Конверт был тяжелым, глянцевым, от него пахло дорогими духами. Я водила пальцами по тисненой золотом надписи: «Сергей и Лариса Петровы приглашают разделить радость в честь двадцатилетия своей любви». Не свадьбы. Именно любви. Это было так по-ларисино — вычеркнуть мою маму из истории окончательно.
Конверт упал на кухонный стол, заляпанный следами от чашки. В моей однокомнатной хрущевке, которую они никогда не удостоили посещением, пахло старостью и одиночеством. Именно таким меня и хотели видеть. Серой мышкой. Неудачницей. Нахлебницей, которой папа по старой памяти иногда перечислял копеечные подачки, чтобы «не позорила род».
Я подошла к окну. За ним был убогий двор, ржавые качели. Совсем не то, что за окнами их трехэтажного особняка в закрытом поселке. Туда меня перестали звать лет семь назад, после того как я на дне рождения Ларисы неудачно пошутила про ее возраст. Мне тогда было двадцать пять, и я еще наивно пыталась вписаться в их мир.
Рука сама потянулась к ноутбуку. Я открыла его, несколько раз быстро щелкнула, ввела пароли. На экране загрузился интерфейс биржи. Цифры в портфеле заставили бы моего отца, строившего бизнес на подрядах и «откатах», схватиться за сердце. Сто двадцать миллионов триста тысяч рублей. Я смотрела на них каждый день, как на амулет, как на доказательство того, что я не та, за кого меня принимают.
Все началось восемь лет назад с десятки тысяч, подаренных крестным, дядей Мишей, на день рождения. «На образование, Алиска», — сказал он тогда, глядя на меня с такой жалостью, что хотелось выть. Но я вложила не в диплом престижного вуза, который мне не потянуть финансово, а в странные, как всем тогда казалось, цифровые монеты. Мне повезло. Невероятно повезло. И я молчала. Пусть думают, что я прозябаю, перебиваюсь с халтуры на халтуру. Это была моя броня.
Зазвонил телефон. «Папа» на экране. Я сделала глубокий вдох, представила себя той самой смиренной Алисой, и подняла трубку.
— Алиса, получила приглашение? — Его голос был ровным, деловым. Не отеческим.
—Получила, пап.
—Ну что ж… будем рады тебя видеть. — В паузе повисло невысказанное «но». — Только, дочка, ты же понимаешь… публика будет статусная. Банкиры, чиновники, наши партнеры. Одевайся… ну, как следует. Чтобы не выделяться.
На заднем фоне, приглушенно, послышался знакомый, как нож по стеклу, голос:
—Серж, не переживай ты так. Я все устрою. Охране скажу, чтобы твою бомжиху не трогали, если что. Пусть поест хоть раз в жизни нормально.
Я сжала трубку так, что костяшки побелели. Но голос мой звучал покорно и тихо:
—Хорошо, папа. Постараюсь.
—Вот и умница. До воскресенья.
Он бросил трубку, не дождавшись ответа. Я медленно опустила телефон. В груди клокотала не злость, а холодная, тяжелая, как свинец, решимость. Они хотят шоу? Они его получат.
Я открыла дверцу старого шкафа. Там висело платье. Не черное, маленькое, а цвета увядшей розы, с высоким воротником и нелепым бантом на талии. Я купила его восемь лет назад на распродаже, чтобы идти на защиту диплома. Оно было немодным, старомодным, кричаще «бедным». Идеально.
Вечером приехал дядя Миша. Он был единственным человеком из прошлого, кто не отвернулся. Его седая щетина и умные, усталые глаза всегда действовали на меня успокаивающе.
—Ну? — спросил он, попивая чай из моего надтреснутого кружка.
—Еду. В этом. — Я кивнула на платье.
Он осмотрел его и хмыкнул:
—Жестко. Но верно. Ты все помнишь?
—Как «Отче наш». Сначала — подарок. Публичный, дорогой, подтвержденный документально. Чтобы все видели и слышали. Чтобы отказаться от него было позорно.
—А если откажутся сразу? — прищурился дядя Миша.
—Тогда сработает запасной вариант. Но они не откажутся. Жадность не позволит. Они попытаются это как-то обратить в свою пользу. Оскорбить меня, принизить дар, но сам подарок — принять. Им нужны деньги. Бизнес отца, как ты выяснил, дышит на ладан. Лариса не умеет экономить.
—Аудиозапись включишь?
—С самого начала. С порога.
Он кивнул, достав папку.
—Документы на оплату банкета. Все чисто, через мой офис, как будто от имени благодарного клиента. Чек, договор с рестораном. Расписка о получении наличных от администратора — для отца, для видимости. Финансово все закрыто, вопросы могут быть только этические.
—Этических вопросов у них нет, — холодно ответила я. — У них есть только аппетиты.
Перед тем как лечь спать, я еще раз зашла на биржу. Цифры glowed мягким зеленым светом в темноте комнаты. Сто двадцать миллионов. Цена моей свободы. Цена их будущего краха.
Я легла и закрыла глаза. Передо мной встало лицо мамы, бледное, на больничной подушке. Она держала мою руку и шептала, уже почти без сил:
—Квартиру… бабушкину… он обещал не трогать… Алиса… он обещал…
Он не сдержал слова.Через неделю после ее похорон в той самой квартире, где я выросла, где пахло мамиными пирогами и бабушкиными духами, уже делали ремонт по вкусу Ларисы. Меня туда не пустили даже за вещами. Прислали коробку с детским барахлом. Остальное, сказали, «выкинули, все же старое».
Холод внутри сменился жаром. Нет, я не поеду просто поесть. Я поеду на войну. И первым выстрелом будет щедрость, от которой они подавятся.
Воскресный вечер promised быть идеальным. Я надела свое уродливое платье, сделала простую прическу, на лице — минимум косметики. Я смотрелась в зеркало и видела ту самую «нищебродку», которую так ждала Лариса. Внутри же все было спокойно и пусто, как в камере перед выстрелом.
Я взяла простую тканевую сумку, положила в нее папку с документами и включила диктофон на телефоне, спрятав его во внутренний карман. Мой маленький, дешевый автомобильчик стоял во дворе. Он тоже был частью образа.
Я села за руль, глубоко вдохнула и выдохнула.
—Поехали, — тихо сказала я себе.
Дорога в их позолоченную клетку начиналась.
Шикарный ресторан «Эспланада» сверкал, как бриллиант в оправе ночного города. У входа теснились дорогие автомобили, а мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях неторопливо проходили внутрь под пристальными взглядами строгой охраны. Я припарковала свою старенькую «Шкоду» в самом дальнем углу стоянки, словно она могла заразить чью-то иномарку своей бедностью.
Мое платье цвета увядшей розы сразу стало пятном позора на фоне изумрудных, алых и лазурных шелков. Я чувствовала на себе взгляды — быстрые, оценивающие, тут же отскакивающие с легкой усмешкой. Я опустила глаза, привычным жестом сгорбила плечи и направилась ко входу.
У дверей стоял высокий мужчина в черном костюме с коммуникатором в ухе. Это был Игорь. Его я узнала сразу, хотя видела лишь пару раз. У него было спокойное, невозмутимое лицо профессионального телохранителя.
— Вас на мероприятие к Петровым? — спросил он безразличным тоном, но его взгляд на мгновение задержался на моем платье, и в уголке глаза дрогнула едва заметная искорка — то ли жалости, то ли удивления.
— Да, — кивнула я, тихо добавив, — Алиса Петрова.
Он что-то сказал в микрофон, кивнул и пропустил меня. Его пальцы едва заметно постучали по планшету, который он держал. Мне показалось, или он смотрел мне вслед чуть дольше, чем нужно?
Внутри было еще громче и ярче. Хрустальные люстры отбрасывали тысячи бликов, смешиваясь с ароматами дорогих духов, кофе и свежесрезанных белых орхидей, украшавших каждый стол. В дальнем конце зала, на небольшом возвышении, восседали виновники торжества.
Отец, Сергей Петрович, в отлично сидящем смокинге, казался помолодевшим и довольным. Его рука лежала на стуле, где сидела Лариса. Моя мачеха. Она была ослепительна в облегающем платье алого цвета, с глубоким вырезом. Ее темные волосы были убраны в сложную прическу, открывающую длинную шею, украшенную массивным бриллиантовым колье. Оно переливалось под лучами света, словно насмехаясь над моей пустой шеей. Ее глаза, холодные и острые, как скальпели, скользили по гостям, высчитывая статус и вес каждого подарка.
Я прижалась к стене возле огромной фрески, изображавшей какой-то мифологический сюжет. Отсюда было все видно. Я наблюдала, как подносят дары. Ключи от новенького «Мерседеса» для Ларисы от какого-то толстого мужчины с лысиной. Чек в конверте от пары, владеющей сетью аптек. Огромную корзину с французским шампанским и икрой. Очередную шубу — кажется, уже третью за вечер.
Лариса принимала все с королевской снисходительностью, томно благодаря и позволяя целовать себе руку. Отец сиял, его грудь раздувалась от гордости. Он поймал мой взгляд. На его лице на секунду мелькнуло раздражение, потом притворная радость, и он едва заметно махнул рукой, приглашая подойти. Но жест был таким небрежным, словно он подзывал официанта.
Я медленно, будто нерешительно, пробиралась меж столов, чувствуя, как на мне загораются десятки глаз. Шепоток пробежал по залу: «Это же дочка Сергея… та самая…»
Я остановилась перед их столом. Контраст был вопиющим. Они — на подиуме, в лучах славы. Я — внизу, в своем жалком платье, с простой тканевой сумкой через плечо.
— Алиса, ты пришла, — произнес отец громко, чтобы все слышали. Его голос звучал фальшиво-радостно. — Мы уж думали… Ну, ничего, главное — что здесь.
Лариса улыбнулась. Ее улыбка не дотянулась до глаз.
—Какое… трогательное платье, Алисон. Очень винтажно. Прямо как в старом кино. Одежду мамы не носишь?
Тихий смешок прокатился среди ближайших гостей. Я чувствовала, как по спине бежит холодный пот, но внутри все было спокойно и пусто. Я включила в голове ту самую запись, которую обещала дяде Мише. Начинается.
— Я пришла поздравить вас, — сказала я, и мой голос, тихий, но четкий, почему-то заставил стихнуть смешки. — С двадцатилетием вашей… любви.
Я сделала паузу, давая последнему слову повиснуть в воздухе. Потом медленно сняла с плеча сумку и достала оттуда не сверток, не коробку, а простую картонную папку-скоросшиватель.
— Я долго думала, что можно подарить людям, у которых, кажется, есть все, — продолжала я, глядя то на отца, то на Ларису. — И решила подарить вам этот вечер. Весь. От начала до конца.
В зале воцарилась полная тишина. Даже оркестр в углу замер, уловив напряжение.
— Что ты несешь, Алиса? — спросил отец, и в его голосе впервые прозвучала тревога.
Я открыла папку. Достала первый лист — красочный буклет ресторана с пометками. Потом — распечатанный договор с печатью и подписью администратора. И наконец, положила на край их стола, на белую скатерть, длинную кассовую ленту, на которой жирной черной полосой выделялась итоговая сумма: 1 200 000 рублей.
— Банкет, музыка, услуги официантов, цветочные композиции, специализированное меню и напитки премиум-класса, — перечисляла я монотонно, как диктор. — Все оплачено мной. В честь вашего праздника.
Тишина взорвалась. Сначала шепотом, потом громкими возгласами. Гости переглядывались, показывали пальцами на чек. Лицо Ларисы превратилось в маску из гнева и невероятного, непереносимого унижения. Ее триумф, ее вечер, ее овации — все это оказалось куплено той, кого она только что высмеивала. Ее алые ногти впились в белую скатерть.
Отец побледнел. Он схватил чек, его глаза бегали по цифрам.
—Ты… Где ты взяла такие деньги?! — прошипел он, уже забыв о публике. — Ты что, украла? Взяла кредит? Это что, шутка?!
— Это не шутка, папа, — ответила я, и мой голос наконец обрел твердость. — Это подарок. Все документы здесь. Чек об оплате. Расписка администратора о получении полной суммы наличными, которую я передам вам лично. Здесь все прозрачно.
Я положила на стол толстый конверт. Он упал с мягким стуком рядом с ключами от «Мерседеса».
Лариса вдруг вскинула голову. Ее глаза горели чистым, незамутненным злом. Шепот, который она пыталась сдержать, вырвался наружу и был услышан десятками людей вокруг:
—Украла… Наверняка украла. Или продалась. Серж, мне противно. Я не хочу, чтобы эти деньги… эти грязные деньги тут лежали!
Она метнула на меня взгляд, полный такого презрения, что даже у некоторых гостей вытянулись лица. Она думала, что говорит тихо, но в гробовой тишине ее слова прозвучали на весь зал.
— Она хочет нас опозорить! — уже громко, истерично крикнула она, обращаясь к гостям. — Она всегда завидовала нашей любви! Это месть!
Отец, пойманный между молотом публичного позора и наковальней гнева жены, метался. Он смотрел на толстый конверт, в котором, он знал, лежали наличные. Деньги, которые так нужны его бизнесу. Но и публично принять их от «нищебродки» теперь было невозможно.
Я стояла и ждала. Мой план работал безупречно. Они, как и предсказывал дядя Миша, не могли ни принять подарок с благодарностью, ни отказаться от него красиво. Жадность и гордыня вступили в смертельную схватку.
И гордыня, подогретая истерикой Ларисы, начала побеждать. Отец тяжело дышал. Его взгляд упал на меня, и в нем не было ничего, кроме стыда и злости — не за себя, а за то, что я посмела поставить его в такое положение.
Лариса, увидев его нерешительность, приняла решение за него. Она выпрямилась во весь рост, ее алое платье горело, как сигнальный огонь. Она обвела взглядом зал, ища поддержки, и не нашла ее — лишь любопытство и плохо скрываемое удовольствие от драмы.
Ее палец с длинным алым ногтём дрогнул и указал на меня. Потом она повернулась к краю подиума, где в тени стоял все тот же невозмутимый Игорь.
Голос Ларисы, холодный, резкий и не терпящий возражений, разрезал тишину, как лезвие:
—Игорь. Выведите эту нищебродку. Она портит мне воздух.
Время остановилось.
Слово «нищебродка» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как дым после пожара. Оно прозвучало так громко, так отчетливо, что даже оркестранты перестали перешептываться и замерли, уставившись на подиум. Все глаза в зале были прикованы к нам — к Ларисе с ее победоносной, искаженной злобой улыбкой, к отцу, который съежился, словно пытаясь стать невидимым, и ко мне.
Игорь, стоящий в тени, не шевельнулся. Его профессиональное невозмутимое лицо дрогнуло — мелькнула едва уловимая тень чего-то, что могло быть отвращением. Он посмотрел на отца, ожидая его команды, но отец лишь опустил глаза в свою тарелку, изучая узор на фарфоре с болезненным вниманием. Его молчание было красноречивее любого приказа. Оно означало согласие.
Игорь сделал тяжелый шаг вперед, выходя из тени в свет. Его крупная фигура казалась еще массивнее. Он медленно, почти нехотя, направился ко мне. Зал затаил дыхание, наблюдая за спектаклем, который превзошел все ожидания.
Я не двинулась с места. Внутри меня все сжалось в ледяной, твердый ком. Я чувствовала, как под кожей бегут мурашки, как ладони стали влажными, но я сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, чтобы боль вернула мне концентрацию. Я смотрела не на приближающегося охранника, а прямо в глаза отцу. Он наконец поднял голову и встретился со мной взглядом. В его глазах я увидела не раскаяние, а панический, животный страх — страх перед скандалом, перед гневом Ларисы, перед потерей лица. Но не страх за меня.
Игорь остановился в полушаге от меня. Он не протянул руку, не попытался схватить меня. Он просто стоял, создавая своим массивным телом неодолимую преграду между мной и подиумом. Его тихий, низкий голос прозвучал так, что услышала только я:
—Вам лучше уйти. Сами.
В его интонации не было угрозы. Была усталая констатация факта. И что-то еще… Сожаление? Мне показалось, что его взгляд на мгновение скользнул по моему лицу, и в нем было что-то человеческое, что не вписывалось в эту картину всеобщего торжества подлости.
Но сейчас было не до анализа. Я медленно перевела взгляд с отца на Ларису. Она наслаждалась моментом, ее грудь высоко вздымалась, а губы растянулись в тонкой, ядовитой улыбке. Она победила. В ее мире — навсегда.
И тогда я заговорила. Мой голос не дрогнул. Он прозвучал тихо, но металлически четко, и в гробовой тишине его услышали даже на задних рядах.
—Поздравляю, папа.
Я сделала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание каждого.
—Вы наконец создали ту самую семью, о которой всегда мечтали. Целостную. Единую. Где все построено на… красоте и статусе. Где нет места сантиментам и слабостям.
Отец дернулся, как от пощечины. Лариса нахмурилась, не понимая, куда я клоню, но уже чувствуя подвох.
Я сделала шаг не к выходу, а ближе к подиуму. Игорь инстинктивно выдвинулся, чтобы преградить путь, но я остановилась.
—Я просто хочу напомнить вам одну вещь, папа. Перед тем как уйти. Мама, перед тем как уйти… тоже просила тебя об одной простой вещи. Не отдавать бабушкину квартиру. Не прописывать там… новую хозяйку. Она умоляла тебя оставить мне хоть этот угол. Хоть память о ней.
В зале кто-то сдавленно ахнул. История про квартиру была темным пятном в биографии Сергея Петрова, о котором знали многие, но вслух не произносили. Я вытащила ее на свет, как гнилой зуб.
Лицо отца стало землистым. Его пальцы судорожно сжали край стола.
—Алиса, замолчи… Не здесь…
—А где, папа? — спросила я, и в моем голосе впервые прорвалась та боль, которую я копила десять лет. — Где мне говорить? В коридоре этой квартиры, где уже неделю спустя после похорон пахло краской и чужими духами? Меня же туда даже не пустили. Вы прислали коробку с моими старыми игрушками. А мамины фото? Ее книги? Вы сказали, что все выкинули. Все это «старье и хлам».
Лариса не выдержала. Ее голос, резкий и визгливый, врезался в паузу:
—Хватит! Хватит этой грязной драмы! Ты пришла сюда испортить нам праздник, и у тебя получилось! Теперь убирайся! Игорь!
Она кричала уже от бессилия, потому что атмосфера в зале переменилась. Первоначальное любопытство сменилось тяжелым, неловким молчанием. Даже самые циничные гости не могли не почувствовать, что границы дозволенного были нарушены — и не мной.
Игорь, получив второй прямой приказ, на этот раз от хозяйки, тяжело вздохнул. Он мягко, но неумолимо взял меня под локоть. Его прикосновение было не грубым, а скорее направляющим.
—Пойдемте, — сказал он тихо.
Я не сопротивлялась. Я позволила ему развернуть меня к выходу. Но прежде чем сделать шаг, я бросила последний взгляд на отца. Он смотрел на меня, и в его глазах, помимо стыда и злости, промелькнуло что-то древнее, почти забытое — отблеск того ужаса, который, возможно, он испытал, подписывая документы на квартиру. Но это было лишь на мгновение.
— Спасибо за приглашение, — сказала я громко, на прощание. — И за науку.
Игорь повел меня по центральному проходу между столами. Сотни глаз провожали нас. Я шла с прямой спиной, чувствуя, как жжет кожа под этими взглядами — смесью жалости, осуждения и нескрываемого любопытства. Я смотрела прямо перед собой, на тяжелые двери в конце зала, которые казались сейчас выходом не просто из ресторана, а из прошлой жизни.
За нашей спиной, как только мы отошли на несколько шагов, поднялся сдержанный гул голосов. Спектакль закончился, и публика жаждала обсудить представление. Я не обернулась. Я знала, что отец не побежит за мной. Что Лариса уже оправляется перед гостями, называя меня невменяемой и завистливой. Что их праздник будет безнадежно испорчен, но они доиграют его до конца, стиснув зубы.
Мы вышли в прохладный вечерний воздух. Игорь отпустил мой локоть.
—Ваша машина там? — спросил он просто, указывая подбородком в сторону стоянки.
Я кивнула, не в силах говорить. Адреналин начал отступать, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в груди.
—До машины доведу, — сказал он. Это не было частью его обязанностей. Его смена, вероятно, продолжалась внутри.
Мы молча шли по асфальту. У моей «Шкоды» он остановился.
—Вы все записали? — неожиданно спросил он, глядя куда-то в сторону.
Я вздрогнула, зажав сумку с диктофоном.
—Что?
—Там, внутри. Вы же записывали. На телефоне, наверное.
Я не знала, что ответить. Он увидел мой испуг и махнул рукой.
—Неважно. Просто… будьте осторожны с этими людьми. — Он посмотрел на меня, и в его глазах уже не было ничего от бездушного охранника. — Она… Лариса… она не остановится. Она теперь вас возненавидела по-настоящему.
— А раньше? — хрипло вырвалось у меня.
—Раньше вы были для нее просто помехой. Теперь вы — угроза. Вы публично унизили ее. Этого она не простит никогда.
Он кивнул мне на прощание и тяжелой походкой направился обратно к сверкающим дверям ресторана, к своей работе, к миру, который только что с такой жестокостью вытолкнул меня за свои пределы.
Я села в машину, захлопнула дверь и на несколько минут просто сидела, уставившись в темноту лобового стекла. Потом я достала телефон, вынула наушники и нажала «стоп» на диктофоне. Длинная запись. С самого начала. С голоса отца: «Одевайся… ну, как следует». И до последнего: «Этого она не простит никогда».
Я запустила двигатель, и старенький мотор послушно затарахтел. Я посмотдела в зеркало заднего вида. В отражении было бледное лицо девушки в старомодном платье, с горящими глазами. В этих глазах не было и следа слез. Только холодная, непробиваемая решимость.
Они думали, что вывели нищебродку. Они и представить не могли, что выпустили на волю мстителя с диктофоном в кармане и ста двадцатью миллионами за пазухой. Война только начиналась. И первый выстрел, публичный и унизительный, они сделали сами.
Старая «Шкода» будто сама знала дорогу. Я ехала по ночному городу, не видя огней, не замечая светофоров. Руки автоматически крутили руль, ноги переключали передачи, а в голове, словно на поврежденной пленке, снова и снова прокручивались одни и те же кадры. Алое платье Ларисы. Землистое лицо отца. Длинный чек на полтора миллиона, лежащий на белоснежной скатерти. Фраза «выведите эту нищебродку», отчеканенная в памяти, будто раскаленным железом.
Я въехала во двор своей хрущевки, заглушила двигатель и долго сидела в темноте салона, прислушиваясь к тиканью остывающего металла. Дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу. Я тряслась мелкой, неконтролируемой дрожью, и зубы стучали друг о друга. Я стиснула их, упираясь лбом в холодный руль, и делала глубокие, прерывистые вдохи. Это была не истерика. Это была реакция организма на вывернутый наизнанку нервный пучок. На адреналиновую пустоту.
Через пятнадцать минут дрожь потихоньку отступила, оставив после себя ледяное, кристально-ясное спокойствие. Я вытерла ладонью мокрое лицо, взяла сумку и вышла из машины. Моя походка была твердой и быстрой. Я поднялась на третий этаж, открыла дверь в свою бедную, уютную однокомнатную квартиру-маску и, не включая света, прошла прямо на кухню. Открыла холодильник, достала бутылку минеральной воды и залпом выпила два стакана. Жажда была невероятная.
Только тогда я позволила себе расслабить плечи. Я сняла дурацкое платье цвета увядшей розы, скомкала его и швырнула в дальний угол комнаты. Больше оно мне не понадобится никогда. Я надела старый хлопковый халат и, наконец, включила свет. В ярком свете люстры комната казалась еще более убогой и потертой. Идеальный фон для той роли, которую я играла.
Но игра для внешнего мира была окончена. Пора было переходить к действиям.
Я достала из сумки телефон и набрала номер.
—Дядя Миша, я дома. Все прошло… как мы и предполагали.
—Жди меня. Через двадцать минут, — ответил он без лишних вопросов, и в трубке раздались короткие гудки.
Пока я ждала, я перекинула запись с диктофона на ноутбук и сделала резервную копию в зашифрованном облаке. Я слушала фрагменты. Мой тихий голос: «Я пришла поздатьвить вас…». Вскрик Ларисы: «Украла! Наверняка украла!». Металлический холод в тоне отца: «Где ты взяла такие деньги?!». И кульминация — тот самый визгливый, пронзительный приказ: «Игорь! Выведите эту нищебродку! Она портит мне воздух!».
Звучало это даже более отвратительно, чем я помнила. Более публично и бесповоротно. Идеально.
Ровно через двадцать минут в дверь постучали. Три четких, негромких удара. Я открыла. На пороге стоял дядя Миша. В своем вечном потертом кожаном пиджаке, с кейсом в руке, он казался самым родным и надежным существом на свете. Его умные, усталые глаза быстро окинули меня, оценивая состояние.
—Цела? — спросил он, входя и закрывая дверь.
—Вроде. Снаружи — точно.
Он кивнул, прошел на кухню, поставил кейс на стол и открыл его. Там лежали папки с документами, блокнот и две простые кружки. Он достал термос и налил в них горячий чай. Аромат мяты и лимона заполнил маленькую кухню.
—Пей. Рассказывай по порядку.
Я села напротив него и начала рассказ. Сухо, без эмоций, как отчет о проведенной операции. Он слушал, не перебивая, попивая чай и изредка делая пометки в блокноте. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.
—Ну что ж. Они полностью сыграли по нашей схеме. Публичное оскорбление при свидетелях. Презрительный отказ от подарка по сути, хотя формально чек они, конечно, забрали?
—Чек остался на столе. Но деньги в конверте… Думаю, отец их позже приберет. Отказаться от наличных он не сможет. У него дыра в бизнесе.
—Это и есть ключевой момент, Алиска, — сказал дядя Миша, указывая на меня пальцем. — Они не написали официального отказа от подарка. Они просто опозорили дарителя. В суде, если дело дойдет, это можно трактовать как «недостойное поведение одаряемого», что дает нам моральное, а главное — процессуальное право требовать возмещения. Но это не главное. Главное — они клюнули. Они увидели деньги. И теперь, как акулы, почуявшие кровь, будут пытаться circling вокруг тебя.
Он достал из папки несколько листов.
—Твой отец, Сергей Петрович, согласно данным, которые мне удалось получить, действительно на мели. Его строительная контора «ПроектСтройДом» по уши в долгах перед банками, несколько судебных дел о неисполнении контрактов висят. Лариса, как я и предполагал, — главный бенефициар их краха. Она выводила активы на свои личные счета, подставные фирмочки. Твои полтора миллиона для них — не подарок, а глоток воздуха. Но им нужна не рыбка, а удочка. Им нужен доступ к источнику.
— К моим ста двадцати миллионам, — тихо сказала я.
—Именно. Они будут пытаться «простить» тебя. Восстановить «семейные узы». Вытянуть из тебя информацию, а потом и сами деньги. Твоя задача — сделать вид, что ты поддаешься. Что ты рада их вниманию. Что ты незлопамятная и глупенькая.
Я усмехнулась. Роль глупенькой дочки, которую я отыгрывала годами, не была для меня сложной.
—А что с квартирой? Бабушкиной квартирой? — спросила я, и голос мой стал жестче. — Это же наша основная цель. Не банкет.
Дядя Миша потянулся за другой папкой.
—Квартира. Да. Юридически она оформлена на Ларису. Дарственная от твоего отца, подписанная через три месяца после свадьбы. Основание для оспаривания — твои законные интересы как несовершеннолетней на тот момент дочери и наследницы первой очереди после твоей бабушки были грубо нарушены. Но для этого нужно доказать, что дарение было фиктивным или совершено под давлением, либо что оно лишило тебя единственного жилья, что не так — у тебя ведь была прописка здесь. Это сложно. Но не невозможно. Особенно если…
— Особенно если мы найдем рычаг давления на них, — закончила я его мысль.
—Совершенно верно. Аудиозапись со скандалом — это рычаг моральный. Для общественного мнения, для их репутации. Но чтобы заставить их отдать квартиру или компенсацию, нужен рычаг финансовый или юридический. Что-то, что поставит их на грань развала. Они сами дадут нам этот рычаг, Алиса. Их жадность заставит их ошибиться.
Он замолчал, смотря на меня внимательно.
—Ты готова к следующему этапу? К провокации? Они скоро свяжутся с тобой. Отец попытается давить на жалость, на родство. Лариса будет пытаться выведать, откуда деньги. Тебе нужно будет балансировать на грани — выглядеть обиженной, но смягчающейся. Глупой, но случайно проговорившейся о своих капиталах.
— Я готова, — сказала я без колебаний. — Я ждала этого десять лет.
Дядя Миша допил чай, собрал свои папки.
—Тогда жди звонка. Вероятно, завтра. И помни — включай запись с самого начала любого разговора. Каждого. Даже если это смс. Всякое слово может стать доказательством.
После его ухода я осталась одна в тишине своей квартиры. Я подошла к окну. Где-то там, в элитном поселке, в своем особняке, мои «родные» доигрывали испорченный праздник. Они пили шампанское, которое оплатила я, и, наверное, уже строили планы, как поставить на место взбесившуюся «нищебродку» и заодно поживиться ее деньгами.
Я приложила ладонь к холодному стеклу. В отражении в темном окне снова было бледное, серьезное лицо.
—Добро пожаловать в мою ловушку, — прошептала я в тишину. — Дорогие папа и мама.
Первая битва была проиграна мной публично. Но война только начиналась. И следующую битву я намеревалась провести на своей территории, по своим правилам. Где оружием будут не слова, а их собственная, бездонная, всепоглощающая жадность.
Звонок раздался на следующий день, ближе к вечеру. Я как раз смотрела на экран ноутбука, где среди графиков и цифр один актив демонстрировал уверенный рост. На экране телефона светилось: «Папа».
Я сделала глубокий вдох. Внутри все сжалось, но не от страха, а от сосредоточенности, как у спортсмена перед стартом. Я активировала приложение для записи разговоров. На экране появился красный кружок, тихо пульсирующий. Все готово.
Я поднесла телефон к уху, позволив паузе затянуться на лишнюю секунду.
—Алло? — мой голос прозвучал нарочито устало и отстраненно.
—Алиса. Это папа. — Его голос был неестественно мягким, каким он не был со мной с моего детства. В нем звучала фальшивая, натянутая теплота.
Я закрыла глаза, представляя его лицо — наверное, он сидит в своем кабинете, а Лариса где-то рядом, жестами диктуя ему линию поведения.
—Я слушаю.
—Я… Мы с Ларисой хотим извиниться. Вчера… вечер вышел из-под контроля. Эмоции, гости, ты понимаешь. Она, конечно, погорячилась. Сказала лишнее.
«Погорячилась». «Лишнее». Не «оскорбила дочь при всех», не «приказала выгнать тебя, как собаку». Просто «лишнее». Как описка в документе. Я чувствовала, как по спине пробегает холодная волна гнева, но голос мой остался ровным и тихим.
—Да, пап. Я поняла. Там было много людей. Все, наверное, волновались.
—Вот именно! — он ухватился за эту соломинку, в его голосе послышались нотки облегчения. — Все волновались. И ты… ну, тоже немного спровоцировала. Такие суммы, не объяснив… У отца же сердце екнуло. Я испугался за тебя. Думал, Бог знает что.
Игра в заботливого отца. Как же она ему не идет. Я позволила себе всхлипнуть, едва слышно, в трубку.
—Я… я просто хотела сделать вам хороший подарок. Самый лучший. Накопила.
—Накопила? — в его тоне тут же проснулся острый, хищный интерес, который он попытался заглушить. — Доченька, это же огромные деньги. Где ты могла… Я просто не понимаю.
Время включать первую легенду.
—Я… ну, я давно интересуюсь инвестициями. В интернете. Там есть такие курсы. И я немного… вложилась в акции одной технологической компании. Очень давно. Еще когда училась. А они неожиданно выросли. В разы. Я даже сама сначала не поверила.
Я сделала паузу, изображая смущенную девушку, неловко рассказывающую о своей удаче.
—И ты все это… хранишь? — его голос стал еще мягче, почти шепотом, как будто он боялся спугнуть дичь.
—Ну да. На счетах. Дядя Миша немного помогает разобраться, с налогами там, с документами. Он же юрист.
Упоминание дяди Миши было важно. Это был якорь правдоподобия и одновременно предупреждение — я не совсем одна.
—Миша… да, хороший человек, — пробормотал отец, и я услышала, как на заднем плане что-то упало. Скорее всего, Лариса что-то нетерпеливо стукнула. — Слушай, Алиска… Вчерашнее… давай забудем, как страшный сон. Ты же родная кровь. Моя дочь. А семья — это самое важное. Мы хотим все исправить.
«Семья». Это слово, брошенное сейчас, звучало как самый циничный фарс.
—Я не знаю, папа… Мне было очень больно. То, что она сказала… при всех…
—Она уже жалеет! — поспешно перебил он. — Честное слово. Она просила тебя передать, что сожалеет. Давай… давай восстановим мосты. Приезжай к нам. Просто в гости. Без повода. Лариса хочет… хочет сама тебе все объяснить. И извиниться. По-женски. По-семейному.
Вот оно. Первая приманка брошена. Они заманивают меня на свою территорию. В логово. Я прикусила губу, изображая нерешительность.
—Я… не уверена. Мне сейчас тяжело об этом думать.
—Алиса, пожалуйста. Для меня. Я старею. Хочу мира в семье. Хочу, чтобы ты была рядом. — В его голосе прозвучала искусно сыгранная нота старческой слабости и тоски. Мастер-класс манипуляции.
Я позволила себе сдаться. Не сразу, а после еще пары вздохов и пауз.
—Хорошо, папа. Только… не сейчас. Мне нужно время.
—Конечно, конечно! Сколько угодно! Может, в воскресенье? Мы дома будем. Лариса сама приготовит ужин. Твои любимые… ну, как там их… котлеты?
Он не помнил моих любимых блюд.Никогда не помнил.
—В воскресенье… ладно. Приеду.
Мы договорились о времени, и он, еще раз бурно и фальшиво обрадовавшись, положил трубку. Связь прервалась. Я нажала кнопку остановки записи. Файл сохранился автоматически.
Я откинулась на спинку стула и выдохнула. Воздух вышел дрожащим. Руки снова дрожали, но теперь не от нервного срыва, а от мощного выброса адреналина после хорошо сыгранной сцены. Это был сложный дуэт, где я должна была быть и обиженной, и смягчающейся, и глуповатой, и осторожной одновременно.
Из соседней комнаты, где он ждал, вышел дядя Миша. Он слышал весь разговор по громкой связи.
—Котлеты, — хмыкнул он, садясь напротив. — Твоя мама готовила тебе замечательные сырники. А он даже этого не знает.
—Ему и не нужно знать, — равнодушно ответила я, пересылая файл с записью в защищенную папку. — Он сыграл свою роль. Жалостливого отца, желающего примирения. Сработало.
—Сработало, — согласился дядя Миша. — Потому что они поверили в твою легенду про случайные инвестиции. Для них это объяснение подходит. Удача дурачка. Они не способны представить, что ты десять лет вела двойную жизнь, изучала рынки, анализировала и терпеливо копила. Для них ты все та же наивная Алиса, на которую внезапно свалилось богатство. А значит, это богатство можно легко отнять. Или прибрать к рукам.
Он достал блокнот.
—Воскресный ужин. Это уже серьезно. Они будут выведывать. Лариса будет проверять тебя на прочность, пытаться задеть, чтобы ты потеряла контроль и выложила больше информации. Отец будет давить на чувство вины и «семейный долг». Твоя задача — выдержать этот прессинг. И подать им следующую приманку.
— Какую?
—Ты должна «проговориться». Не прямо, а как бы случайно. Что у тебя есть не просто деньги на счету. Что ты планируешь крупную, серьезную покупку. Очень крупную. Например… недвижимость за границей. Виллу где-нибудь в теплой стране. Это заставит их жадность взвизгнуть до небес. Им будет казаться, что деньги утекают сквозь пальцы. Они перестанут быть осторожными.
Я кивнула, мысленно примеряя на себя новую роль — не просто разбогатевшей неудачницы, а человека, строящего новую, роскошную жизнь вдалеке от них. Это должно было свести их с ума.
—А что с Игорем? — спросила я неожиданно для себя. — Охранник. Он… предупредил меня.
Дядя Миша поднял брови.
—Интересно. Недовольный сотрудник — всегда потенциальный союзник. Но подходить к нему нужно осторожно. Очень осторожно. Пока просто запомни этот факт.
После его ухода я осталась одна. Я подошла к окну. Начинало смеркаться. В воскресенье мне предстояло войти в их дом. В ту самую «позолоченную клетку», из которой они когда-то мысленно меня изгнали. Теперь я возвращалась туда добровольно. Не как жертва, а как охотник, несущий в себе самый притягательный для них яд — надежду на баснословное богатство.
Я посмотрела на скомканное платье в углу. Его время прошло. В воскресенье мне понадобится другой костюм. Что-то простое, но дорогое. Скромное, но качественное. Чтобы они увидели не нищебродку, а потенциальную золотую жилу, которую нужно срочно взять под контроль.
Они думали, что заманивают в ловушку глупую овечку. Они и не подозревали, что сами, сомкнув капкан, окажутся внутри него вместе со мной.
Воскресный вечер был тихим и прохладным. Я стояла у своего автомобиля, но на этот раз это была не старая «Шкода». У обочины, аккуратно припаркованный под сенью старых кленов, стоял скромный, но новый седан темно-серого цвета. Я арендовала его на сутки. Это был элемент образа. «Нищебродка» на старой машине могла вызвать лишние подозрения после истории с банкетом. Новая, но не броская машина говорила: «Да, у меня есть деньги, но я не выставляю их напоказ». Идеальный баланс.
На мне было простое платье-футляр из темно-синего кашемира и короткое жемчужное ожерелье, подарок дяди Миши на окончание университета. Никаких ярких деталей. Я проверила маленькую сумку-клатч. Внутри лежал телефон с включенным диктофоном, пачка денег на случай непредвиденных расходов и маленький флакон с успокоительным, которым я, разумеется, не собиралась пользоваться. Мне нужна была ясность.
Особняк отца, который я не видела семь лет, выглядел еще более внушительно и отчужденно. Высокий забор с коваными воротами, идеальный газон, уже включающаяся подсветка фасада. Я нажала кнопку домофона. Голос отца, немного напряженный, ответил мгновенно:
—Алиса? Заходи, заходи, открыто!
Ворота плавно поползли в сторону. Я проехала по гравийной дорожке и остановилась рядом с огромным черным внедорожником Ларисы и строгим седаном отца. Мой арендованный автомобиль выглядел здесь скромным гостем.
Дверь открылась еще до того, как я поднялась на ступени крыльца. На пороге стоял отец. На нем были дорогие замшевые мокасины и светлые брюки, рубашка с расстегнутым воротом. Вид домашний, неформальный. Попытка создать атмосферу уюта.
—Заходи, дочка, — он потянулся, чтобы обнять меня, но его объятие было быстрым и неловким, больше похожим на ритуал.
Я шагнула в холл. Отсюда открывался вид на гостиную с высокими потолками. Все было безупречно, холодно и дорого: светлый мрамор пола, абстрактная картина на стене, которую я не понимала, хрустальная люстра. И знакомый, тошнотворно-сладкий запах — смесь дорогих свечей, полировки для мебели и духов Ларисы. Этот запах навсегда врезался в память как аромат предательства.
Из глубины гостиной появилась она. Лариса. В шелковых брюках и блузке, с идеальным макияжем. Ее улыбка была отрепетированной — уголки губ приподняты, глаза оценивающие.
—Алисон, наконец-то. Как мы рады. — Она сделала два шага вперед и поцеловала меня в щеку, едва касаясь кожи. Ее губы были холодными. — Проходи в столовую. Все уже готово. Я, конечно, не профессиональный повар, но старалась.
Мы прошли в столовую. Стол был накрыт с претензией на изысканность: фарфоровые тарелки с золотой каймой, несколько видов хрустальных бокалов, салфетки, сложенные сложными фигурами. В центре — низкая ваза с белыми розами. Слишком вычурно для «простого семейного ужина».
— Присаживайся, куда хочешь, — сказал отец, разливая в бокалы красное вино. — Это каберне, помнишь, ты в детстве пробовала? Кислятина, говорила.
Я не помнила. Я села, положила сумку на колени, под платок. Запись шла.
—Спасибо, что пригласили, — сказала я тихо, опустив глаза. — Здесь… очень красиво.
—О, мы постоянно что-то улучшаем, — с ложной скромностью заметила Лариса, садясь во главе стола. — Жизнь коротка, надо себя баловать. Тем более когда есть возможность.
Первым блюдом был крем-суп из шампиньонов. Ели почти молча. Разговор вертелся вокруг нейтральных тем: погода, пробки в городе, новый культурный центр, который построила компания отца. Он много говорил о проекте, явно гордясь, но в его рассказе сквозила тревога. Он упомянул о «сложностях с финансированием», бросив на меня быстрый взгляд.
Лариса внимательно наблюдала за мной, как змея за птичкой. Ее вопросы были острыми, но замаскированными под заботу.
—Алисон, а ты так и живешь в той своей… квартирке? После такого неожиданного успеха? Надо бы о чем-то более достойном подумать. Безопасность там, комфорт.
—Пока что да, — кивнула я, играя с ложкой. — Я привыкла. И там все родное.
—Родное — это важно, — вставил отец, но тут же поправился. — Но и о будущем думать надо. Деньги… они имеют свойство таять, если их неправильно вложить.
Вот оно. Начало.
—Я стараюсь быть осторожной, — сказала я. — Дядя Миша помогает. Консультирует.
—Миша — хороший специалист, но он консерватор, — парировал отец. — Он не чувствует современных возможностей. Вот взять мой бизнес, например. Сейчас такой момент, когда можно сорвать настоящий куш! Инфраструктурные проекты, государственное финансирование… Но нужны свободные средства на старт. Оборотные.
Лариса подхватила, как по нотам:
—Серж, не загружай дочь своими бизнес-проблемами. Она приехала отдохнуть. Алисон, может, десерт подадим? Я приготовила тирамису.
Но я видела, как она наступила ему на ногу под столом. Это был сигнал: «Не дави, но и не отпускай».
Пока ели десерт, я сделала свой ход. Как бы невзначай, глядя на свою тарелку.
—Вообще, я, может, и правда подумаю о смене обстановки. Не здесь, в городе. Устала от холода и серости. Думала… может, в теплые края перебраться. Присматриваю варианты.
—Варианты? — отец замер с бокалом у губ.
—Ну да. На юге. Испания, может, или Италия. Там сейчас можно неплохо купить… виллу у моря. Если, конечно, найду что-то подходящее по цене. Цены, конечно, космические…
Я позволила голосу задрожать, изображая сомнение и легкую грусть. Эффект был мгновенным. Отец и Лариса переглянулись. В их глазах вспыхнул одинаковый огонь — жадности и паники. Идея, что «их» деньги могут уплыть за границу в виде виллы, была для них невыносима.
— Вилла?! — выдохнула Лариса, забыв о маскараде. — Это же… это огромные вложения! И очень рискованно! Ты там одна, язык не знаешь, менталитет… Тебя оберут как липку!
—Миша говорит, есть проверенные агенты, — пожала я плечами. — Но вы, наверное, правы. Это страшновато.
Наступила тяжелая пауза. Отец откашлялся.
—Слушай, Алиса… Если уж думать о вложениях в недвижимость… есть вариант и получше. Ближе. И с пользой для семьи.
Я сделала удивленные глаза.
—Какой?
Он обвел взглядом столовую,потолок.
—Вот этот дом. Он, конечно, хорош, но ипотека… да и содержание. Лариса давно мечтает о чем-то более современном, в закрытом комплексе с сервисом. А тут… есть один вариант. — Он сделал паузу для драматизма. — Бабушкина квартира.
У меня внутри все оборвалось. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Я опустила голову, чтобы скрыть выражение глаз, и с силой сжала пальцы под столом.
—Квартира? Но она же… ваша. Ларисина.
—Формально — да, — быстро сказал отец. — Но мы же семья. Я думал… если ты хочешь во что-то вложиться, давай сделаем это вместе. Мы передадим тебе квартиру. Оформим дарственную. А ты… вложишься в мой новый проект. Не такие уж и космические суммы нужны. Пятнадцать миллионов. Наличными. Для старта. А квартира — она в хорошем районе, ты ее знаешь, она будет твоей. Справедливый обмен.
Он произнес это одним дыханием, словно боялся, что я прерву. Лариса сидела, затаив дыхание, ее взгляд впился в меня, сверлящий и требовательный. В ее глазах читался чистый, неприкрытый расчет. Пятнадцать миллионов наличными против квартиры, которая в лучшем случае стоит восемь. Мгновенная прибыль. И главное — доступ к моим деньгам, к моему «источнику».
Я подняла на отца глаза. В них, я надеюсь, была смесь наивности и заинтересованности.
—Вы… отдадите мне мамину квартиру?
—Конечно! — воскликнул он, слишком громко. — Это же логично. Она должна остаться в семье. Ты — последняя, кто помнит там бабушку и твою маму. Лариса согласна. Правда, Ларис?
— Абсолютно, — кивнула она, и ее улыбка наконец достигла глаз, став хищной и победной. — Мне там уже тесно. А для тебя, Алисон, это будет отличное начало. Свой угол. Память.
Они оба смотрели на меня, ожидая ответа. В воздухе висело напряжение. Я медленно потянулась за бокалом с водой, сделала глоток, выигрывая время.
—Это… очень серьезное предложение, папа. Мне нужно подумать. Посоветоваться с дядей Мишей насчет оформления.
—Конечно, подумай! — поспешно согласился отец, но я увидела, как у Ларисы дернулась бровь. Ей не нравилась отсрочка. — Но, дочка, время-то не ждет. Проект горит. Чем раньше будут средства, тем больше шансов на успех. А успех — это и твоя прибыль в будущем!
Я кивнула, изображая взволнованную задумчивость.
—Хорошо. Я… я дам вам ответ. Скоро. Мне нужно просто все взвесить.
Мы закончили ужин на этой ноте.Кофе пили уже в гостиной, разговор скатился к пустякам. Но под тонким слоем светской беседы бушевала буря — их нетерпение и моя внутренняя, ледяная ярость.
Они предлагали мне сделку. Купить за огромные деньги то, что по праву должно было принадлежать мне и было украдено у меня десять лет назад. Цинизм этой затеи был ошеломляющим. Они не просто хотели моих денег. Они хотели, чтобы я сама, добровольно, оплатила их воровство.
Когда я собралась уходить, отец снова попытался обнять меня.
—Мы ждем твоего решения, дочка. Помни, семья — это главное.
Лариса стояла рядом с каменным лицом.
—Да, Алисон. Возвращайся к нормальной жизни. Забудем прошлое.
Я улыбнулась им своей самой беззащитной, глуповатой улыбкой.
—Спасибо за ужин. И за… предложение. Я позвоню.
Я вышла в прохладную ночь, села в арендованный автомобиль и только тогда выключила диктофон. Мои руки тряслись так сильно, что я с трудносм вставила ключ в замок зажигания.
Они клюнули. Они не просто клюнули — они проглотили крючок с наживкой целиком, даже не почувствовав стали. Их жадность ослепила их настолько, что они сами предложили мне то, за чем я охотилась все эти годы. Но их цена была не просто деньгами. Их цена была моим унижением и признанием их права на воровство.
Я посмотдела в зеркало заднего вида на освещенный порог особняка. Два силуэта стояли в дверях, провожая меня.
—До скорого, дорогие, — прошептала я, включая передачу. — Очень скоро вы пожалеете о каждом своем слове за этим ужином.
Дорога от особняка до моего дома пролетела в туманном вихре мыслей. Циничное предложение отца и Ларисы эхом отдавалось в ушах, смешиваясь со звуком мотора. Пятнадцать миллионов за квартиру, которая и так должна была быть моей. Они не просто хотели продать мне украденное. Они хотели, чтобы я еще и поблагодарила их за эту «честную сделку».
Я заперлась в своей квартире, сбросила каблуки и в полной темноте прошла на кухню. Включила свет — резкий, невыносимый. Руки все еще дрожали, но уже не от волнения, а от сдерживаемой ярости, холодной и острой, как лезвие. Я налила стакан воды, но пить не могла. Комок в горле не давал глотнуть.
Нужно было действовать. Я перекинула запись с телефона на ноутбук, сделала резервные копии, а затем позвонила дяде Мише. Голос у меня был хриплый, сорванный.
—Они предложили сделку. Квартиру за пятнадцать миллионов наличными. На «бизнес». Сегодня же.
—Действуют быстро. Жадность душит, — констатировал он. — Буду через час. Не делай ничего, пока я не приеду.
Пока я ждала, я прослушала запись еще раз. Особенно тот момент, где отец, почти захлебываясь, выпалил свое «гениальное» предложение. Его голос был полон ложного пафоса и алчной надежды. Голос Ларисы — жесткого, делового расчета. Ни капли сомнения, ни тени стыда. Они были уверены, что я куплюсь.
Ровно через час раздался стук. Я открыла дверь дяде Мише. Он вошел, снял пиджак и, взглянув на мое лицо, сразу спросил:
—Выпила успокоительное?
—Не надо. Мне нужна ясная голова.
—Правильно, — одобрил он, направляясь к столу, где стоял ноутбук. — Давай послушаем.
Мы прослушали запись от начала до конца. Дядя Миша слушал, закрыв глаза, иногда делая пометки в блокноте. Когда прозвучало предложение о квартире, он открыл глаза и медленно покачал головой.
—Наглость невероятная. Они даже не пытаются это как-то завуалировать. Прямой шантаж воспоминаниями: «Она должна остаться в семье». И прямая спекуляция на твоих чувствах.
— Юридически? — спросила я, стараясь говорить ровно.
—Юридически это предложение о сделке, которое мы можем трактовать как попытку мошенничества с их стороны. Особенно в свете предыдущей истории с дарственной. Но для суда нужно больше. Нужны доказательства их умысла. Что они не собираются отдавать квартиру на самом деле, или что их бизнес-проект — фикция. Запись — хорошее начало, но…
Он не закончил. В дверь снова постучали. Три негромких, но уверенных удара. Не как у дяди Миши. Мы переглянулись. Кто это мог быть? Я не ждала никого. Я подошла к двери, посмотрела в глазок.
На площадке стоял Игорь. Тот самый охранник. Он был в простой темной куртке и джинсах, без своей служебной формы. Выглядел усталым и серьезным.
Сердце упало. Что ему нужно? Он работал на них. Может, они его прислали? Я жестом показала дяде Мише, кто там. Он нахмурился, но кивнул — открывай.
Я откинула засов и открыла дверь, оставив цепочку.
—Игорь? Что вы здесь делаете?
—Мне нужно с вами поговорить, Алиса Сергеевна, — сказал он тихо. Его взгляд был напряженным, но не враждебным. — Это важно. Можно войти? Я один.
Я посмотрела на дядю Мишу. Тот после короткой паузы кивнул. Я закрыла дверь, сняла цепочку и впустила Игоря. Он вошел, окинул взглядом скромную обстановку и увидел дядю Мишу.
—Я знаю, вы юрист, — обратился он к нему. — Михаил Александрович. Тем лучше.
—В чем дело, молодой человек? — спросил дядя Миша спокойно, но в его позе чувствовалась настороженность.
Игорь тяжело вздохнул, как будто сбрасывая с плеч груз.
—После того вечера в ресторане меня уволили. Формально — за нерешительность. На самом деле — за то, что я не вышвырнул вас в шею, Алиса Сергеевна. Лариса Дмитриевна сказала, что я «мягкотелый болван» и «не умею выполнять приказы».
Он помолчал, собираясь с мыслями.
—Меня это задело. Я проработал у них три года. Видел многое. Как они относятся к людям. К работникам. Как ваш отец, Сергей Петрович, закрывает глаза на все выходки жены. А в последнее время… я видел, как они тонут. Денег нет, но вид блюдут. Лариса Дмитриевна постоянно кричит на него из-за долгов.
— Зачем вы пришли к нам? — прямо спросила я.
—Потому что сегодня, после вашего отъезда, я был у них в доме. Меня вызвали, чтобы забрать расчет и служебные вещи. Я зашел в кабинет за документами, а они… они были в гостиной. Дверь была приоткрыта. Они думали, что я уже ушел. И они… говорили о вас.
Он вытащил из внутреннего кармана куртки небольшой цифровой диктофон.
—У меня привычка. С прошлой работы, в охране одной конторы. Всегда включаю, когда иду на неприятный разговор с начальством. На всякий случай. Сегодня я включил его, когда зашел в дом. Он записал их разговор.
Он положил диктофон на стол рядом с моим ноутбуком.
—Послушайте.
Дядя Миша взял диктофон, нашел разъем, подключил к ноутбуку. Через несколько секунд из колонок раздались голоса. Сначала неясный гул, потом — четкие, полные злобы слова Ларисы.
Голос Ларисы (резкий, шипящий): «…Она купится, Серж, я чувствую. Эта дурь набьется сентиментами насчет квартиры. Пятнадцать лимонов! Мы вылезем из долгов и еще останется!»
Голос отца(усталый, но подобострастный): «Ты уверена? А если Миша ее отговорит? Он въедливый.»
Лариса:«Нашла кого бояться! Этот старый хрыч! Мы ей квартиру подарим, оформим дарственную. А потом…»
Пауза.Шаги. Голос понижается, становится интимно-ядовитым.
Лариса(шепотом, но четко): «У меня же есть дубликаты ключей от той конуры. И от твоей старой квартиры тоже остались. Получит она свои бумажки, а через недельку мы с тобой заявим в полицию, что там ограбление. Или пожар. Или просто придем и выкинем ее вещи на мороз. Скажем, она сама все потеряла, растяпа. Или что она сама передумала и отдала квартиру нам обратно за долги. Придумаем что-нибудь. Главное — деньги у нас в кармане. А она… пусть идет в суд доказывать. У нее же расписка от тебя будет?»
Отец(нерешительно): «Расписка… да, но…»
Лариса(раздраженно): «Что «но»? Ты что, пожалеешь эту мразь? Она же посмела при всем честном народе! Она нас опозорила! Мы должны стереть ее в порошок! И деньги забрать. Это компенсация за наши моральные страдания!»
На записи послышался звук чокающихся бокалов.
Лариса(уже весело): «За нашу победу, дорогой! За то, что скоро мы избавимся от этого нарыва и станем по-настоящему богатыми!»
Запись закончилась. В кухне повисла гробовая тишина. Я сидела, не двигаясь, чувствуя, как ледяная волна катится от макушки к пяткам. Я ожидала подлости. Но такой… такой откровенной, циничной жестокости — нет. Они планировали не просто обмануть. Они планировали уничтожить. Выкинуть мои вещи, как когда-то выкинули мамины. Оставить меня с куском бумаги, которую сами же объявят недействительной.
Дядя Миша первым нарушил тишину. Его лицо было серым, как пепел.
—Это… это уже даже не мошенничество. Это подготовка к совершению преступления. Вымогательство, подлог, незаконное проникновение в жилище… Это уголовщина в чистом виде.
Я посмотрела на Игоря. Он стоял, опустив голову.
—Почему? — тихо спросила я его. — Почему вы принесли это мне?
Он поднял на меня глаза.В них не было ни жалости, ни расчета.
—Потому что у меня тоже есть дочь. Ей восемь лет. И я не представляю, как можно так… — Он с трудом подбирал слова. — Они говорили о вашей матери. Раньше. Не раз. Лариса… она называла ее «слабачкой» и «нытицей». А ваш отец… молчал. Я не могу это принять. И когда они начали строить планы, как обобрать и вышвырнуть вас… я понял, что должен отдать запись вам. Вы имеете право знать.
Он выдохнул.
—И мне заплатят. Я не святой. Мне нужны деньги, чтобы уехать с семьей в другой город. Найти нормальную работу.
Дядя Миша кивнул.
—Справедливо. Алиса?
Я встала,подошла к окну. На улице была ночь. Такая же темная, как и та, много лет назад, когда я узнала, что отдал квартиру. Но теперь у меня в руках было не только чувство беспомощности. У меня было оружие.
— Сколько? — спросила я, не оборачиваясь.
—Что? — не понял Игорь.
—Сколько вам нужно, чтобы уехать и начать новую жизнь?
Он замялся.
—Ну… миллиона полтора-два, на первое время, на аренду, пока работу найду…
—Я дам вам пять, — тихо сказала я. — Сегодня же. Наличными. За эту запись. И за ваше молчание. Навсегда.
Игорь замер.
—Пять… Да вы что, я не…
—Вы спасли меня от катастрофы. И дали мне то, что нужно для того, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Это справедливая цена.
Я обернулась и посмотрела на дядю Мишу.
—Мы идем до конца. Теперь у нас есть все. Публичное оскорбление, запись с угрозами и планами мошенничества, финансовая нужда. Пора заканчивать эту войну.
Дядя Миша медленно кивнул, его глаза сузились, став острыми, как у старого волка, почуявшего добычу.
—Да. Пора. Завтра мы идем к ним. Не на ужин. На последний разговор.