Ручьев спросил, может ли он вспомнить что-то еще про тот объект. Водитель подумал и сказал:
«Помню, возили не только стройматериалы. Один раз везли бочки, металлические, запаянные, тяжелые. На бочках были надписи, красные буквы, но я не читал. Не разрешали. Еще везли ящики деревянные, длинные, как для инструментов, но тяжелые. Погрузка была долгая, с подъемником. И помню, что охрана там была серьезная: не обычные солдаты, а люди в гражданском и с оружием. И собаки, овчарки злые.
Ручьёв спросил:
— Сколько раз ты туда ездил?
Водитель насчитал:
— Раз десять, может, двенадцать. С осени пятьдесят первого до весны пятьдесят второго. Потом перевели на другой объект.
Ручьёв поблагодарил, дал водителю денег на дорогу. Тот покачал головой, но взял. На прощание добавил:
— Знаешь, я потом слышал от других водителей, что тот объект закрыли быстро. Говорили, случилось что-то, авария или обвал, люди пострадали. Но точно никто не знал. Всех заставили подписать бумаги о неразглашении. Кто отказывался, увольняли.
Ручьёв запомнил эти слова. Авария, люди пострадали. Это объясняло резкую консервацию объекта в пятьдесят третьем.
Летом Ручьёв снова поехал в район Бахардена. На этот раз один, без напарника. Взял отпуск на неделю, арендовал мотоцикл, лёгкий, манёвренный. С собой — вода, минимум продуктов, спальник, компас, карта. Цель — найти третью точку доступа. По плану она должна находиться на юго-западной оконечности тоннеля, примерно в восьми километрах от первого входа.
Местность там более пересечённая, каменистые гряды. Выехал рано утром, добрался до нужного района к полудню. Оставил мотоцикл у подножия гряды, дальше пошёл пешком. Поиск занял весь день. К вечеру нашёл. Не провал, а небольшое бетонное сооружение, вросшее в склон холма. Прямоугольное, метр на два, высотой сантиметров восемьдесят. Сверху — железная дверца, заржавевшая, навесной замок, сломан.
Ручьёв поднял дверцу. Внизу — лестница, бетонные ступени, узкие, крутые, уходят вниз метров на десять. Стены мокрые, покрыты солевым налётом. Запах химический, неприятный.
Ручьёв спустился. Внизу площадка размером примерно три на три метра. От площадки идёт коридор, горизонтальный, низкий. Потолок чуть выше человеческого роста. На стенах следы штукатурки, местами обвалилась. На полу — песок и мелкие камни, нанесённые ветром.
Ручьёв прошёл вперёд метров двадцать. Коридор делает поворот налево, потом снова прямо. На стене висит ржавый электрический щиток. Дверца открыта, внутри пустота, провода вырваны. Дальше коридор перекрыт завалом. Камни, обломки бетона, погнутая арматура. Завал старый, устоявшийся.
Ручьёв вернулся на площадку, огляделся внимательнее. На полу заметил следы — не отпечатки обуви, а царапины, будто что-то тяжёлое тащили. Царапины идут от коридора к лестнице. Ручьёв присел, провёл рукой по царапинам. Глубокие, в бетон врезаны. Похожи на следы металлических полозьев или санок. Рядом с царапинами — тёмное пятно, впитавшаяся жидкость, похожее на машинное масло. Пятно старое, но контуры чёткие.
Поднялся наверх, осмотрел окрестности. Никого. Тишина. Только ветер шумит в камнях. Ручьёв закрыл дверцу, пометил место на карте. Вернулся к мотоциклу, когда уже смеркалось.
Ночевал в спальнике под открытым небом. Ночью слышал звуки. Далёкие, неясные. То ли ветер в расщелинах, то ли что-то другое. Гул. Низкий и ровный, как тот, что слышал Шадвин в шахте. Звук длился минуты три, потом прекратился. Ручьёв лежал, прислушивался. Больше звук не повторился.
Утром вернулся в Ашхабад. Показал снимки и карту Косовой. Она спросила:
— Что ты собираешься делать дальше?
Ручьёв ответил честно:
— Не знаю, но я хочу понять, что там было.
Косова покачала головой. Сказала:
— Боря, оставь это. Тебе уже прислали предупреждение. Дальше будет хуже.
Ручьёв промолчал. Но через неделю снова поехал в ту сторону. На этот раз его остановили.
На въезде в район Бахардена стоял пост ГАИ. Временный. Два инспектора проверили документы, спросили, куда едет, зачем. Ручьёв ответил: «Геологические работы». Инспектор попросил служебное удостоверение, путёвку. Ручьёв показал. Инспектор ушёл в будку, говорил по рации минут десять. Вернулся, вернул документы. Сказал:
— Проезд временно ограничен. Военные учения. Разворачивайтесь.
Ручьёв попытался уточнить, когда откроют. Инспектор пожал плечами:
— Неизвестно. Может, через неделю, может, через месяц.
Ручьёв развернулся, поехал обратно. По дороге заметил, что за ним едет машина. УАЗик защитного цвета, без опознавательных знаков. Держится на расстоянии метров триста. Ручьёв ускорился — УАЗик тоже. Замедлился — УАЗик замедлился. Так всю дорогу до города. Только на окраине Ашхабада УАЗик свернул в сторону.
Вечером того же дня Ручьёву позвонили на работу. Попросили подойти к начальнику управления. Он поднялся на четвертый этаж, вошёл в кабинет. Начальник сидел за столом. Рядом стоял незнакомый мужчина в сером костюме. Начальник представил его как представителя вышестоящей организации. Фамилию не назвал. Мужчина попросил Ручьёва сесть. Разговор был короткий.
Мужчина сказал:
— Ваш интерес к определённым объектам замечен. Рекомендуем прекратить самостоятельное исследование. Объект имеет режимный статус. Дальнейшие попытки доступа повлекут административные последствия.
Ручьёв спросил:
— Какие именно?
Мужчина ответил:
— Увольнение, лишение допуска, возможно, уголовная ответственность по статье о разглашении государственной тайны.
Ручьёв возразил:
— Я ничего не разглашал.
Мужчина кивнул:
— Пока. Но архивные материалы вы изучали, поездки совершали, фотографии делали. Это расценивается как попытка сбора информации о секретном объекте.
Ручьёв промолчал. Начальник добавил:
— Борис Игнатьевич, прошу отнестись к этому серьёзно. У вас хорошая репутация. Не портите её.
Ручьёв кивнул, вышел из кабинета. Спустился к себе, сел за стол. Руки дрожали. Он достал папку с фотографиями, картами, записями. Долго смотрел. Потом убрал всё в ящик стола, запер на ключ.
Больше в ту сторону не ездил. Через месяц его вызвали снова. Начальник сообщил о переводе в другое управление, в Небит-Даг. Там проблемы с кадрами, нужен опытный специалист. Приказ уже подписан. Ручьёв понял: это не перевод, это удаление.
Через месяц Ручьёв уехал. Косова провожала его на вокзале. Перед отъездом он передал ей конверт. Сказал:
— Если что-то случится, передай это кому-нибудь, кто сможет разобраться.
Косова спросила:
— Что внутри?
Ручьёв ответил:
— Всё, что я собрал. Записи, фотографии, карты.
Косова взяла конверт, спрятав в сумку. Спросила:
— Ты правда думаешь, что это важно?
Ручьёв кивнул:
— Думаю. Там что-то было. И, возможно, всё ещё есть.
Поезд ушёл. Косова вернулась домой. Конверт спрятала на антресолях, под старыми одеялами. Несколько раз Косова хотела открыть конверт, посмотреть, что внутри, но не решалась.
---
Прошло полгода. Ручьёв из Небит-Дага писал редко. Письма короткие, без подробностей: работа, быт, погода. Про канал номер 13 ни слова.
Зимой девяносто первого года Косова получила странный звонок. Мужской голос, незнакомый, попросил к телефону. Представился как коллега Ручьёва, имени не назвал. Спросил, не оставлял ли Ручьёв у неё каких-то материалов. Косова насторожилась. Ответила, что нет. Голос помолчал, потом сказал:
— Если найдёте что-то, сообщите по этому номеру.
Продиктовал номер телефона, попросил записать. Косова записала, положила трубку. Через час позвонила по тому номеру. Ответил автоответчик, мужской голос, без пояснений. Только: «Оставьте сообщение после сигнала». Косова не стала оставлять.
Звонок встревожил её. Кто-то ищет материалы Ручьёва. Значит, они кому-то нужны. Или кто-то хочет убедиться, что их нет.
Через неделю она достала конверт с антресоли. Открыла. Внутри — тонкая тетрадь в клетку, исписанная мелким почерком Ручьёва. Записи за два года, с весны 88-го до осени 90-го. Все встречи, поездки, находки, разговоры. Подробно. Датировано. Плюс фотографии — 10 штук, чёрно-белые, размытые. Засыпанный вход, вентиляционная шахта, обгоревший брус, табличка «ТК-13». И карта-ксерокопия того самого плана с печатью первого главного управления. На карте красным карандашом отмечены три точки доступа.
Косова прочитала тетрадь за вечер, потом закрыла, положила обратно в конверт. Села у окна, смотрела в темноту. Думала. Ручьёв собрал всё это за два года. Методично, тщательно. Он верил, что это важно. Но кому это нужно? И что там, под землёй, в том тоннеле?
Утром позвонила Ручьёву в Небит-Даг, но трубку не взяли. Попробовала вечером — тоже молчание. Позвонила в управление, где он работал. Ответили, что Ручьёв в отпуске, уехал неделю назад. Куда — не сообщили. Косова встревожилась. Написала письмо на его домашний адрес. Ответа не было.
Прошёл месяц. Она снова позвонила в Небит-Даг. На этот раз ей ответили, что Ручьёв уволился. По собственному желанию. Больше никаких сведений. Косова попыталась найти его через общих знакомых. Никто ничего не знал. Как будто человек исчез.
Она вспомнила того водителя, который рассказывал про аварию на объекте. Люди пострадали. Всех заставили молчать. А если Ручьёв попытался туда вернуться? Если он нашёл что-то ещё?
Косова не знала, что делать. Идти в милицию? Но что сказать? Что коллега пропал после увольнения? Это не преступление. Обратиться в КГБ? Но после того разговора с майором она понимала — там её не поддержат. Скорее, наоборот.
Конверт с материалами Ручьёва лежал у неё дома. И Косова чувствовала, что это опасно. Но уничтожить его она не могла. Это было всё, что осталось от работы Ручьёва.
Весной 91-го произошёл распад Советского Союза. Туркмения объявила независимость. В управлении началась чехарда, смена руководства, сокращение штата, реорганизация. Косова осталась на месте, но работы стало меньше. Многие проекты закрыли, финансирование урезали.
Летом 92-го года в Ашхабад приехал человек из Москвы. Представился как историк, собирает материалы о советских промышленных объектах для книги. Фамилия Карелин, имя Дмитрий Павлович. Документы при себе, аккредитация от издательства. Косова встретила его в управлении, когда он пришёл за разрешением на работу в архиве.
Карелин был вежлив, говорил тихо, задавал конкретные вопросы. Интересовался объектами, построенными в 50-х годах в районе Бахардена. Косова насторожилась. Спросила, почему именно этот район. Карелин ответил:
— Там строили много интересного. Подземные сооружения, склады, испытательные площадки. Хочу включить в книгу.
Косова разрешила ему работать в архиве под её наблюдением. Карелин провёл там три дня. Изучал старые отчёты, карты, сметы. Делал выписки в блокнот, фотографировал документы маленькой камерой. Косова следила за ним, но ничего подозрительного не заметила. Обычный исследователь.
На третий день Карелин спросил:
— Не знаете ли вы что-нибудь о канале номер 13?
Косова похолодела. Ответила:
— Слышала название, но подробностей не знаю.
Карелин кивнул:
— Жаль. Я нашёл упоминание в одном документе, но информации мало. Объект засекречен, большинство бумаг уничтожено или передано в Москву.
Косова промолчала.
Карелин ушёл через час, поблагодарил за помощь, попросил контактный телефон на случай, если понадобится уточнение. Косова дала рабочий номер. Карелин записал, попрощался.
Вечером Косова долго думала. Карелин показался ей странным, слишком целеустремлённым для обычного историка. И вопрос про канал номер 13 прозвучал слишком небрежно. Как будто он знал, что она что-то знает.
Через два дня Карелин позвонил. Попросил встретиться вне работы. Сказал, что хочет обсудить кое-что важное. Косова согласилась. Встретились в кафе на окраине города. Карелин пришёл без бумаг, без камеры. Сел напротив, заказал чай. Долго молчал. Потом сказал:
— Я знаю, что у вас есть материалы Ручьёва.
Косова замерла. Карелин продолжил:
— Мне нужны эти материалы. Не для книги. Для другого дела.
Косова спросила:
— Какого?
Карелин ответил:
— Я работаю в структуре, которая занимается рассекречиванием советских объектов. Канал номер 13 — один из них. Мы пытаемся понять, что там было и почему объект до сих пор охраняется. Ручьёв собрал ценную информацию. Она нам нужна.
Косова не поверила. Спросила:
— Если вы из официальной структуры, почему не запросили материалы через управление?
Карелин улыбнулся. Сказал:
— Потому что официально эти материалы не существуют. Ручьёв собирал их частным образом. Если я запрошу через управление, материалы исчезнут раньше, чем я их получу.
Косова задумалась. Карелин добавил:
— Я понимаю ваши сомнения. Но поверьте, я хочу того же, что и Ручьёв. Понять правду.
Косова спросила:
— А где Ручьёв?
Карелин помолчал. Потом ответил:
— Не знаю. Мы его тоже ищем. Он исчез в начале девяносто первого. Последний раз его видели в районе Красноводска. Потом след оборвался.
Косова почувствовала холод в груди. Спросила:
— Вы думаете, с ним что-то случилось?
Карелин ответил:
— Канал номер 13 — опасная тема. Люди, которые к ней приближаются, имеют свойство исчезать.
Косова вернулась домой поздно вечером. Достала конверт, долго держала в руках. Потом спрятала обратно. Решила не отдавать Карелину, пока не поймёт, кто он на самом деле.
Через неделю Карелин уехал из Ашхабада. Больше не звонил. Косова облегчённо вздохнула. Но ощущение тревоги не проходило. Она чувствовала, что история с каналом номер 13 не закончена. Что-то там, под песками пустыни, продолжает существовать. И кто-то очень не хочет, чтобы об этом узнали.
Осенью девяносто третьего года в Ашхабадское управление геологии пришёл запрос. Министерство природных ресурсов требовало провести инвентаризацию всех подземных сооружений, построенных в советское время. Цель — оценить их состояние, определить возможность повторного использования или необходимость ликвидации. Работа масштабная, срок — год. Косову назначили ответственной за сбор архивных данных по центральным районам республики.
Она составила список объектов: водохранилища, дренажные системы, тоннели, бункеры. Канал номер 13 в список не включила. Формально его не существовало в открытых документах. Все бумаги лежали в спецфонде, доступ к которому теперь имели только двое — она и новый начальник управления. Косова решила, что лучше не поднимать эту тему, пусть лежит.
Но судьба распорядилась иначе. В январе девяносто четвёртого в управление пришло письмо из Министерства обороны Туркмении. Запрашивали сведения о военных объектах, переданных Туркмении после распада СССР. В списке значился объект под условным названием «Точка Бахарден-9». Координаты приблизительные, назначение не указано, статус — законсервирован. Требовалось предоставить техническую документацию, если таковая имеется.
Косова узнала координаты. Это был канал номер 13. Она подняла дело из спецфонда, скопировала план и опись документов. Отправила в Министерство с сопроводительным письмом: «Вся имеющаяся информация».
Через месяц пришёл ответ. Министерство благодарило за материалы и сообщало, что объект будет обследован специальной комиссией. Срок — весна девяносто четвёртого. Косова записала это в рабочий журнал и забыла.
В апреле позвонил незнакомый человек. Представился как инженер Тахиров из Министерства обороны. Сказал, что комиссия готовится к выезду на объект и хотел бы уточнить некоторые детали. Косова согласилась на встречу. Тахиров приехал на следующий день. Мужчина лет сорока пяти, в военной форме, без погон. Говорил по-русски, с лёгким акцентом.
Косова показала ему всё, что было в архиве. План тоннеля, смету, переписку 50-х годов. Тахиров изучал документы молча, делал пометки. Потом спросил:
— А есть ли какие-то неофициальные материалы? Полевые заметки, фотографии, воспоминания сотрудников.
Косова насторожилась. Спросила:
— Зачем?
Тахиров пожал плечами:
— Официальные документы скупые, хочется понять, что там реально было.
Косова ответила, что никаких дополнительных материалов у управления нет. Тахиров кивнул, поблагодарил, уехал.
Вечером Косова вспомнила конверт Ручьёва. Она не открывала его уже два года. Достала, развязала тесёмку. Тетрадь, фотографии, карта — всё на месте. Косова перечитала записи. Ручьёв был уверен, что объект не просто законсервирован, а поддерживается в рабочем состоянии. Звуки, которые он слышал, свежие следы техники, расчищенный вход после землетрясения — всё это указывало на то, что кто-то регулярно туда приезжает. Но зачем?
Косова решила действовать. Она позвонила Тахирову в министерство, попросила включить её в состав комиссии как представителя геологической службы. Тахиров согласился без возражений.
Выезд назначили на 20 апреля. Комиссия из пяти человек: два военных инженера, представитель МЧС, эколог и Косова. Транспорт — два УАЗика, оборудование для обследования, генератор, прожекторы. Выехали рано утром. Дорога заняла три часа. Подъехали к знакомому месту. Косова узнала его по описаниям Ручьёва. Ограждение стояло, но ржавое, частично повалено ветром. Будки — нет. Вход в тоннель — виден бетонный портал, частично засыпанный песком, но проходимый.
Военные вышли первыми, осмотрелись. Один сказал:
— Странно, по документам здесь должна быть охрана.
Тахиров ответил:
— Может, сняли после распада Союза. Бюджета нет.
Разгрузили оборудование, установили генератор, протянули кабель с прожекторами. Тахиров распорядился:
— Сначала проверим воздух, потом войдём.
Эколог достал портативный газоанализатор, прошёл к входу, взял пробы. Вернулся через пять минут. Сказал:
— Воздух нормальный, кислорода достаточно, токсичных газов нет. Можно входить.
Комиссия спустилась внутрь. Косова шла последней. Включили прожекторы, яркий свет залил тоннель. Широкий, прямой, уходит вглубь. Стены бетонные, потолок сводчатый, высота метра четыре. На полу песок, но тонким слоем. Видны следы — чёткие отпечатки подошв. Несколько разных. Тахиров присел, рассмотрел. Сказал:
— Свежие, не больше недели.
Военные переглянулись. Один достал рацию, попытался связаться с базой. Рация молчала. Тахиров сказал:
— Здесь глубоко, сигнал не проходит. Пойдём дальше, но осторожно.
Прошли метров пятьдесят. Тоннель делает плавный поворот направо. На стене висит табличка, ржавая: «ТК-13. Участок А. Зона ограниченного доступа». Косова вспомнила записи Ручьёва. Он видел похожую табличку.
Прошли ещё сто метров. Тоннель раздваивается. Основной коридор идёт прямо, боковой ответвление уходит налево. У развилки стоит металлический стеллаж, пустой, покрытый ржавчиной. На полу валяются обрывки мешковины, куски проволоки. Тахиров приказал разделиться. Двое военных пошли в боковое ответвление. Остальные продолжили по основному тоннелю. Косова осталась с основной группой.
Прошли ещё метров двести. Тоннель расширяется, превращается в помещение квадратное, метров десять на десять, потолок выше. В центре помещения стоит металлическая конструкция, похожая на раму или каркас, высотой метра три. Конструкция ржавая, но прочная. Рядом с ней на полу лежат обломки деревянных ящиков, железные обручи, гвозди. Тахиров подошёл к конструкции, осмотрел. Сказал:
— Это погрузочная рама. Здесь что-то хранили или перегружали.
Эколог обратил внимание на пол. На бетоне тёмные пятна, маслянистые. Взял пробу, понюхал. Сказал:
— Машинное масло. Старое, но не совсем. Года два-три, не больше.
Косова почувствовала, как учащается пульс. Значит, Ручьёв был прав. Сюда действительно приезжали недавно.
От помещения идёт ещё один коридор, узкий. Прошли по нему метров тридцать. Коридор заканчивается тяжёлой металлической дверью. Дверь закрыта, но не заперта. Замок сломан, висит на одной петле. Тахиров толкнул дверь, она открылась с визгом.
За дверью маленькая комната, метра три на четыре. Стены обшиты металлом, на потолке крюк для лампы. В углу стоит стол металлический и два стула. На столе лежит папка, старая, серая, с надписью «ТК-13. Журнал дежурств». Тахиров взял папку, открыл. Внутри записи, сделанные от руки, датированные. Первая запись — март 1951 года. Последняя — ноябрь 1953. Записи короткие, формальные. Дата, время, фамилия дежурного, отметка состояния объекта.
Косова прочитала несколько строк. Одна запись привлекла внимание — август 52-го года. Дежурный — Стрельцов. «Температура в камере №2 повышена на 3 градуса. Вентиляция работает штатно. Доложено начальнику смены». Стрельцов — тот самый инженер, которого искал Ручьёв.
Тахиров листал журнал дальше. Остановился на последней записи. Ноябрь 1953. Почерк другой, размашистый. «Объект законсервирован по приказу №327. Персонал выведен, камеры опечатаны. Дежурство прекращено». Подпись неразборчива.
Тахиров закрыл журнал, спросил:
— Что за камеры?
Косова не знала. Эколог предположил:
— Может, хранилища, склады?
Тахиров кивнул, убрал журнал в планшет. Сказал:
— Пойдём дальше, поищем эти камеры.
Вернулись в большое помещение. Оттуда вёл ещё один коридор, который они не исследовали. Пошли по нему. Коридор длинный, метров сто. По бокам — двери массивные, стальные, с номерами. Первая дверь №1. Дверь заперта, навесной замок цел. Тахиров попытался открыть — не поддаётся. Военный достал инструмент, срезал замок. Дверь открыли. За ней комната, пустая, размером метров шесть на восемь. Стены бетонные, пол тоже. В углу вентиляционная решётка, больше ничего.
Прошли дальше. Дверь №2. Замок тоже срезали. За дверью такая же комната, но не пустая. В центре стоит металлическая бочка, высотой около метра, запаянная. На бочке надпись красной краской, выцветшая: «КХ4. Партия 7, март 52». Эколог подошёл, осмотрел бочку. Сказал:
— Не открывать, нужен радиометр.
Тахиров достал прибор из рюкзака, включил, поднёс к бочке. Прибор щёлкнул несколько раз, потом затих. Тахиров посмотрел на шкалу. Сказал:
— Фон нормальный, но лучше не трогать.
Косова спросила:
— Что значит КХ4?
Тахиров ответил:
— Не знаю, может, какой-то химический реагент.
Эколог добавил:
— Или радиоактивный материал. Бочка запаянная, герметичная, так хранили опасные вещества.
Закрыли дверь, пошли дальше. Комнат было 8. В трёх нашли похожие бочки, в остальных — пустота. В последней комнате №8 на полу лежал обломок деревянного ящика с надписью «Осторожно, первое главное управление, не вскрывать». Косова сфотографировала надпись маленькой камерой, которую взяла с собой. Тахиров заметил, нахмурился, но промолчал.
Вернулись в основной тоннель. Встретили военных, которые ушли в боковое ответвление. Один из них сказал:
— Там тупик, коридор метров через сто заканчивается завалом. Камни, бетон, арматура. Старый обвал, лет 30 точно.
Тахиров кивнул. Распорядился возвращаться.
Комиссия вышла на поверхность через час. Все молчали. Тахиров сказал:
— Составим акт. Объект требует дополнительного обследования. Нужны специалисты по радиационной безопасности и химики.
Косова спросила:
— А что будет с бочками?
Тахиров ответил:
— Вопрос не ко мне. Доложу в министерство, там решат.
Вернулись в город к вечеру. Косова не могла забыть то, что увидела. Бочки, журнал, камеры. Программа К-4. Первое главное управление. Всё сходилось. Канал №13 был частью секретного проекта. Но какого?
Через неделю Косова получила копию акта комиссии. В нём сухо перечислялись факты: тоннель протяжённостью около километра, 8 камер, 4 бочки с неустановленным содержимым, следы недавнего присутствия людей. Рекомендация: провести дополнительное обследование, установить охрану, организовать вывоз опасных материалов. Акт подписали все члены комиссии. Косова тоже поставила подпись, но она понимала, что этот акт ничего не изменит. Объект снова закроют, поставят охрану, может быть, вывезут бочки. А потом всё забудется, как забыли в 1953.
Она достала тетрадь Ручьёва, дописала туда свои наблюдения: дата, состав комиссии, что нашли. Потом спрятала конверт обратно. Решила хранить его, пока жива. Пусть будет. На случай, если кто-то когда-нибудь захочет узнать правду.
Продолжение следует...