул:
— Давай так. Мы с Анжелой подумаем насчёт няни. Может, сможем позволить хотя бы на пару дней в неделю. Или попробуем садик на короткий день.
Она смотрела на него внимательно, словно боялась поверить.
— Ты серьёзно?
— Да. Иначе ты у нас сама сломаешься.
Он подошёл к ней, осторожно обнял.
— Ты нужна нам не только как нянька, мам. Ты нужна нам живая и весёлая. Такая, что поёт в своём клубе и хохочет с подругами.
Она неожиданно рассмеялась с облегчением, которое вдруг прорвалось наружу.
— Ох, Игорёк… Чтоб я хохотала, мне надо выспаться пару дней подряд.
Он улыбнулся.
— Начнём с этого.
Следующие дни постепенно вошли в привычный ритм. Любовь Алексеевна ещё не успела полностью адаптироваться к новой роли, но уже чувствовала, что с каждым днём становится легче. Адам рос, болел реже, хотя всё равно время от времени устраивал свои маленькие «кризисы», когда вставал ночью или отказывался есть суп. Она ловила себя на том, что теперь стала терпеливее, внимательнее, а иногда даже удивлялась, как сильно ребёнок умеет смешить.
Утром Любовь Алексеевна уже почти автоматически натягивала на себя тёплое пальто и шапку, чтобы выйти с внуком на прогулку.
— Ба, а мы в парк? — спрашивал Адам, подпрыгивая на месте.
— Конечно, мой герой, — улыбалась она, чувствуя лёгкую усталость в мышцах, но внутреннее тепло, которое невозможно описать словами.
Прогулки стали их маленьким ритуалом. Они шли по заснеженным аллеям, любовались замёрзшими фонтанами и строили снежные крепости во дворе. Адам хохотал, а Любовь Алексеевна чувствовала, что с каждым его смехом её сердце словно молодеет.
Однажды после обеда, когда мальчик тихо играл с кубиками, она села на диван и задумалась. Всё это время она мечтала о свободе, о том, чтобы снова иметь своё личное пространство, встречи с подругами, песни в клубе. Но теперь понимала, что даже короткие часы, проведённые с внуком, приносят своё особое счастье.
Вечером Игорь пришел за сыном рано. Он улыбался, как редко бывает после трудного дня, и, заметив, как Любовь Алексеевна разложила перед Адамом книжки, подошёл ближе.
— Мам, — сказал он тихо, — спасибо тебе за всё.
Она лишь кивнула. «За всё» — это было слишком общее, но именно так она и чувствовала: за терпение, за заботу, за то, что дала им возможность не ломаться в этих буднях.
— Ты правда изменилась, — продолжал он, — и я понимаю, что тогда я был слишком резок. Теперь я вижу, что это не просто сидение с ребёнком.
Любовь Алексеевна улыбнулась. Ей было приятно, но и немного неловко.
— Ты же помнишь, сынок, — сказала она, — что я всё время была рядом. Просто раньше я не могла позволить себе маленькую радость для себя. А теперь… теперь можно всё сочетать.
Игорь сел рядом, положил руку на её плечо.
— Значит, договорились? — спросил он с лёгкой улыбкой.
— Договорились, — подтвердила она, ощущая тепло.
Вечером, когда Игорь забрал Адама, Любовь Алексеевна вздохнула полной грудью. Тишина в квартире больше не казалась пустотой, теперь это была пауза между заботами, время для себя, пусть и короткое.
Она открыла окно и посмотрела на зимний двор. Вдалеке слышался детский смех соседских ребятишек, кто-то запускал снежки. В её душе было удивительное спокойствие. Всё сложилось. Она снова почувствовала себя нужной и при этом оставалась самой собой.
Вечер опустился мягкой тенью, и на кухне зазвучал тихий звон чайника. Любовь Алексеевна улыбнулась и подумала: «Вот так и живём. И это хорошо».