– Анна Сергеевна! Вы опять своей тенью мне всю малину губите!
Я даже вздрогнула от этого крика. Лейка выскользнула из рук, вода брызнула на босые ноги. Обернулась и увидела знакомую картину: Лидия Петровна стоит у забора, опираясь на палку, лицо красное от злости.
– Какая тень, Лидия Петровна? Я огурцы поливаю, на своем участке, между прочим!
– На своем! – она даже засмеялась зло. – Да этот ваш забор на полметра в мою сторону ушел! Полметра моей земли захватили! И тень от вас, и вода стекает, и яблоки ваши гнилые падают!
Я глубоко вздохнула, считая до десяти. Господи, ну сколько можно? Двадцать лет одно и то же. Двадцать лет эта женщина не дает мне жить спокойно на даче. То забор не там стоит, то я слишком громко разговариваю, то внуки шумят, то дым от мангала ей мешает.
– Лидия Петровна, мы же мерили с геодезистом когда дачу покупали! Все по документам!
– По вашим липовым документам! А я тут с семьдесят пятого года, я знаю, где граница была!
Она развернулась и заковыляла к своему домику. Я осталась стоять с лейкой, чувствуя, как весь настрой на мирный вечер испарился. Руки дрожали от обиды и злости.
Вечером, когда Виктор приехал с работы, я не выдержала и выплеснула на него все накопившееся за день.
– Представляешь, опять начала! Про эти полметра! Двадцать лет прошло, а она все свое! – я ставила на стол тарелки с таким грохотом, что муж поморщился.
– Аня, ну брось ты. Старая женщина, одинокая. Ей восемьдесят два года, ты же знаешь.
– Знаю! И что с того? Она и в шестьдесят такой же была! Помнишь, как она нашего Лешку довела до слез, когда он случайно мяч через забор перекинул? Какой «одинокой»! Она просто вредная!
Виктор вздохнул, намазывая масло на хлеб.
– Может, правда забор передвинуть? Ну эти полметра отдать, чтобы она успокоилась?
– Ни за что! – я даже руками замахала. – Принцип! Мы же все правильно сделали, по закону! А она что, может кричать на меня двадцать лет, и я должна уступить? Пусть хоть лопнет, но я не уступлю!
Так мы и жили. Лето за летом. Конфликт из-за забора стал частью нашей дачной жизни, как полив грядок или варка варенья. Я научилась не обращать внимания на ее замечания, отвечала резко, а потом сидела на веранде и думала: «Господи, ну почему так? Почему нельзя просто по-соседски?»
Звонила дочери Оле, жаловалась:
– Мам, ну не обращай внимания. Это же твоя дача, твой отдых. Зачем ты нервы тратишь?
– Да как не обращать, когда она каждый божий день что-то новое придумывает!
– Может, правда уступить ей?
– Оля! Ты тоже?! Нет, я не отдам эти полметра! Это мой участок, за него деньги платили, документы оформляли!
Но в глубине души я понимала: дело даже не в земле. Дело в том, что я не могла признать свою неправоту. А может, и не было никакой неправоты. Может, мы просто не сумели договориться в самом начале, и за двадцать лет это переросло в настоящую войну.
Июльским вечером ко мне зашла Тамара Ивановна, наша председатель СНТ. Села на скамейку, вытерла платком вспотевший лоб.
– Анечка, я к тебе с неприятной новостью. Лидия Петровна в больнице. Инсульт.
Сердце екнуло. Я замерла с лейкой в руках.
– Серьезно?
– Очень. Родственники уже приезжали, говорят, скорее всего, не выйдет. Участок продавать будут.
Я не знала, что сказать. Вроде бы надо было сочувствовать, но в душе было такое смешанное чувство. Облегчение? Вина? Страх перед чем-то непонятным?
– Жалко ее, конечно, – пробормотала я. – Одна всю жизнь прожила.
– Да уж. Тяжелая судьба у нее была. Муж погиб в семьдесят девятом, сын в девяностых уехал куда-то, не вернулся. Одна осталась.
Я ничего этого не знала. Двадцать лет мы были соседками, и я не знала про ее жизнь ровным счетом ничего. Только что она вредная и спорит из-за забора.
Через неделю Тамара Ивановна сообщила, что Лидии Петровны больше нет. Похороны организовывали родственники, какие-то дальние племянники. Я не пошла. Не смогла. Стояла у своих помидоров и думала о том, что больше никогда не услышу ее сердитого голоса через забор.
И знаете, мне стало пусто. Как будто часть жизни ушла. Даже враг, оказывается, это тоже часть твоего мира.
Участок действительно продали быстро. Молодая семья из Москвы, с двумя детьми. Приехали в августе, познакомились, милые, вежливые люди.
– Мы тут все переделывать будем, – сказал молодой муж, Дмитрий вроде. – Старый домик снесем, новый построим. Забор тоже хотим обновить.
– Да, кстати, о заборе, – я решилась. – Там небольшое несоответствие было с прежней хозяйкой. Полметра спорных. Мы бы хотели по документам поставить, если вы не против.
– Да ставьте как вам удобно! Нам без разницы, честно. Главное, чтобы по-соседски.
Виктор приехал в следующие выходные с инструментом. Мы начали разбирать старый забор со стороны участка Лидии Петровны. Доски сгнили, покосились, легко поддавались.
– Анька, смотри! – муж остановился, держа в руках старую доску.
К ней с обратной стороны, той, что смотрела на участок соседки, была прибита ржавыми гвоздями жестяная коробка. Прямоугольная, плоская, от конфет «Мишка на Севере». Я помнила такие с детства.
– Что это?
Руки задрожали, когда я отковыряла крышку. Внутри лежала старая газета «Советская Россия» за восемьдесят пятый год. В ней были завернуты несколько маленьких бумажных пакетиков, самодельных, и записка.
На пакетиках неровным почерком было написано: «Пионы белые махровые. 1985», «Пионы розовые. 1987», «Пионы темные, бордовые. 1990».
А в записке, на листочке из школьной тетрадки в клетку:
«Соседке. Если читаете это, значит, меня уже нет или я совсем немощная стала. Эти пионы я собирала всю жизнь. Самые красивые сорта, самые любимые. Хотела отдать вам давно, еще когда вы только приехали. Вы тогда молодая была, красивая, с маленьким мальчиком. Я видела, как вы на клумбы смотрели, когда мимо проходили. Хотела подойти, познакомиться по-человечески. Но не вышло. Сначала один раз не так сказала, потом вы ответили, потом я обиделась. Потом годы пошли. И привычка стала. Я знаю, что виновата. Знаю, что этот забор правильно стоит, по вашим документам. Просто мне было обидно, что все меняется, что молодые приходят, а я старая и никому не нужная. Простите меня, если сможете. Пионы посадите. Они будут цвести каждый год и напоминать, что жизнь коротка, а мы тратим ее на глупости. Л.П.»
Я сидела на бревне и перечитывала эти строки снова и снова. Буквы расплывались перед глазами. Слезы текли по щекам, падали на старую бумагу.
– Анечка, ты чего? – Виктор присел рядом, обнял за плечи.
Я не могла говорить. Просто протянула ему записку. Он прочитал, тяжело вздохнул.
– Вот так вот, – сказал он тихо. – Двадцать лет.
– Двадцать лет я была с ней как на войне. А она... она хотела со мной дружить. В самом начале. И я не заметила. Не захотела замечать.
Все лето я помнила те пионы, которые видела у Лидии Петровны. Огромные, пышные, белые и розовые шапки цветов. Они росли у нее вдоль дорожки, и я действительно смотрела на них с завистью. Но никогда не подумала, что можно просто подойти и спросить: «Какая красота у вас! Не подскажете, что за сорт?»
Мы достроили забор. Ровно по документам, как и планировали. Но теперь эти полметра казались мне самым глупым на свете поводом для ссоры.
Я взяла лейку и полила эту узкую полоску земли между старой линией забора и новой. Полметра ничейной земли. Полметра, из-за которых мы потратили двадцать лет на взаимную неприязнь.
Позвонила Оле вечером.
– Мам, ты чего звонишь? Все хорошо?
– Хорошо, доченька. Просто хотела сказать... Я тебе семена пионов достала. Особенные. Редкие сорта. Посадишь у себя на участке?
– Конечно посажу! А откуда такие?
– От... от одной знакомой. Она их всю жизнь собирала.
Я не стала рассказывать всю историю. Не сразу. Потом, может быть. Когда сама до конца пойму, что произошло.
А сейчас я сидела на веранде с чашкой чая и смотрела на то место, где раньше был забор. Новые соседи уже начали строительство, слышался смех их детей, стук молотков.
– Прости меня, Лидия Петровна, – прошептала я в пустоту. – Прости, что я не услышала тебя тогда, двадцать лет назад. Прости, что не протянула руку первой. Прости за эти глупые полметра земли, из-за которых мы потеряли столько времени.
Ветер качнул ветки яблони, и несколько яблок упали на землю. Теперь уже не важно, на чьей стороне. Просто упали. Просто яблоки. Просто дача. Просто жизнь, которая проходит, пока мы спорим о заборах и границах.
Завтра я посажу эти пионы. Прямо на той спорной полосе земли. Пусть растут. Пусть цветут каждую весну. Белые, розовые, бордовые. И пусть напоминают мне о том, что иногда самое важное теряется не в больших трагедиях, а в мелких обидах и гордыне.
Я подняла коробку от конфет «Мишка на Севере», прижала к груди. Такая легкая, а сколько в ней было любви к земле, к цветам, к жизни. И сколько одиночества.
– Спасибо тебе, соседка, – сказала я вслух. – За урок. За пионы. За то, что даже после смерти ты научила меня тому, чему не смогла научить при жизни.
Стемнело. Я зажгла свет на веранде и достала из коробки первый пакетик с семенами. «Пионы белые махровые. 1985». Тридцать пять лет они ждали своего часа. Ждали, когда глупая, упрямая соседка поймет то, что Лидия Петровна поняла раньше: жизнь слишком коротка для войн из-за заборов.