Не зная, с чего начать, Артём предложил самое простое — сходить к психологу. Алиса отказалась, съехала с темы, закрылась. Что ж, подумал он, если не специалист, то он сам станет для неё тем, кто выслушает. Не с позиции влюблённого мужчины, требующего решений, а с позиции человека, готового принять весь поток её боли, страхов и противоречий, не перебивая, не осуждая. Стать для неё «контейнером», о котором говорят психологи.
Всё начиналось с малого. Она не понимала, почему поступает так, а не иначе, не видела корней. Артём, слушая, начал по крупицам собирать пазл, не осознавая ещё его чудовищного масштаба.
Сначала проблема звучала просто: «Мне важно мнение других». Потом конкретнее: «Я нервничаю, все меня оценивают, я должна быть лучшей». Он слушал и не мог до конца понять, исходя из своего опыта. С этим, казалось бы, сталкиваются все в юности, когда отделяешься от родителей и понимаешь, что миру, в общем-то, до тебя нет дела. Но у неё это не этап — это фундамент, на котором треснула вся жизнь. Она говорила, что, идя по улице, физически чувствует на себе взгляды, оценивающие её внешность. И её решение было не избавиться от страха, а стать безупречной: всегда накрашенной, идеально одетой. «Значит, каждый выход из дома для неё — надевание маски, — думал Артём. — А когда же она её снимает? Когда остаётся сама с собой? Или уже и тогда не может?»
Потом речь зашла о муже. Сначала в её рассказах Иван представал мягкотелым, без стержня, человеком, который боится ответственности. Таким его видела она, и таким его хотел видеть Артём — чтобы на его фоне его собственная решимость и «мужественность» сияли ярче. Он даже ловил себя на том, что невольно выкручивает эти качества на максимум, играя роль Спасителя. Артём вспоминал свою жизнь и разочарования. Он вспоминал, как Лера говорила ему, что в их возрасте у людей уже квартиры, машины и дети, а у них ничего; вспоминал, как он работал на износ, чтобы воплотить кем-то поставленные условия счастливой жизни, и как сам же своей изменой начал бунт против всех устоев, что были в нём. Ведь он был непоколебимым оплотом честности и правды, всегда деля мир на чёрное и белое. Такие устои он сформировал ещё в армии, в которой он тоже успел разочароваться. Он шёл туда со светлой мыслью, что быть военным — это престижно и уважаемо, что армия — это оплот защиты государства. Но столкнувшись с коррупцией как основой системы, с лицемерием как способом продвижения по службе и с крушением всех иллюзий патриотизма, он, дождавшись конца контракта, ушёл из этой системы, дав обещание никогда туда не возвращаться.
Здесь, в его истории, жила та же горькая философия, что и в истории Алисы, — философия разочарования в иллюзиях. Иллюзия порядка разбивалась о хаос реальности, идеал чести — о практику компромиссов, миф о прочном фундаменте — о зыбкую почву человеческих слабостей. Разочарование было не просто эмоцией; оно было болезненным рождением нового зрения, когда прежние скрепы, державшие мир в равновесии, вдруг оказывались тонкой паутиной, не выдерживающей тяжести правды. И человеку оставалось только одно: либо с отчаянием цепляться за обломки рухнувших идеалов, либо, как Артём, пытаться построить что-то новое на опустошённом месте, уже не веря в прочность никаких конструкций, кроме тех, что выдерживают проверку его собственным горьким опытом.
Но чем больше он узнавал о Ване из её же слов, тем больше в нём просыпалось невольное уважение, а затем и лёгкое недоумение. Иван не был монстром. Он был… обычным. Хорошим отцом, неплохим мужем, человеком, который, как и все, имел слабости — мог выпить лишнего, мог струсить в конфликте. «Ну, грешен, — думал Артём. — Да кто без греха? Чем старше становишься, тем меньше ищешь ненужных боёв». Он начал видеть в нём не соперника, а другого мужчину, попавшего в ту же ловушку. Армия хоть и была противоположностью тому, что он себе представлял, но она выработала в Артёме те качества, в которых он сам в себе уважал: честность, человечность и силу переживать все тяготы и лишения жизни. Отчасти такими же качествами обладал и Иван, где-то в большей, где-то в меньшей степени.
И этот новый взгляд породил в Артёме леденящий страх. Если они с Иваном, в сущности, люди одного порядка, с похожими жизненными установками, то в чём его, Артёмова, уникальность? Не станет ли он для Алисы просто следующей версией того же мужчины, с которым в итоге поступит так же? Его жизненный опыт показывал: люди часто бегут из одних отношений в другие, зеркальные, и круг сансары не прерывается. Его принципы кричали: «Будь верным. Разлюбил — уходи, не мучай». С Лерой он так и поступил, не оправдывая себя, но и не снимая вины. Но что, если Алиса, описывая вполне достойного партнёра, на самом деле бежит не к чему-то, а от чего-то? И пока он не поймёт истинный мотив её ухода, он рискует однажды оказаться на месте Ивана — добропорядочного, одобренного всеми, но… нелюбимого.
Потом в разговорах всплыли родители. Мама. Отчим. Отец. Ключевой стала фраза, брошенная как-то вскользь, на которую он в январе не обратил внимания: мама часто говорила Алисе, что та «похожа на своего отца», а отец — «импульсивный эмоциональный вампир». И главный завет: «Нельзя показывать людям свои плохие эмоции».
Артём, далёкий от тонкостей психологии, но в это время увлечённо читавший стоиков, лишь качал головой. Как это — не показывать? Если тебе больно — молчи? Если ты в ярости — улыбайся? Для него, выросшего в спартанской, но прямой мужской среде, где эмоции либо выплёскивались действием, либо закалялись в молчаливом терпении, эта установка была дикой. Он начал понимать: её «нормальность» — это клетка, построенная из чужих ожиданий.
Картина «правильной жизни» была внушена ей давно. И путь к браку с Иваном, как теперь видел Артём, прошёл по тому же, одобренному сценарию. Появился «хороший, добрый, спокойный» Ваня. Он получил одобрение Отчима (офицер — уже общий язык) и мамы («не обижал»). И этого, в купе с давлением авторитетов, оказалось достаточно. Многие сказали бы: «Так и должно быть». И отчасти Артём соглашался. Но когда кроме этого «одобрения» к самому человеку нет глубокой, личной тяги, это не брак по любви. Это «выдавание замуж» с последующей жизнью по принципу «с терпится — с любится».
Артём не ненавидел Ивана. Он испытывал к нему странную смесь уважения и сострадания. Он часто говорил Алисе: «Какая бы горькая ни была правда, но скрывая её, ты делаешь ему только хуже. Представь: наши отношения закончились, ты вернулась к нему. И через десять лет «счастливой» жизни он всё узнаёт. Для тебя измена была десять лет назад, а для него — сейчас. Вся его жизнь вмиг станет ложью, а ты — главным злом в ней. Нужно иметь сердце как у святого, чтобы простить такое».
Но его слова, хоть и были услышаны, разбивались о каменную стену её страха. Он понял: дело не в Иване. Дело — в Алисе. В её паническом ужасе «оказаться плохой» в его глазах, в её неспособности отпустить и дать ему шанс на честное счастье с другой. Ему было искренне жалко этого мужчину. Не как слабака, а как человека, который, сам того не ведая, живёт с функцией «жена», а не с живой, сложной, полной демонов Алисой. Она рассказывала, как первые годы брака изображала идеальную жену «с обложки». Но это была не она. Настоящая Алиса — та, что может разлениться, разбросать вещи, забить на всё. «И знаете что? Мне это в ней нравится, — думал Артём. — В этом мы с ней на одной волне».
Они начали медленную, ежедневную работу. Сначала — со страхом перед взглядами прохожих. Артём терпеливо объяснял: «Это люди, которых ты видишь первый и последний раз. Их мнение о тебе мимолётно и не стоит твоих нервов». Они говорили часами. И пошли первые, крошечные сдвиги. Она стала чуть меньше сжиматься на улице, начала сама проговаривать эту истину.
Но это был лишь верхний слой. Прорыв случился, когда она, сжавшись от стыда, призналась: в день рождения Миши, вместо радости, её охватил такой ужас, что она чуть не сбежала из роддома. «Вот оно, — понял Артём. — Проблема не в «мнении людей». Проблема в фундаментальном неумении принять себя, своё право на жизнь и даже на материнство». И здесь они добились, пожалуй, главного: она начала видеть в сыне не обузу и объект для идеального воспитания, а источник чистой, детской радости, у которого можно учиться простому счастью.
В середине января пришёл приказ о новой командировке. Артём понял: это может быть последний шанс. Сначала планировали встречу в Краснодаре, потом планы поменялись, и он, почти не раздумывая, предложил: «Прилетай в Дагестан. В Тюмени мы не отдохнём, на тебя давит этот город».
Всё это время он вёл двойную жизнь. С Лерой, которая ещё жила в его квартире, отношения окончательно перешли в стадию тягостного, виноватого сосуществования. Их разговоры сводились к её слезам и обвинениям: «Ты не подошёл, не поговорил, не слышал меня». «А что я должен был слышать, когда меня самого не слушали? — думал он с горечью. — Виноваты оба. Да, я больше. Но от этого не легче». В итоге, перед его отъездом, она заявила, что нашла квартиру. Он, мучаясь чувством вины, предложил помощь или даже остаться в квартире — он всё равно уезжал надолго. Она, с гордостью раненого зверя, отказалась.
Он запомнил картину, врезавшуюся в душу: полупустая комната, несколько коробок с общими вещами, фотографиями, подарками. Он вышел на кухню и увидел её: она сидела на коленях, в руках — их свадебный альбом. По её щеке катились беззвучные слёзы, пальцы судорожно сжимали и разжимали переплёт. «Что бы между нами ни было, она до сих пор мой родной человек, — пронзила его мысль. — И что я делаю? Причиняю боль тому, кто доверял мне. Я — гнида. Но так будет лучше. Она заслуживает счастья с кем-то, кто оценит её доброту. Я — не тот человек». Он надеялся, что его отъезд даст ей шанс залечить раны и возродиться — уже без него.
А с Алисой всё было и сложнее, и проще. Его душила ревность — ведь она официально не разводилась. «Она мне ничего не должна, мы не пара, — пытался договориться сам с собой. — Я всего лишь любовник. Какая может быть верность любовнику?» Но эти доводы разбивались о дикое, животное чувство собственности и страха потери. И всё же поверх этой ревности было нечто большее — искреннее, почти отчаянное желание помочь. Он видел, как она каждый день сражается не с мужем, а с собственной тюрьмой «нормальности», пытаясь просто выжить в её рамках.
Он купил ей билет до Махачкалы. За день до вылета, уже ночью, раздался её звонок. Голос, полный паники и слёз: она оставила Мишу с мамой, та назвала её ужасной матерью, из-за которой ребёнок болеет. Алиса тряслась от рыданий и чувства вины.
Артём, стиснув зубы, заставил свой голос звучать спокойно: «Я всё понимаю. Ребёнок важнее. Если хочешь — езжай домой. Ничего страшного».
Она, всхлипывая, выдохнула: «Нет. Я полечу».
Его нервы были на пределе. Он встретил её в аэропорту с цветами, и, увидев её хрупкую фигурку в толпе, забыл обо всех условностях — крепко обнял и поцеловал прямо в зале прибытия. Её восторженный рассказ о полёте, её сияющие глаза — он слушал и чувствовал гордость. Он знал цену этой победе над страхом.
Они поехали на концерт в его часть. Он предупредил: «На тебя будут смотреть. Ты очень красивая». Но на этот раз её не съёжило от этого. Она была с ним — и этого, казалось, было достаточно. Страх отступил.
А потом была поездка к морю. Февраль, пустынный пляж, и она — настоящая. Та, что смеялась без оглядки, удивлялась простым вещам, как ребёнок. Смотреть на это было высшим счастьем. Они сделали фотографию, которая потом станет для него талисманом. Потом были горы , и её немой, потрясённый восторг перед величием скал. Он наблюдал за ней, душа его пела: «Наконец-то. Наконец-то ей хорошо».
В последний день он отвёз её в аэропорт. Она плакала. Он, с каменным лицом, чувствовал, как внутри всё разрывается. Он снова отпускал её. Её зелёные, заплаканные глаза уплывали от него, унося с собой частицу его ожившей души.
И в этом прощании, в этой боли, вновь звучал отголосок той же темы — разочарования в иллюзиях. Иллюзии завершённости, иллюзии контроля, иллюзии того, что, найдя родственную душу, можно обрести покой. Вместо этого он обрёл новую форму тревоги и новую глубину боли. Но, парадоксальным образом, именно это болезненное прозрение и было единственным подлинным приобретением. Всё прочее — идеалы, принципы, картины счастливого будущего — оказалось хрупким и ненадёжным. Оставался только этот неоформленный, живой и мучительный поток чувств, боли и надежды, в котором тонули все прежние ясные схемы. И, возможно, в этом и заключался единственно честный путь — не строить новые иллюзии, а научиться жить в этом потоке, не ища твёрдой почвы под ногами.