Рассказ
Дочь сказала:
— Дефицит — это когда в организме чего-то не хватает.
Сказала просто, как говорят о витаминах, о сне, о тепле. И ведь не поспоришь. Только мне от этой простоты стало неловко: будто слово переодели в белый халат и отправили в поликлинику, а я помню его в другой одежде — в пальто с оторванной пуговицей, в очереди, в шепоте, в запахе мокрого картона и чужих нервов.
Я сидел на кухне и смотрел, как она рисует в тетрадке смешного кота. Кот был счастлив: у него было всё — и хвост, и миска, и даже бантик на шее, как у благополучных животных из рекламы.
— А ещё дефицит бывает не в организме, — сказал я.
Она подняла глаза.
— А где?
И тут я понял: придётся объяснять не слово, а эпоху. А эпоха — штука капризная: она не любит, когда её объясняют. Она любит, когда её вспоминают.
Чтобы собраться, я вслух произнёс старые слова — как будто пробовал ключи к давно забытому замку:
— Достал… выбросили… по блату… толчок… спекулянт… из-под полы…
Дочь прыснула:
— Пап, это как заклинание.
— Почти, — сказал я. — Только заклинание не для волшебства, а для выживания.
Она вернулась к коту, а я — к себе, к тому месту внутри, где память хранит не события, а ощущения. И вдруг захотелось составить из этих слов смешное предложение — «достал дефицит по блату из-под полы на толчке у спекулянтов» — и проверить: что в нём ещё живо.
В нашем доме жил человек по фамилии Кузьмин, которого все звали просто Семёныч. Он работал, кажется, везде и нигде: то ли на складе, то ли при складе, то ли возле склада. Его профессия была не из тех, что пишут в трудовой книжке, зато из тех, что пишут в жизни: «может достать».
Я тогда был мальчишкой и думал, что «достать» — это как «поймать»: рыбу или бабочку. Оказалось — другое. Рыбу ловят, а «достают» — будто вытаскивают из самой ткани мира, из дырки между «нет» и «нельзя».
Однажды мама сказала Семёнычу:
— Семёныч, вы бы не могли… ну… у вас… может… сапоги?
Она говорила так, будто просила не сапоги, а прощение. Семёныч посмотрел на неё внимательно и доброжелательно — с той медлительной жалостью, которая бывает у людей, постоянно имеющих дело с чужой нуждой.
— Сапоги… — повторил он, как доктор повторяет диагноз. — Сапоги — дефицит. Но… посмотрим.
Помолчал и добавил:
— Есть у меня один блат.
Слово «блат» я тогда представлял себе как особую валюту. Потом понял: это была валюта доверия, страха и взаимных одолжений. Деньгами можно купить вещь. Блатом — право её получить. Это право передавалось не купюрами, а взглядами, намёками, знакомствами и чужими именами, которые произносились как пароль.
— А что надо? — спросила мама, ещё больше понизив голос.
Семёныч пожал плечами.
— Да ничего, — сказал он. — Просто чтобы знали: вы — свои.
И тут я впервые почувствовал странное чувство, которое позже назову унижением, а тогда назвал просто «тесно». Тесно в словах. Тесно в горле. Тесно от того, что сапоги превращались не в обувь, а в экзамен на «своего».
Сапоги появились через неделю. Не в магазине — в коридоре. Семёныч зашёл будто случайно, поставил под табуреткой пакет и сказал:
— Вот. Достал. Только вы никому. Понимаете?
— Понимаю, — сказала мама.
Он ушёл. Мама не радовалась — она просто выдохнула, как человек, который расплатился с невидимым кредитором. А я смотрел на пакет и думал, что он похож на тайник.
Сапоги были итальянские, сочно-коричневые, на высоком каблуке. Мама гладила их ладонью, как будто это живые существа, пережившие опасное путешествие.
— Из-под полы, — сказала она тихо.
— Из какой полы? — спросил я.
Она улыбнулась устало.
— Из-под любой, — сказала она. — Где не видно.
Тогда я не понял, что «из-под полы» — это не место, а способ. Способ существования вещей и людей: не прямо, не открыто, не честно — всё время чуть пригибаясь, чтобы не задеть головой потолок.
А потом был «толчок». Сейчас это слово у ребёнка вызовет физиологические ассоциации — и она будет права. Но наш «толчок» пах не только тем, чем пахнет туалет. Он пах сырым мехом, дешёвой колбасой, чужими руками и старой тревогой. Там продавали всё — от польских колготок до японских магнитофонов, от значков до «пепси», которую держали как святыню.
И было слово «выбросили» — главная новость, как «вышел закон» или «началась война».
— Выбросили куртки! — кричал кто-то, и толпа сдвигалась, как один организм. В этом было что-то животное: не про куртки даже — про воздух. Воздуха не хватает, но всё равно бежишь, потому что остановишься — останешься без куртки и без ощущения, что успел.
Тайно водились «спекулянты». Я думал, они — злодеи из книжек: с хитрыми глазами и мешком за спиной. На деле они были обычными людьми, просто чуть быстрее говорили и чуть внимательнее смотрели. Они знали цену не вещам — времени. Если ты стоишь в очереди три часа, значит, твой час стоит дёшево. Если не можешь стоять — платишь тому, кто стоит вместо тебя.
Однажды я спросил у отца:
— Спекулянт — плохой?
Отец помолчал, как человек, которому задали вопрос не о морали, а о погоде.
— Плохое, — сказал он наконец, — то, что мы привыкли к этому. Понимаешь? Не к нему — к тому, что так надо.
Я не понял. Но запомнил.
Годы прошли, и слова начали менять одежду. «Достал» стало значить «надоел». «Выбросили» — «выкинули на помойку». «Блат» превратился в слово из анекдотов. «Толчок» окончательно ушёл в физиологию. «Спекулянт» стал чем-то из учебника. «Из-под полы» осталось разве что в криминальных новостях — да и то редко.
А дефицит — тот, который был в очередях и взглядах, — исчез. Не потому что его победили, а потому что ему нашли замену.
Теперь дефицит, как сказала дочь, бывает в организме: железа, витамина D, сна, внимания. И это, конечно, правда. Но я смотрел на её кота с бантиком и думал: у человека бывает дефицит не витаминов.
Бывает дефицит простоты.
И, что самое странное, бывает дефицит смысла даже там, где избыток товаров. В эпоху изобилия легко перепутать: когда у тебя много всего, кажется, что и жизнь полная. А жизнь — не склад. Жизнь — это то, как ты себя чувствуешь, когда остаёшься один на кухне, и слова вдруг начинают пахнуть.
Дочь подошла ко мне:
— Пап, а почему ты так задумался?
Хотелось ответить умно — про экономику, историю, социальные связи. Но это было бы не всей правдой.
— Потому что я вспомнил, — сказал я. — Как слово бывает не про вещь, а про человека.
— И что ты вспомнил?
Я кивнул на её рисунок.
— Видишь кота? У него всё есть. А бывает, что у человека всё есть — а всё равно чего-то не хватает.
Она нахмурилась, как маленький философ.
— Чего?
Хотелось сказать «совести» или «любви», но это прозвучало бы слишком торжественно. Жизнь не любит торжественных ответов. Она любит честные.
— Чувства, что ты живёшь по-человечески, — сказал я.
Дочь посмотрела на меня внимательно, потом на кота — и дорисовала рядом маленькую миску с надписью «счастье».
— Тогда это дефицит счастья, — сказала она.
Я улыбнулся: поколения меняются, слова меняют смысл, толчки становятся туалетами, блат — мемом, а дефицит всё равно остаётся. Только раньше не хватало сапог, а теперь — иногда — не хватает того, что сапогами не измеришь.
Я взял тетрадь, чтобы подписать рисунок, и поймал себя на том, что рука сама выводит старое слово — «достал». Только теперь оно значило не «добыл», а «дотронулся».
Достал до чего-то важного.