– Марина, ты уверена, что утка пропеклась? Мама не любит, когда мясо жесткое, она сразу начнет вспоминать тот случай на даче в двенадцатом году, когда я шашлык пересушил, – Игорь нервно заглядывал в духовку, где шкварчала и покрывалась бронзовым загаром праздничная птица.
Марина глубоко вздохнула, стараясь не сбить дыхание, и поправила выбившуюся прядь волос. До боя курантов оставалось четыре часа, а уровень напряжения в квартире уже можно было резать ножом, как то самое сливочное масло, которое она забыла достать из холодильника для бутербродов с икрой.
– Игорь, утка идеальная. Я мариновала ее сутки в апельсиновом соке с медом и специями, которые мне привезла тетя Люба из Грузии. Она будет таять во рту. Лучше проверь, достаточно ли охлаждено шампанское. Тамара Павловна любит «брют», но только ледяной, иначе у нее, видите ли, изжога.
Марина отвернулась к столешнице, чтобы нарезать огурцы, и почувствовала, как предательски дрожат руки. Каждый Новый год превращался в экзамен. Нет, даже не в экзамен, а в показательную казнь, где в роли палача выступала Тамара Павловна, в роли жертвы – самооценка Марины, а Игорь был тем самым зрителем, который сочувствует, но боится слово сказать поперек.
В этом году Марина решила превзойти саму себя. Квартира сияла стерильной чистотой, елка была украшена дизайнерскими шарами в единой серебристо-синей гамме (свекровь ненавидела «пестроту и цыганщину»), а меню составлялось две недели. Никаких майонезных гор, только изысканные салаты, запеченная рыба, тарталетки с творожным сыром и та самая утка – коронное блюдо.
– Звонок! – дернулся Игорь. – Это она. Марина, снимай фартук, встречаем.
В прихожей раздался требовательный, долгий звонок. Именно так звонила Тамара Павловна – настойчиво, словно заявляя: «Я пришла, и мир должен замереть».
Марина на ходу развязала пояс фартука, швырнула его на стиральную машину в ванной, поправила красивое бархатное платье и вышла в коридор, натянув на лицо самую лучезарную улыбку, на какую была способна.
Дверь распахнулась, впуская морозный воздух и тяжелый, удушливый аромат дорогих духов «Шанель». На пороге стояла Тамара Павловна. Она выглядела, как всегда, монументально. Высокая прическа, безупречный макияж и, конечно же, Шуба. Именно так, с большой буквы. Это была роскошная норка цвета «черный бриллиант», длинная, в пол, переливающаяся под светом ламп, как живое существо. Эта шуба была гордостью свекрови, ее знаменем и символом статуса. Она купила ее год назад на какой-то безумной распродаже в Эмиратах и с тех пор носила при каждом удобном случае, даже если на улице был ноль градусов.
– С наступающим, дети мои! – провозгласила она, не торопясь переступать порог. – Ну что, Игорь, не замерзли тут без меня? В подъезде у вас, конечно, запах... кошками тянет. Неужели сложно в ТСЖ позвонить?
– Привет, мам, с наступающим! – Игорь бросился помогать матери.
– Осторожно! – взвизгнула Тамара Павловна, когда сын потянулся к пуговицам. – Руки-то чистые? Мех не залапай. Это тебе не пуховик с рынка.
Она медленно, с достоинством императрицы, сбросила с плеч драгоценный мех. Марина протянула руку, чтобы повесить шубу в шкаф-купе.
– Нет! – остановила ее свекровь резким жестом. – В шкаф не надо. Там у вас куртки висят, пыль, наверное. Мех должен дышать. И помнется еще в тесноте. Игорь, принеси мне вешалку, только широкую, деревянную, а не те проволочные убожества, что у вас обычно. И я повешу ее здесь, на открытой вешалке. Только уберите свои куртки подальше.
Игорь, суетясь, освободил всю открытую вешалку в прихожей, сдвинув их с Мариной вещи в темный угол шкафа. Шуба заняла почетное место, раскинув черные рукава, как летучая мышь.
– Вот так, – удовлетворенно кивнула Тамара Павловна. – Теперь можно и пройти. Марина, ты похудела, что ли? Или платье такое... неудачное? Сидит как-то мешковато. Впрочем, черный цвет всех старит, тебе бы что-то пастельное, освежающее.
– Здравствуйте, Тамара Павловна. Это темно-синий бархат, – сдержанно ответила Марина. – Проходите, стол уже накрыт.
Свекровь прошла в гостиную, цокая каблуками по ламинату. Она окинула комнату цепким взглядом ревизора.
– Елка... Симпатично. Хотя, конечно, искусственная ель – это моветон. Нет запаха праздника. У меня вот стоит живая, пихта Нордмана, запах на всю квартиру! А это... пылесборник. Ну да ладно, у молодежи свои причуды.
Они сели за стол. Игорь разлил шампанское, стараясь не пролить ни капли на белоснежную скатерть.
– Ну, проводим старый год! – бодро сказал он, поднимая бокал. – Пусть все плохое останется в прошлом.
– Дай бог, – вздохнула Тамара Павловна, пригубив напиток. – Хотя, Игорь, ты выглядишь уставшим. Мешки под глазами. Работаешь много? Или дома покоя нет?
Она многозначительно посмотрела на Марину.
– Мам, все хорошо, просто конец года, отчеты, – Игорь попытался перевести тему. – Попробуй салат, Марина новый рецепт нашла. С креветками и авокадо.
Тамара Павловна подцепила вилкой кусочек авокадо, покрутила его перед глазами, словно изучая под микроскопом бактерию, и отправила в рот. Жевала она медленно, с выражением лица дегустатора, которому подсунули прокисшее молоко.
– Ну... съедобно, – наконец вынесла она вердикт. – Только авокадо жестковат. Надо было брать сорт «Хасс», он маслянистый. А этот – как картошка сырая. И креветки, Марина, ты их переварила. Они резиновые. Но для первого раза сойдет. Хотя я всегда говорила: классика есть классика. Оливье, шуба – это традиции. А эти новомодные изыски – просто способ скрыть неумение готовить нормальную еду.
Марина почувствовала, как внутри начинает закипать обида. Она выбирала это авокадо полчаса, ощупывая каждый плод. Креветки были приготовлены идеально, ровно две минуты в кипятке.
– Тамара Павловна, мы хотели чего-то легкого, – мягко возразила она. – Ночью вредно наедаться майонезом.
– Ой, перестань, – отмахнулась свекровь. – «Легкого». Мужика кормить надо! Вон Игорь какой тощий. Скоро прозрачным станет. В наше время женщины знали: путь к сердцу мужчины лежит через желудок. А сейчас – лишь бы не готовить, лишь бы «легкое». Лень это, Мариночка, обыкновенная лень.
Игорь, чувствуя назревающую бурю, поспешил положить матери на тарелку кусок утки.
– Мам, вот утка! Коронное блюдо!
Появление утки ненадолго отвлекло «ревизора». Тамара Павловна принялась разделывать ножку. Марина затаила дыхание. Утка была ее гордостью. Румяная корочка, сочное мясо, аромат трав.
Свекровь отрезала кусочек, пожевала. Потом отложила вилку и потянулась за салфеткой.
– Сухая, – припечатала она. – Передержала ты ее, Марина. И маринад... Слишком сладкий. Мед? Зачем мед к мясу? Это же не десерт. Мясо должно быть соленым, острым. А это... компот какой-то. Игорь, подай соль, хоть подсолю немного, а то невозможно есть.
Игорь растерянно протянул солонку.
– Мам, ну мне вкусно... Правда, очень сочно.
– Ты, сынок, привык есть, что дают, – грустно покачала головой Тамара Павловна. – Слаще морковки ничего не ел в последнее время. Помнишь, как я гуся запекала с антоновкой? Вот это был вкус! Мясо от костей само отходило, сок тек! А тут... Ну, не расстраивайся, Марина, утка – птица капризная, не каждому дано. Научишься лет через двадцать.
Марина молча глотала кусок, который встал поперек горла. Утка была великолепна. Объективно великолепна. Критика свекрови не имела ничего общего с реальностью, это была просто игра на уничтожение. Игра, в которую Тамара Павловна играла уже пять лет, с самой их свадьбы.
Обычно Марина терпела. Она была воспитана в уважении к старшим. «Худой мир лучше доброй ссоры», – говорила ей мама. И Марина молчала, улыбалась, кивала. Но сегодня, в этот волшебный вечер, когда она так старалась создать сказку, что-то внутри нее натянулось до предела.
Разговор за столом продолжался в том же духе. Свекровь прошлась по качеству салфеток («бумага дешевая, к губам липнет»), по бокалам («стекло толстовато, не звенит»), по музыке на фоне («какая-то долбежка, включите "Голубой огонек"»).
Но настоящий взрыв произошел, когда речь зашла о подарках. Игорь достал из-под елки красивую коробку.
– Мам, это тебе. Робот-пылесос. Ты жаловалась, что спина болит наклоняться, вот, теперь он сам будет убирать. Самый навороченный, с влажной уборкой.
Тамара Павловна скривила губы, глядя на коробку.
– Пылесос... Техника для ленивых. Спасибо, конечно, сынок. Но ты же знаешь, я люблю сама тряпкой пройтись, по углам. Машина так не вымоет. Лучше бы сертификат в ювелирный подарили, или путевку в санаторий. А то подарили веник с мотором... Ну ладно, дареному коню в зубы не смотрят.
Она повернулась к Марине.
– А я вам ничего не дарю в этом году. Решила, что хватит вас баловать. Вы взрослые люди, сами себе купите, что надо. А у меня пенсия не резиновая, да и шубу надо в химчистку сдавать, а это стоит, как крыло самолета. Кстати, Марина, ты посмотрела, как я ее повесила? Никто там не терся об нее, когда вы в туалет ходили?
– Нет, Тамара Павловна, никто не терся, – голос Марины звучал глухо.
– Ну смотри. А то я знаю твою неаккуратность. Вон, пятно на скатерти уже посадила. Свинья везде грязь найдет.
В комнате повисла звенящая тишина. Игорь поперхнулся шампанским.
– Мама! – воскликнул он. – Ты что говоришь?
– А что такого? – искренне удивилась Тамара Павловна, подливая себе напиток. – Это поговорка такая. Народная мудрость. Марина знает, что я человек прямой, говорю, что вижу. У нее вечно то чашка со сколом, то пыль на полке. Я же добра желаю, указываю на недостатки, чтобы исправлялась. Кто еще ей скажет правду? Ты-то, подкаблучник, только и делаешь, что ей в рот заглядываешь.
Она сделала глоток и продолжила, уже не глядя на невестку:
– Вообще, Игорь, я давно хотела сказать. Не пара она тебе. Простовата. Деревня в ней сидит, и никакими бархатными платьями это не скроешь. Порода, сынок, она либо есть, либо ее нет. Вот Леночка, дочка моей подруги, вот там – порода! И готовит божественно, и одевается со вкусом, и мужа уважает. А тут... Утка сухая, салат пустой, и сама сидит, как мышь на крупе, слова выдавить не может. Скучно с вами. Тоска зеленая.
Марина медленно положила вилку на стол. Звон металла о фарфор прозвучал как гонг, объявляющий начало раунда. Или его конец.
Она посмотрела на мужа. Игорь сидел красный, растерянный, открывая и закрывая рот, но не произнося ни звука. Он снова спасовал. Снова испугался мамочкиного гнева.
Марина посмотрела на свекровь. Тамара Павловна самодовольно улыбалась, чувствуя свою безнаказанность. Она царила за этим столом, в этом доме, разрушая все, до чего дотягивалась, просто потому, что могла.
«Хватит», – пронеслось в голове у Марины. Простое, короткое слово.
Она встала. Спокойно, без резких движений.
– Ты куда? – спросила свекровь. – За горячим? Надеюсь, там не горелое что-то?
Марина не ответила. Она вышла из гостиной. Ее каблуки мягко ступали по ковру, а потом цокнули по плитке коридора.
В прихожей царил полумрак. Шуба висела на вешалке, черная, лоснящаяся, занимающая собой все пространство, как и ее хозяйка. Марина подошла к ней. От меха пахло теми самыми духами, от которых уже начинала болеть голова.
Она сняла шубу с вешалки. Тяжелая. Дорогая. «Черный бриллиант».
Марина открыла входную дверь. На лестничной площадке было тихо и прохладно. Лампочка тускло освещала бетонный пол и зеленую краску стен. Подъезд был чистым, но все же это был подъезд.
Марина шагнула наружу. Рядом с их дверью, на стене, был прибит старый, мощный крюк – когда-то соседи вешали туда велосипеды, но теперь он пустовал.
Она аккуратно, можно сказать, бережно, повесила роскошную норковую шубу на этот ржавый крюк в общем коридоре. Расправила рукава. Шуба смотрелась здесь сюрреалистично, как инопланетный объект на фоне облупленной краски.
Марина вернулась в квартиру, закрыла дверь на оба замка – верхний и нижний. Щелк. Щелк.
Она вернулась в гостиную и села на свое место. Взяла бокал, сделала глоток.
– Ну что там? – нетерпеливо спросила Тамара Павловна. – Принесла салфетки? А то эти бумажные совсем размокли.
– Нет, – спокойно ответила Марина, глядя прямо в глаза свекрови. – Я вынесла вашу шубу.
Тамара Павловна замерла с вилкой у рта.
– Что? – переспросила она, решив, что ослышалась. – Какую шубу?
– Вашу. Норковую. «Черный бриллиант». Я вынесла ее в подъезд.
– Марина, что за глупые шутки? – нервно хихикнул Игорь. – Мам, не слушай ее, она шутит.
– Я не шучу, – Марина даже не улыбнулась. – Тамара Павловна сказала, что здесь, в квартире, пахнет горелым луком, тесно, скучно и вообще атмосфера «деревенская». Я решила, что такой роскошной вещи, как ваша шуба, не место в такой убогой обстановке. Ей нужен простор. Воздух. Поэтому она теперь висит в подъезде. Там прохладно, мех дышит. Все как вы хотели.
Лицо Тамары Павловны начало меняться. Сначала это было недоумение, потом осознание, а потом – чистый, животный ужас.
– В подъезде? – прошептала она. – Там же... люди ходят! Там украдут! Там грязь! Ты... ты с ума сошла?!
– Возможно, – пожала плечами Марина. – Но вы же сами сказали: я простовата, деревня. А у нас в деревне принято проветривать вещи на морозе.
– Моя шуба! – взвизгнула свекровь, вскакивая со стула так резко, что опрокинула бокал с шампанским. Жидкость растеклась по той самой белоснежной скатерти, о которой она так пеклась. – За триста тысяч! Если с ней что-то случилось... Я тебя... Я тебя в порошок сотру!
Она рванула в коридор с резвостью спринтера, забыв про больную спину и аристократическую походку. Игорь побежал за ней.
– Мама, подожди!
Марина осталась сидеть. Она взяла кусочек «сухой» утки и отправила его в рот. Вкусно. Божественно вкусно.
Из коридора доносились звуки паники.
– Дверь! Открой дверь! Почему она закрыта?! Ключи! Где ключи?! Игорь, быстрее!
– Мам, я не могу найти, сейчас, в куртке посмотрю...
– Ломай! Ломай замок! Там же воры! Там же соседи! Боже мой, моя шуба!
Слышался скрежет, грохот, тяжелое дыхание свекрови. Наконец замок щелкнул. Дверь распахнулась.
Наступила тишина. Секунда, две, три.
– Слава богу... – выдохнула Тамара Павловна. – Висит. Висит, родная...
Марина слышала, как свекровь затаскивает свое сокровище обратно, бормоча проклятия.
Через минуту Тамара Павловна влетела в гостиную. Шуба была прижата к ее груди, как спасенный младенец. Лицо свекрови было багровым, прическа сбилась набок.
– Ты... – она задыхалась от ярости. – Ты ненормальная! Психопатка! Ты хоть понимаешь, что ты наделала? У меня чуть сердце не остановилось! Это же статья! Порча имущества! Я в полицию заявлю!
– Заявляйте, – кивнула Марина. – Только что вы им скажете? Что невестка перевесила вашу шубу на два метра правее? Она цела? Цела. Никто ее не украл.
– Ноги моей больше не будет в этом дурдоме! – заорала Тамара Павловна, начиная судорожно натягивать шубу прямо на платье, путаясь в рукавах. – Игорь! Ты видел? Ты видел, что она вытворила? И ты будешь с ней жить? С этой... с этой...
– Мам, успокойся, пожалуйста, – Игорь стоял в дверях, бледный и растерянный.
– Не успокоюсь! Выбирай! Или я, или эта сумасшедшая! Собирайся, мы уходим! Новый год ты будешь встречать с матерью, в нормальной обстановке, а не в этом аду!
Игорь посмотрел на мать. Посмотрел на ее перекошенное злобой лицо, на эту шубу, которая была ей дороже людей. Потом перевел взгляд на Марину. Она сидела прямо, спокойная, красивая, в своем темно-синем платье, на фоне мерцающей елки. Она не кричала, не оправдывалась. Она просто перестала быть жертвой.
– Я остаюсь, мама, – тихо сказал Игорь.
Тамара Павловна замерла с одной застегнутой пуговицей.
– Что?
– Я остаюсь дома. С женой. А ты... ты, наверное, иди. Тебе и правда здесь не нравится. Утка сухая, салат невкусный, невестка плохая. Зачем тебе мучиться?
– Ты... ты меня выгоняешь? В новогоднюю ночь?
– Ты сама сказала, что ноги твоей здесь не будет. Я просто не спорю.
Тамара Павловна хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на лед. Ее мир, где она была центром вселенной, рушился на глазах. Сын, ее послушный Игорь, впервые выбрал не ее.
– Будьте вы прокляты! – выплюнула она наконец. – Оба! Ни стыда, ни совести! Я для вас... А вы...
Она развернулась, взметнув полами драгоценной шубы, и вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что с елки упал один серебристый шар. Но не разбился. Он был пластиковым, качественным.
В квартире стало тихо. Слышно было только, как за окном кто-то уже начал запускать фейерверки. Бах. Бах.
Игорь медленно подошел к столу и сел на свое место. Он посмотрел на пятно от шампанского на скатерти. Потом на Марину.
– Ты правда ее вынесла? – спросил он шепотом.
– Правда, – ответила Марина. – И знаешь что, Игорь? Если ты сейчас начнешь меня отчитывать, ты можешь идти следом за ней. Вместе с курткой. Крюк там крепкий, двоих выдержит.
Игорь посмотрел на жену долгим взглядом. В его глазах не было осуждения. Там было удивление, смешанное с каким-то новым уважением. И облегчение. Огромное, безграничное облегчение человека, с шеи которого сняли камень.
– А утка, – вдруг сказал он, отрезая себе еще кусок, – утка просто офигенная. Самая вкусная, что я ел.
Он налил себе шампанского, потом Марине.
– С наступающим, любимая.
– С наступающим, – улыбнулась Марина, и эта улыбка была искренней.
Они сидели и ели «сухую» утку, заедая ее «резиновыми» креветками. Телевизор бормотал что-то веселое. Шуба Тамары Павловны ехала где-то в такси, увозя с собой токсичность, претензии и вечное недовольство.
Впервые за пять лет Марина чувствовала, что это действительно их дом. И в этом доме больше не было места для чужих правил и чужих шуб.
А скатерть... Скатерть она отстирает. А если нет – купит новую. Еще красивее.
Вам понравилась эта история? Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые жизненные рассказы, и поставьте лайк – мне будет очень приятно.