Светка поняла, что влюбилась, когда машина притормозила у светофора возле ёлочного базара. Прямо напротив, между двумя шикарными пихтами, стояла она. Маленькая, кривобокая ёлочка с редкими лапами и макушкой, загнутой в какую-то немыслимую сторону. Как будто её собирали из остатков других деревьев, а потом забыли доделать.
— Стой! — выдохнула Светка.
Андрей нажал на газ. Светофор уже переключился на зелёный.
— Стой, говорю! — Она схватила его за рукав. — Разверни обратно.
— Света, нам домой надо, — Андрей устало потёр переносицу. — Уже девятый час. Я весь день на ногах.
— Пять минут. Ну, пожалуйста.
Он вздохнул, развернулся через двадцать метров на парковке «Пятёрочки» и вернулся к базару. Светка выскочила из машины ещё до того, как он заглушил мотор.
Морозный воздух ударил в лицо. Пахло хвоей, горячим чаем из термосов и бензином от проезжающих машин. Светка протиснулась между рядами деревьев, словно шла сквозь лес. Пихты стояли ровные, пушистые, с идеальными ветками, будто их причёсывали перед продажей. Цены на картонках рядом кусались: три тысячи, пять, восемь.
А она стояла в углу. Одна. Без ценника.
— Ты чего? — Андрей догнал жену. — Какую ты там высмотрела?
— Вот эту, — Светка показала на ёлочку.
— Это что?
— Ёлка.
— Света, это ошмёток. — Андрей обошёл дерево по кругу. — У неё половины веток нет. Смотри, она вообще на одну сторону наклонилась. Как мы её поставим?
— Придумаем.
— И зачем?
— Потому что она на меня смотрит.
Андрей замер, потом медленно повернулся к жене:
— Ты это серьёзно?
Светка присела на корточки перед ёлочкой. Провела ладонью по колючим веткам. Они были жёсткие, неровные, местами обломанные. Но хвоя пахла так хорошо — свежо, чисто, по-настоящему. Не как те парфюмерные пихты, от которых через два дня в квартире становится нечем дышать.
— Она как мы, — тихо сказала Светка. — Неидеальная.
Андрей открыл было рот, но промолчал. Постоял, глядя на жену, на эту нелепую ёлку, потом махнул рукой:
— Ладно. Спрошу, сколько хотят.
Продавец, мужик лет пятидесяти в ватнике и шапке-ушанке, сидел на складном стульчике и пил чай из железной кружки. Когда Андрей показал на ёлочку, мужик хмыкнул:
— Да забирай так. Сто рублей, если совесть мучает.
— Почему так дёшево?
— Да кто ж её возьмёт-то? Третий день стоит. Хотел уже в костёр, честно говоря. Но раз у вас к ней душа лежит... — Он отхлебнул чаю. — Жёны они такие. У меня тоже котёнка уродца домой притащила когда-то. Так ничего, прижился. Красавцем вырос.
Андрей расплатился, и они понесли ёлочку к машине. Светка шла впереди, поддерживая макушку, Андрей тащил ствол. Дерево оказалось лёгким, почти невесомым.
— Смотри, не уколись, — бормотал Андрей. — Вот тут ветка торчит...
— Справлюсь я.
Дома Андрей полез на антресоль за подставкой. Спустился весь в пыли, с коробкой ёлочных игрушек под мышкой и старой крестовиной в руках.
— Ну что, ставим твоё... произведение искусства?
Светка уже расстелила на полу тряпку и устроила ёлочку посередине комнаты. Дерево сразу накренилось влево. Андрей покрутил подставку, подложил под один край книжку, потом ещё одну.
— Так, стоп. Кажется, держится.
— Красавица же, правда? — Светка обошла ёлочку, разглядывая со всех сторон.
— Угу. Мисс Вселенная.
— Не издевайся. — Но она улыбнулась.
Андрей открыл коробку с игрушками. Достал старый советский шар — красный, с потёртой краской. Повертел в руках, потом повесил на самую крепкую ветку. Шар провис, ветка под ним согнулась почти до пола.
— Отлично, — пробормотал Андрей. — Просто замечательно.
Но он не снял шар. Вместо этого достал другой — маленький, золотистый — и пристроил на верхнюю ветку. Потом ещё один. И ещё.
Светка молча подавала ему игрушки. Стеклянные сосульки, шишки, фигурки Дедов Морозов, которые остались ещё от её бабушки. Андрей развешивал их с такой серьёзностью, будто украшал главную ёлку на Дворцовой площади. Он обходил дерево по кругу, щурился, примерялся, перевешивал игрушку на два сантиметра выше.
— Ты чего так стараешься? — спросила Светка, наблюдая за ним.
— Она же у нас... особенная, — буркнул Андрей, не поднимая глаз. — Надо, чтобы красиво было.
Светка поджала губы, чтобы не расхохотаться. Полчаса назад он называл ёлку «ошмётком», а теперь колдовал над ней, как художник над полотном.
— Знаешь, как её назовём? — вдруг сказал Андрей.
— Как?
— Феклуша.
— Что?!
— Ну, она же... такая вся... неказистая, но душевная. — Он почесал затылок. — Как деревенская бабушка. Феклуша.
Светка фыркнула. Потом рассмеялась. Потом засмеялась так, что пришлось сесть на диван и вытереть слёзы.
— Феклуша! Господи, Андрюх, ты гений.
— Я серьёзно. — Но он сам улыбался. — Посмотри на неё. Она Феклуша и есть.
Светка посмотрела. И правда: кривая, нескладная, какая-то домашняя. Не салонная красавица, а своя, родная. Феклуша.
Они украшали ёлку до полуночи. Андрей нашёл где-то старую гирлянду — половина лампочек не горела, но он всё равно намотал её на дерево. Потом сбегал в кладовку, принёс дождик. Светка повесила на макушку красную звезду — пластмассовую, облезлую, ещё советских времён. Звезда съехала набок, но так даже лучше. По-феклушински.
Когда они закончили, Андрей выключил свет, оставив только гирлянду. В темноте ёлка вдруг преобразилась. Огоньки мерцали в неровных ветках, игрушки поблёскивали. Воздух пах хвоей — резкой, морозной, живой. Светка прислонилась к плечу мужа.
— Красиво.
— Ага. — Андрей обнял её за плечи. — Знаешь, а я и правда рад, что мы её взяли.
— Серьёзно?
— Ну, она ж... не такая, как все. — Он помолчал. — Мне нравится.
Светка повернула голову и поцеловала его в щёку. Он пах холодом, хвоей и чем-то ещё — знакомым, своим, домашним.
— Ты хороший.
— Ты тоже ничего.
Они стояли так ещё минут пять, глядя на Феклушу. На её кривые ветки, на потёртые игрушки, на мигающую гирлянду. И Светка подумала, что неидеальность — это не недостаток. Это просто значит, что у тебя есть своя история. Своё лицо. Своя душа.
И пусть Феклуша не похожа на открыточные пихты. Зато она их. Настоящая.
На следующее утро Андрей проснулся первым. Тихо встал, чтобы не разбудить жену, и вышел в комнату. Феклуша стояла на своём месте, немного припудренная опавшими иголками. Гирлянда ещё горела — он забыл выключить на ночь.
Андрей присел рядом, подобрал с пола пару иголок. Покрутил их в пальцах. Смешно. Он всегда считал, что ёлка — это просто атрибут Нового года. Принёс, украсил, выбросил. А теперь сидел перед этим кривым деревцем и чувствовал что-то странное. Благодарность, что ли.
— Спасибо, Феклуша, — пробормотал он. — Что согласилась к нам.
Из спальни донёсся сонный голос Светки:
— С кем ты там разговариваешь?
— Ни с кем! — быстро ответил Андрей. — Иду уже!
Но перед тем как встать, он осторожно поправил одну ветку, которая совсем уж жалко свисала вниз. И улыбнулся.
К вечеру к ним заглянула Светкина подруга Наташа. Она замерла на пороге, уставившись на ёлку.
— Это... что?
— Феклуша, — гордо ответила Светка.
— Кто?!
— Наша ёлка. Феклуша.
Наташа подошла ближе, обошла дерево по кругу. Лицо у неё было такое, будто она пыталась найти правильные слова.
— Она... необычная.
— Да, — кивнул Андрей. — Она вообще уникальная.
— А где вы такую нашли?
— На базаре. Она на нас посмотрела — мы и взяли.
— Посмотрела, — повторила Наташа. — Ясно. А почему она... такая?
— Потому что она как мы. Неидеальная.
Наташа хотела что-то сказать, но передумала. Только покачала головой:
— Вы двое просто... невозможные.
Когда она ушла, Светка обняла Андрея сзади.
— Она нас не поняла.
— Ну и пусть. Зато мы с Феклушей понимаем друг друга.
— Мы с тобой понимаем друг друга.
— И это тоже.
Феклуша прожила у них до середины января. Потом Андрей отвёз её на дачу, посадил рядом с забором. Светка наведывалась туда весной — ёлочка не прижилась. Высохла. Но это было нормально. Она сделала своё дело: украсила их праздник, подарила тепло, напомнила, что счастье не в идеальности.
А на следующий Новый год они снова проехали мимо того же базара. И Светка не удержалась:
— Андрюх, притормози?
— Ну вот. Началось.
— Ну, пожалуйста. Может, там опять кто-то просится домой?
Он развернулся без слов. И улыбался.
P.S. Что делать, если на ёлочном базаре на вас смотрит самая неказистая ёлка? Взять её, конечно. Потому что неидеальность — это не недостаток, а история. А иногда — ещё и любовь.