Зима в тот год стояла не просто лютая — мертвая. Морозы ударили такие, что птицы замерзали на лету, падая в снег ледяными комками. Деревья в лесу не просто трещали — они взрывались, раскалываясь вдоль ствола с пушечным грохотом. Даже волки притихли, жмясь к человеческому жилью, что и стало бедой для деревни.
Васька, охотник молодой и жадный до денег, слухи о проклятой поляне, где снег не лежит, считал бабьими сказками. Ему нужны были волчьи шкуры. Староста платил золотом, а золото греет лучше любой печки.
Он ушел в лес на три дня. Первые сутки прошли удачно: двух серых он уложил, шкуры снял. К ночи мороз придавил так, что дыхание перехватывало, а сопли в носу замерзали мгновенно. Васька нашел старое зимовье, кое-как растопил буржуйку, но тепло она почти не держала.
Проснулся он не от звука, а от вибрации. Что-то низкое, на грани слышимости, давило на перепонки, вызывая тошноту. Это было похоже на пение, но ни один человек, ни один зверь так петь не мог. Звук был тягучий, скрежещущий, словно ржавое железо терли о камень. И шел он со стороны той самой поляны.
Васька хотел спрятаться под тулуп, но тело предало его. Какая-то чужая, холодная воля подняла его на ноги. Он взял ружье — руки тряслись, пальцы не гнулись — и вышел в ночь.
Мороз был такой, что казалось, воздух звенел. Васька шел на звук, чувствуя, как из носа потекла теплая струйка крови — не выдержали сосуды от этого пения.
Он вышел к краю поляны и прижался к стволу огромной ели. Там, где должен был лежать снег по пояс, чернела голая, промерзшая земля. А в центре полыхал костер. Пламя было не оранжевым, а белесым, холодным на вид, и от него не шло тепла. Вверх летели не искры, а хлопья черной сажи.
Вокруг огня двигались семеро.
Сначала Ваське показалось, что это старухи в лохмотьях. Но когда они ускорили хоровод, он понял, что ошибся. Их движения были рваными, дерганными, суставы выгибались под неестественными углами, словно у сломанных кукол.
Пение стало невыносимо громким. Васька зажал уши, но звук проникал прямо в мозг. Одна из фигур вдруг остановилась, словно принюхиваясь. Капюшон упал с её головы.
Васька закусил губу до крови, чтобы не закричать. Это было не лицо. Кожа, похожая на старый пергамент, была натянута на голый череп. Глаз не было — только провалы, в которых клубилась та же белесая муть, что и в костре. А рот... рот был просто вертикальной щелью, полной мелких, острых, как у щуки, зубов.
Существо подняло руку — слишком длинную, с узловатыми пальцами, похожими на корни, — и указало точно на ель, за которой прятался охотник.
— Тёплая кровь... — прошелестел голос, похожий на шорох сухих листьев.
Остальные шесть фигур синхронно повернули головы. Двенадцать пустых глазниц уставились на него.
Ваську парализовало ужасом. Они не бежали к нему — они текли над землей, медленно, неотвратимо сужая круг. Запахло не просто серой, а чем-то сладковато-гнилостным, как пахнет вскрытая могила.
Инстинкт самосохранения наконец пробил ступор. Васька вскинул двустволку. Он был лучшим стрелком в деревне, он не мог промахнуться с десяти шагов. Он выстрелил в ближайшую тварь, метя в грудь.
Грохот выстрела расколол лес. Тварь дёрнулась. На её груди, там, где лохмотья были пробиты картечью, не появилась кровь. Из дыр посыпалась сухая труха и чёрные жуки, которые тут же начали зарываться в мёрзлую землю.
Существо запрокинуло голову и издало звук, похожий на скрежещущий смех.
— Твоё железо не ранит мёртвое, — прошипела она.
Они были уже рядом. Ледяные, костлявые пальцы сомкнулись на его плечах, на горле. Холод от их прикосновения был таким, что обжигал сильнее огня. Васька почувствовал, как его отрывают от земли и тащат к белесому костру. Последнее, что он видел перед тем, как сознание померкло от боли, — это склонившаяся над ним вертикальная пасть с щучьими зубами.
Очнулся он на рассвете. Он лежал в сугробе на краю поляны. Костра не было, черная земля была припорошена свежим снегом.
Васька был жив. Цел. Ни ран, ни укусов. Ружье валялось рядом.
Он вернулся в деревню, но никому ничего не сказал. Продал шкуры, запил. Через неделю он перестал пить и стал жить тихо, замкнуто. В лес больше не ходил.
Но деревенские стали замечать неладное. Васька изменился. Он перестал мерзнуть — в самый лютый мороз ходил нараспашку. Его глаза стали блеклыми, как у дохлой рыбы, и он никогда не смотрел людям в лицо.
А сам Васька знал то, чего не знали другие. Каждую ночь он просыпался от фантомной боли. Он подходил к зеркалу и задирал рубаху. Там, на груди, прямо над сердцем, куда прикасались ледяные пальцы, чернел отпечаток ладони. Кожа там была мертвой, холодной и твердой, как дерево.
И с каждой ночью пятно становилось чуть больше.
Он знал, что не просто видел их. Они его отметили. Они поселили в него часть своего холода. И этот холод рос, вытесняя жизнь. Каждую ночь он слышал тот скрежещущий зов. И он знал: однажды, когда пятно дойдет до горла, он не сможет противиться. Он сам возьмет ружье, уйдет в лес, встанет в тот хоровод и запоет ту песню.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #ведьмы #ужасы