Отто Кумм прошёл весь карьерный марш-бросок — от скромного младшего офицера до бригадефюрера СС и генерал-майора войск организации, которую Нюрнберг без колебаний признал преступной. Когда 22 июня 1941 года началось вторжение в СССР, он оказался на Восточном фронте, в скором времени возглавив 4-й мотопехотный полк СС «Фюрер» в составе дивизии «Рейх». Именно в этой роли он вошёл в московскую кампанию — ту самую, которую потом попытался переосмыслить в собственных мемуарах.
КРИТИКА ИСТОЧНИКА:
Мемуары Кумма — типичный пример того, как нацистские офицеры выводили себя из моральной ответственности. Он описывает войну как холодный набор цифр, расстояний, морозов и маршрутов, будто речь идёт о техническом отчёте, а не о части машины уничтожения. Эмоции — только по отношению к своим людям; о сути войны СС — гробовое молчание.
29 ноября полк двинулся к Москве через Истру, зарываясь в снег и пробиваясь сквозь тридцатиградусные морозы. Каждый день удавалось отжимать у Красной армии по пять-шесть километров — не по прямой, а по изломанным, зигзагообразным маршрутам, где приходилось чистить каждый перелесок. К 4 декабря подразделение ворвалось в фабричное здание на западной окраине Ленино, а к вечеру — в схватках за улицу — вышло к железнодорожной станции. До Москвы оставалось всего семнадцать километров.
По словам Кумма, немецкие бойцы всматривались в ясные часы в горизонт, где проступали башни огромного города. Батарея 105-мм орудий уже вела обстрел — скорее символический, чем реальный. Мечта о штурме столицы казалась рукой подать, пока не поступил приказ окопаться и закрепиться. Вскоре, 6 декабря, последовало распоряжение, которое стало для Кумма ударом: наступление прекращается, дивизия отходит и переходит к зимней обороне. Москва вдруг перестала быть целью.
Кумм находит множество объяснений: от «сибиряков» до проблем логистики, от просчётов немецкого командования до неожиданных масштабов советских резервов за Уралом. Он спорит со стереотипами, например, утверждая, что под Истрой те самые «страшные» сибирские части отступали под натиском его измотанных рот. Но в глобальном смысле причина была проста: блицкриг захлебнулся.
15 декабря полк начал откат, прикрывая дивизию «Рейх». Метель сковала дороги, часть машин пришлось бросить и взорвать. На рассвете 16-го подразделение остановили, приказав перейти к обороне: противник преследовал их даже на лыжах. Сутки — бой, ночь — отход, и так снова и снова.
Через Слободу, Озерну, Лысково, Курово — маршами по 30–35 километров по снежной цели́не, в постоянной нехватке сил и сна. Днём — атаки Красной армии, которую Кумм описывает как «озверевшую», а ночью — новые переходы. Ночь на 20 декабря стала особенно адской. 21-го бойцы достигли Рузы, волоча тяжелое оружие на санях; маскхалаты были пропитаны грязью, а лица — безжизненными.
Кумм вспоминает, как прямо во время обсуждения позиций русские ударили крупными силами, и вместо планируемого боевого охранения полк был вынужден в срочном порядке уходить в оборону. 25 января «Дер Фюрер» оказался под Ржевом и в тот же день добрался до Волги, отбив несколько участков железной дороги. Батальоны даже не успели отдышаться — сразу в бой.
Именно там, под Ржевом, началась трёхнедельная мясорубка. Советские войска били непрерывно, без пауз, подкидывая части на фронт по мере их подхода. Упорство атаки Кумм признаёт даже через десятилетия. Немецкие роты отбивали штурмы в штыках и гранатах, и перед их позициями, по его словам, «возникали горы трупов».
Но главной бедой стали танки. На участке 3-го батальона в деревне Клепенино против них стояли две 50-мм пушки, а у 1-го батальона — одна 88-мм зенитка. Одна 50-мм пушка была раздавлена танками, вторая лишилась трёх расчётов подряд, но продолжала стрелять, пока не подбила около двадцати машин и не оказалась накрыта дымом горящих танков.
Когда артиллерия замолчала, бойцам пришлось идти на танки вручную — минами, «коктейлями Молотова», связками гранат. В один из дней танковая группа буквально расстреливала позиции 10-й роты с 30–40 метров, а через несколько часов Кумм получил отчёт от единственного выжившего: рота уничтожена полностью.
На фронте возникла брешь шириной более километра. Резервов не было. Корпус прислал сводную роту из поваров, сапожников, портных и водителей — людей без малейшего опыта позиционных боёв. Кумм понимал, что бросает их на убой. И так вышло: под ночной атакой они дрогнули, побежали и были скошены пулемётами на снегу.
Противник ворвался через брешь, и утром занял лес всего в пятидесяти метрах от командного пункта Кумма. Его донесения штабу корпуса не верили, пока начальник штаба 6-го корпуса лично не прибыл на позиции и не увидел всё своими глазами.
Вечером подкрепление всё же прислали — два неполных батальона. Их атака захлебнулась сразу, и остатки были подчинены Кумму для обороны участка вдоль Волги. Но атаки Красной армии не прекращались, позиции рвались одна за другой, 2-я рота была уничтожена полностью, и Кумм принял решение оставить Клепенино.
Когда он наконец доложил командованию дивизии «Дас Рейх», то сообщил: в строю полка осталось 35 человек. За время боёв под его командование переходили семь батальонов — и почти все они были перемолоты в этом секторе. Кумм потребовал отправить полк на родину и заново формировать его там.
Модель поддержал, но ставка Гитлера сперва отказала. Кумм настаивал: тысяча солдат и сотня офицеров — это не полк СС, а голый остов. Нужна школа, привычки, внутренняя «традиция». В итоге, после ужина с Гитлером, тот всё-таки утвердил решение: полк отправляется в Германию на отдых и переформирование в учебный центр «Фаллингсбостель». Так закончилась московско-ржевская эпопея Кумма — эпопея выживания, которую он описывает как "героизм", но которая на самом деле стала примером распада мифа о непобедимости войск СС.
Мемуары Кумма представляют ценность не как достоверный рассказ о войне, а как своеобразный психологический срез мышления человека, участвовавшего в преступлениях нацизма. Эти записи демонстрируют, как офицеры СС годами выстраивали внутренние механизмы самооправдания: подменяли нравственную ответственность сухой техникой описания, уходили в разговоры о маршрутах, морозах и калибрах вместо признания сути своей роли, объясняли всё «служебным долгом» и пытались вызвать сочувствие рассказами о тяжёлых буднях фронта. Прожив до 2004 года, Кумм так ни разу не признал ни преступного характера СС, ни собственной причастности к нему.
Если понравилась статья, поддержите канал лайком и подпиской, а также делитесь своим мнением в комментариях.