Максим впервые заметил это в понедельник. Вернее, не заметил.
Он пытался вспомнить их ссору в ресторане на прошлой годовщине. Лена тогда плакала, он разбил бокал. Но в памяти, будто на плёнке, которую кто-то склеил, он видел, как сам вовремя сказал шутку, она смахнула слезу и рассмеялась, а бокал оставался целым на столе. Он помнил этот смех. Но не чувствовал при этом ничего — ни облегчения, ни тепла. Только тяжёлую, беззвучную пустоту в груди.
«Наверное, память играет злую шутку», — подумал он.
Потом исчез запах её духов в прихожей. Абсолютно. Как будто его стёрли ластиком. Исчезло и чувство вины, которое он испытывал, проходя мимо их старого кафе. Теперь он смотрел на него равнодушно, как на чужую декорацию.
Но настоящий ужас накрыл его через неделю. Он пересматривал старые фото на телефоне. Вот они на море, он несёт её на руках, она смеётся, зажмурившись от солнца. Он щёлкнул на следующее. И снова увидел эту же фотографию. Тот же пляж, тот же купальник, та же поза. Но на её лице было другое выражение — спокойная, ровная улыбка, как у фотомодели. И он на снимке смотрел не на неё, а куда-то в сторону, на море. Его память тут же услужливо подсунула ему «воспоминание» об этом моменте: как они молча, но счастливо, смотрели на горизонт. Это было идеально. И совершенно фальшиво.
Он стал одержим. Пересматривал все их видео. На старых роликах она смеялась своим узнаваемым, чуть хрипловатым смехом. На тех, что были сняты в последние месяцы, её смех звучал ровно и вежливо. Он спрашивал её:
—Кать, помнишь, как мы с тобой в тот дождь?
Она смотрела на него пустыми глазами и отвечала:
—Конечно. Мы тогда…
И рассказывала историю,которой не было. Но рассказывала так уверенно, как будто это и была правда.
Мир вокруг него стал пластиковым и безопасным. Все острые углы, вся боль, все неловкие моменты их жизни — всё это сглаживалось, заменяясь гладкими, не вызывающими эмоций картинками. Он перестал вздрагивать от резких звуков. Перестал плакать. Но он также перестал чувствовать радость, азарт, то самое щемящее счастье от её неловкого утреннего голоса. Он жил в идеальном аквариуме, и ему становилось в нём тесно. Он тосковал по своей реальной, колючей, несовершенной жизни, как по воздуху.
Однажды, в ящике её старого бюро, он наткнулся на папку с медицинскими документами. Среди справок лежала клиническая записка на его имя. В графе «Диагноз» было написано: «Комплексное посттравматическое расстройство на фоне тяжёлой утраты. Рекомендована мнемокоррекция I-го уровня для купирования острого болевого синдрома».
В графе «Дата» стояло число три месяца назад. За неделю до того, как он перестал слышать запах её духов в прихожей.
И только тогда, сидя на полу с этим листком в руках, он всё понял. Его жена не сошла с ума. Его не gaslight-ят. Просто три месяца назад он сам, не в силах вынести боль после её ухода, подписал согласие на процедуру. Процедуру по замене воспоминаний. Имплант в его голове работал исправно, стирая боль. А заодно — стирая и её. Настоящую. Со всем, что делало её живой. И его — тоже.
Он не стал звонить врачу, чтобы всё исправить. Он просто положил бумагу обратно и закрыл ящик. Теперь он знал причину тишины внутри. И знал, что эта тишина была его собственным, добровольным выбором. Хуже монстра в голове оказалось лишь осознание, что этим монстром был он сам, заточивший свои воспоминания в красивую, удобную и абсолютно мёртвую клетку.