Он обладал идеальной памятью, но однажды обнаружил в ней идеальную пустоту
У Льва Анатольевича не было проблем с памятью. Она была, напротив, слишком хороша. Он помнил день, когда отец подарил ему первую книгу (6 лет, 3 месяца, 12 дней), помнил вкус пирожного на собственном тридцатилетии (сливочный крем с едва уловимой горчинкой миндаля), помнил даже номерной знак машины, которая чуть не сбила его в 2011-м (А247МР). Поэтому пробел, абсолютный и бесшовный, в дате 18 сентября прошлого года, не просто беспокоил его. Он зиял, как черный квадрат в аккуратной мозаике его жизни. Не провал, не забывчивость — а именно отсутствие. Как будто этот день был аккуратно вырезан острым скальпелем, а края зашиты так искусно, что шрама не осталось.
Он заметил это, заполняя ежегодный отчёт на работе. Пролистывал календарь, и его взгляд соскользнул с 17-го на 19-е. Он моргнул, вернулся. Между датами не было ничего. Ни записи в ежедневнике, ни снимков в телефоне, ни даже смутного ощущения «что-то было». Он спросил жену.
— Восемнадцатое? — Катя оторвалась от книги, её лицо оставалось спокойным, лишь в уголках глаз дрогнула микроскопическая складка. — Ничего особенного. Ты работал, я ходила к стоматологу. Вечером смотрели сериал, кажется.
Он проверил её ежедневник. У стоматолога она была 17-го. А 18-го — чистая страница.
— Ошиблась днём, — пожала она плечами, но не посмотрела на него. — Память девичья.
Он спросил коллегу, с которым обедал каждый день. Тот засмеялся.
— Лёв, ты что, спишь? Восемнадцатого был корпоратив, помнишь? Мы тебя там в фонтан чуть не утопили.
Но на фотографиях с того корпоратива, которые Лида из бухгалтерии выложила в общий чат, его не было. Он изучил каждое лицо. Себя не нашёл. А на заднем плане одного снимка видел свои же ботинки, знакомые, стоптанные на левый каблук. Они стояли пустые, под стулом у бара, как будто он просто испарился.
Тревога, сначала тихая, как фоновая музыка, начала нарастать. Он ловил на себе взгляды. Не пристальные, а скользящие, быстрые, как бы случайные. Катя, ставя перед ним тарелку с ужином, вдруг спрашивала: «Ты сегодня ничего не вспоминал?» И когда он переспрашивал — «о чём?», она отмахивалась: «Да так, ерунда». На работе начальник, проходя мимо, положил ему на плечо тяжелую руку: «Лев Анатольевич, цените настоящее. Прошлое — опасная территория». И это прозвучало не как совет, а как предупреждение.
Лев начал рыться в цифровых следах. Его карта покупок показывала нулевой баланс 18 сентября. Ни одной транзакции. Телефонная лог-запись — пустота. Он не звонил, не писал, не выходил в сеть. Совсем. Как будто его не существовало ровно двадцать четыре часа.
Но самый странный артефакт нашёлся на книжной полке. Среди его любимых романов стояла тонкая, ничем не примечательная тетрадь в серой картонной обложке. Он никогда её не видел. На первой странице, его же почерком, но сбивчивым, нервным, было написано: «НЕ ВСПОМИНАТЬ. ЭТО ВАЖНО. ДЛЯ ВСЕХ». И ниже: «Если начал замечать пустоту — уже поздно. Они знают».
Он замер, чувствуя, как по спине ползет холодный мурашек. «Они». Кто «они»? Коллеги? Катя? Соседи? Он вышел на балкон, вдохнул ночной воздух. Город сиял внизу обычными огнями. И вдруг он понял, что именно в этом обычае и таится абсурд. Все было слишком обычным. Слишком гладким. Как декорация.
На следующий день он позвонил матери. Разговор был обыденным, о здоровье, о погоде. И перед тем, как попрощаться, он негромко спросил:
— Мам, а что было восемнадцатого сентября прошлого года?
На той стороне повисла такая долгая пауза, что он подумал, что связь прервалась.
— Сыночек, — голос матери стал тихим, шелестящим, как сухие листья. — Зачем ты спрашиваешь о том, чего не было? Ты же знаешь, этот день… его не существует. Для твоего же блага.
— Что значит «не существует»? — его голос дрогнул.
— Значит, его не было. И точка. Не копай, Лёва. А то… а то выкопаешь то, что все мы старательно закопали. Ради тебя.
Она положила трубку.
После этого звонка мир начал меняться. Меняться не явно, а на уровне деталей. Кофе, который он пил каждое утро, стал отдавать легким привкусом меди. Солнечный свет, падавший в гостиную, потерял тепло, остался только слепящий блеск. Даже Катя… её прикосновения стали точными, выверенными, как движения медсестры. Он ловил её на том, что она смотрела на него не в глаза, а куда-то в область переносицы, будто читая невидимые данные.
Он понял, что сходит с ума. Или уже сошёл. Единственным якорем стала та серая тетрадь. Он прятал её, но однажды вечером не нашёл на месте. Катя, видя его панику, спросила с искренним, как ему показалось, недоумением:
— Что ты ищешь?
— Тетрадь. Серую.
— У нас никогда не было серой тетради, — сказала она, и в её глазах не было лжи. Была пустота. Та самая, из пропавшего дня.
В тот момент Лев осознал: он не теряет память. Он — единственный, кто её сохранил. Или её фрагмент. А все вокруг — они забыли. Намеренно. И они хотят, чтобы забыл он.
Последней каплей стал сон. Вернее, не сон, а вспышка. Обрывок. Детская комната. Не его детская. Чужая. Игрушки на полу. И чувство… всепоглощающей, леденящей любви. И тут же — ужасающей, невыносимой боли. И голос, его собственный, кричащий: «НЕТ!» Боль была настолько реальной, физической, что он проснулся с рыданием, сжавшим горло, и с чётким знанием: в тот день он что-то потерял. Или кого-то.
На следующий день он не пошёл на работу. Он поехал в архив ЗАГСа. Ему нужна была правда, каменная, документальная. Женщина за стойкой, уставшая, немолодая, спросила, что ему нужно.
— Мне нужна информация, — сказал он, и его голос звучал чужим. — О семье. Моей. За прошлый год.
Она что-то проверила в компьютере. Её лицо стало неподвижным.
— У вас нет изменений в семейном статусе за прошедший год, Лев Анатольевич.
— А восемнадцатого сентября?
Она посмотрела на него. И в её взгляде он увидел не бюрократическую скуку, а нечто иное — смесь жалости и страха.
— Восемнадцатое сентября в нашей базе — технический день. Данные не вносятся. Свободны.
Он вышел на улицу, и мир окончательно расслоился. Люди шли мимо, но их шаги были беззвучны. Птицы летали, но не пели. Всё было правильно, гармонично и мертво. Как огромный, безупречный муляж.
И тогда он принял решение. Если правду вырезали, он найдет шрам. Он поехал на старую дачу, куда не ездил с детства. Место, выпавшее из общей канвы его взрослой жизни. Ключ от ржавого навесного замка всё ещё лежал под знакомым камнем.
Внутри пахло плесенью и прошлым. Он не знал, что ищет. Просто брёл по комнатам. И в самой дальней, в бывшей кладовке, он нашёл. Не тетрадь. Маленькую, потрёпанную плюшевую собаку. Одну пуговицу вместо глаза. Он узнал её. Это была игрушка его дочери. Дочь, которой у него никогда не было.
Память ударила, как молоток по хрусталю. Не потоком, а осколками. Режущими, острыми.
Её смех, когда он подбрасывал её к потолку.
Первое слово: «Папа».
Тёплый запах детских волос перед сном.
И — машина. Резкий визг тормозов. Стекло. Тишина. И потом… белый кабинет. Человек в белом халате, не врач, а кто-то другой, с безразличным лицом: «Лев Анатольевич. Трагедия. Но есть решение. Боль коллектива, ваша боль… она разрушительна. Мы можем помочь. Новый протокол: «Чистый лист». Мы удалим событие. Для всех, включая вас. Боль исчезнет. Как и память. Вы сможете жить дальше».
Его собственный голос, сдавленный, разбитый: «А Маша?»
«Для всех она перестанет существовать. Это цена покоя».
И он… он согласился.
Он сидел на пыльном полу дачи, сжимая в руках потрёпанную игрушку, и рыдал. Рыдал по дочери, которую сам же предал, позволив стереть её из мира. Ради чего? Ради отсутствия боли? Ради этого плоского, бесцветного, безопасного существования?
Он теперь понимал всё. Понимал заботливые, испуганные взгляды Кати — она забыла своего ребёнка, но её подсознание, её тело помнили материнскую тревогу. Понимал предупреждения коллег — они были частью «коллектива», который выбрал забвение. Они охраняли свой покой от его пробуждающейся памяти. Потому что если вспомнит он — трещина может пойти дальше.
Он вернулся в город на закате. Зашёл в квартиру. Катя готовила ужин. Она обернулась, и её лицо озарила обычная, спокойная улыбка.
— Где был? Работа задерживалась?
Он смотрел на неё, на эту красивую, любящую женщину, которая была его соучастницей в великом предательстве. Которая тоже забыла, как забыли все. Или сделали вид.
— Вспомнил, — тихо сказал он.
Улыбка на её лице не дрогнула. Она просто… застыла. Плавно, как в замедленной съёмке, её черты начали терять определённость. Цвет из глаз словно вытекал, оставляя матовую, фарфоровую поверхность. Вся квартира, весь мир за окном начали терять чёткость, расплываясь в акварельные пятна.
— Не надо было вспоминать, — произнесло существо с лицом его жены, но голосом был ровный, синтетический тон. — Протокол «Чистый лист» необратим. Память — вирус. Мы вынуждены вас изолировать.
Из углов комнаты поползла белая, стерильная пелена. Она поглощала стены, мебель, свет. Она гасила звуки. Лев не сопротивлялся. Он держал в руке плюшевую собаку — единственное реальное, тяжёлое, шершавое.
— Я помню, — повторил он шёпотом, уже не для них, а для себя. Для Маши. — Я помню тебя.
Пелена накрыла его с головой. Не было удушья. Был… сброс. Как мягкое выключение.
Лев Анатольевич открыл глаза. Он сидел за рабочим столом, заполняя ежегодный отчёт. На календаре было 17 сентября. Он потянулся к кружке с кофе, сделанной глоток. Вкус был обычным. Он взглянул в окно. Город жил своей обычной жизнью. Всё было на своих местах. Никакой серой тетради. Никакой дачи. Никакой плюшевой собаки.
Он почувствовал лёгкую, едва уловимую тревогу, как забытое слово на кончике языка. Он отмахнулся. Просто усталость. Надо закончить отчёт.
И где-то в глубине его сознания, за герметичным шлюзом, в изолированной камере его собственной души, маленькая девочка по имени Маша навсегда перестала плакать. Потому что её больше не для кого было помнить.
Протокол «Чистый лист» работал безупречно. Самый страшный день не был забыт. Он был аннулирован. А вместе с ним — и всё, что делало человека человеком: любовь, боль, вина. Осталась только безупречная, безопасная пустота.
И тиканье часов, отсчитывающих время до следующего восемнадцатого сентября, которого тоже никогда не будет.
#ПротоколЧистыйЛист #рассказ #психологическаяфантастика #антиутопия #память #дистопия #научнаяфантастика #чтоестьреальность #трагедия #психологическийтриллер #чтение #проза #философия #отечественнаяфантастика #боль #забвение #личность #выбор #семья #память #социальнаяфантастика