Эта деревня оправдывала свое название на все сто. Связь здесь ловила только на чердаке, да и то если ветер дул в правильную сторону, а автобус из райцентра ходил дважды в неделю — по вторникам и пятницам. Я приехал в пятницу вечером, мечтая о неделе тишины, парном молоке и рыбалке на местной речушке.
Дед Василий встретил меня на окраине, опираясь на суковатую палку. Он постарел с моего последнего визита лет пять назад, ссутулился, а в густой бороде серебра стало больше, чем дегтя. Но глаза, выцветшие, цвета осеннего неба, смотрели все так же цепко и немного насмешливо.
— Приехал, значит, городской, — прокряхтел он вместо приветствия, но тут же сгреб меня в медвежьи объятия. — Ну, пошли. Баня топлена, щи в печи.
Дом деда стоял на самом отшибе, упираясь задом в густой ельник. За огородом сразу начинался лес, темный, молчаливый, словно стена, отделяющая мир людей от чего-то древнего.
Вечер прошел как обычно: баня, выбивающая дух, ужин при свете керосинки (электричество здесь тоже было гостем нечастым) и долгие разговоры ни о чем. Дед расспрашивал про город, про цены, я — про урожай и здоровье.
Только одна странность царапнула меня. Когда я вышел на крыльцо покурить перед сном, дед вдруг оказался рядом, бесшумно, как тень.
— Ты, Лешка, ночью по двору не шастай, — сказал он тихо, но так, что у меня мурашки по спине побежали. — Нужда приспичит — ведро в сенях стоит. А за порог — ни ногой.
— Почему, дед? Волки, что ли?
Дед помолчал, глядя в сторону леса.
— Волки... Волки — это ерунда. Тут похуже бывает. Просто послушай старого и сиди в избе.
Он ушел, оставив меня в недоумении. Я знал деда — он не был суеверным и медведей гонял с одной рогатиной. Что могло его так напугать?
Мне постелили в горнице, на старом диване. Окно выходило как раз на задний двор, на огород и баню. Ночь выдалась душная, предгрозовая. Луна, полная и яркая, заливала двор мертвенным бледным светом, отчего каждый куст смородины казался притаившимся чудовищем.
Я долго ворочался. Сон не шел. Тишина в деревне была не такой, как в городе. Она была плотной, осязаемой, полной шорохов, скрипов и далекого, едва слышного гула, идущего то ли от земли, то ли из леса.
Около двух часов ночи я услышал скрип входной двери. Кто-то вышел в сени, а потом на крыльцо.
Я тихонько встал и подошел к окну, прячась за ситцевой занавеской.
Это был дед. В одних портках и накинутом на плечи ватнике он стоял посреди двора. В руках он держал большое эмалированное ведро. Даже через стекло я почувствовал запах — тяжелый, металлический запах сырого мяса и крови. Ведро было полно кусков красной плоти.
Дед медленно двинулся через огород. Я следил за ним, затаив дыхание. Он шел не к лесу, а к старому колодцу, что торчал в дальнем углу участка, у самой границы с ельником.
Этот колодец всегда меня пугал. Он был старый, сруб почернел и покрылся мхом, а вместо обычной крышки на нем лежал тяжеленный деревянный щит, придавленный парой булыжников. Дед всегда говорил, что вода там "тухлая" и запрещал мне даже подходить близко.
Дед подошел к колодцу. Поставил ведро на землю. Кряхтя, сдвинул камни и с усилием откинул тяжелый щит.
Из черного зева колодца пахнуло холодом и сыростью. Лунный свет не проникал внутрь, там была абсолютная тьма.
Дед постоял минуту, словно прислушиваясь. А потом я услышал звук.
Сначала это было похоже на влажное хлюпанье, доносящееся откуда-то из невообразимой глубины. Потом звук стал громче, превратился в тяжелое, сиплое дыхание, от которого, казалось, дрожала земля под ногами.
Что-то поднималось со дна колодца.
Дед взял из ведра огромный кусок мяса — кажется, целую коровью ногу — и бросил вниз.
Мясо не упало с плеском в воду. Звук был другой. Глухой, мягкий удар о что-то огромное и влажное.
А потом из колодца показалось оно.
Сначала я увидел только бледное, склизкое свечение, словно гнилушки в лесу. Потом над срубом поднялось нечто. Это не было похоже ни на зверя, ни на человека. Огромная, бесформенная масса цвета сырого теста, покрытая толстыми жгутами вен. У него не было глаз, только широкая, мокрая щель, усеянная рядами чего-то, напоминающего обломки костей.
Существо издало низкий, вибрирующий стон, от которого у меня заложило уши.
Дед стоял перед ним, маленький, сгорбленный, и продолжал бросать мясо в эту пасть. Кусок за куском, ведро пустело. Существо заглатывало подношение с отвратительным чавканьем, его тело пульсировало, раздуваясь и опадая.
Это продолжалось минут десять. Когда ведро опустело, дед поклонился. Не как в церкви, а как кланяются барину или хозяину — низко, униженно, не смея поднять глаз.
Существо медленно, словно нехотя, начало втягиваться обратно в колодец. Снова раздалось хлюпанье, скрежет чего-то твердого о каменные стенки, и наконец — тишина.
Дед с трудом задвинул щит на место, положил камни. Он постоял еще немного, опершись руками о сруб, словно у него совсем не осталось сил. Потом медленно побрел к дому.
Я метнулся обратно на диван и накрылся одеялом с головой. Меня трясло. Я слышал, как дед вошел в дом, как скрипнула его кровать за стенкой.
До утра я так и не сомкнул глаз. В голове крутилась одна и та же картина: бледная, бесформенная масса и мой дед, кормящий этот кошмар.
Утром дед вел себя как обычно. Пил чай из блюдца, шутил, собирался на рыбалку. Только выглядел он еще более уставшим и постаревшим, чем вчера. Под глазами залегли черные тени, руки мелко дрожали, когда он насаживал червя на крючок.
— Ты чего бледный такой, Лешка? — спросил он, прищурившись. — Не спалось на новом месте?
Я посмотрел ему в глаза. В эти выцветшие, усталые глаза человека, который каждую ночь кормит чудовище в своем огороде.
— Жарко было, дед. Душно.
Он помолчал, потом кивнул.
— Бывает. К деревенскому воздуху привыкнуть надо. Он тяжелый.
Я уехал в тот же день. Наплел что-то про срочный вызов на работу, про неотложные дела. Я не мог там оставаться. Не мог спать в доме, зная, что живет в колодце за окном.
Дед не стал меня удерживать. Он стоял у калитки, опираясь на свою палку, и смотрел мне вслед. А я шел к автобусной остановке и спиной чувствовал его взгляд. И не только его. Мне казалось, что из леса на меня смотрят тысячи невидимых глаз.
Я вернулся в город, в свою уютную квартиру с электричеством и интернетом. Но по ночам я часто просыпаюсь от любого шороха. Мне снится старый колодец и бледное существо, поднимающееся из глубины.
И самое страшное в этих снах не чудовище. Самое страшное — это лицо моего деда. Лицо человека, который смирился. И я всё чаще думаю о том, сколько ему еще осталось. И кто будет кормить то, что живет в колодце, когда его не станет.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #ужасы #деревенскиеистории