Когда мы говорим о произведениях, где главные герои – животные, то чаще всего имеем в виду кошек или собак. Это понятно: с этими животными мы чаще всего сталкиваемся по жизни. Но на днях я перечитала повесть Льва Толстого «Холстомер» и поняла, что большего мастера слова, пожалуй, я не знаю.
Когда я читала эту повесть в школьные годы, особого впечатления она на меня не произвела. Сейчас же проняла до слёз.
Мы помним, что речь в повести идёт о старом мерине по имени Холстомер. Сначала, в первой половине повести, рассказано о жизни лошадей в хозяйстве конезаводчика. Причём животные представлены автором так, как будто он понимает язык животных, и всё, что написано в повести, лошади рассказали ему сами.
Интересно, как воспринимают нас, людей, животные? Что они думают о нас? И думают ли они о нас вообще?
«Пегий мерин перестал лизать и, не шевелясь, долго смотрел на Нестера. Он не засмеялся, не рассердился, не нахмурился, а понёс только всем животом и тяжело, тяжело вздохнул и отвернулся».
«Сняв уздечку с пегого мерина, Нестер почесал его под шеей, в ответ на что мерин, в знак благодарности и удовольствия, закрыл глаза. «Любит, старый пёс!» — проговорил Нестер. Мерин же нисколько не любил этого чесанья и только из деликатности притворялся, что оно ему приятно, он помотал головой в знак согласия».
А отражаются ли эмоции на лицах животных? (Просто не поворачивается рука написать «на мордах» – конечно, на лицах!)
«Выражение лица было строго-терпеливое, глубокомысленное и страдальческое».
Как же любовно описаны все другие лошади табуна – и старая степенная Жулдыба, и молодые игривые кобылки, и недавно родившиеся жеребята, которые только-только начали знакомиться с окружающим миром, побаиваясь его и не отходя далеко от своих матерей.
«Две ещё жеребые кобылы ходят отдельно и, медленно передвигая ноги, всё еще едят. Видно, что их положение уважаемо другими, и никто из молодёжи не решается подходить и мешать. Ежели и вздумает какая-нибудь шалунья подойти близко к ним, то одного движенья уха и хвоста достаточно, чтобы показать им всю неприличность их поведения».
Они – как люди: собираются в стайки по возрасту, «по интересам», в их обществе свои взаимоотношения, выстраивается своя иерархия. Кого-то они любят, кого-то побаиваются.
«Первой красавицей и затейщицей между всей этой молодёжью была шалунья бурая кобылка. Что она затевала, то делали и другие; куда она шла, туда за ней шла и вся гурьба красавиц… Потом она затеяла вскружить голову чалой лошадке, на которой далеко за рекой по ржам проезжал мужичок с сохою. Она остановилась, гордо, несколько набок, подняла голову, встряхнулась и заржала сладким, нежным и протяжным голосом. И шалость, и чувство, и некоторая грусть выражались в этом ржанье. В нём было и желанье, и обещанье любви, и грусть по ней».
Лошади в повести Толстого очеловечены, писатель как будто заглянул в их головы, узнал, о чём они думают, что чувствуют. И ничто им не чуждо: и поиграться они хотят, и попугать друг друга, и подшутить над старым мерином, причём не всегда их шутки бывают добрыми. Всё как у людей!
«Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко могут представить. Но ведь не виноват же был пегий мерин в том, что он был стар и тощ и уродлив?
...Казалось бы, что нет. Но по-лошадиному он был виноват, и правы были всегда только те, которые были сильны, молоды и счастливы, те, у которых было всё впереди, те, у которых от ненужного напряженья дрожал каждый мускул и колом поднимался хвост кверху. Может быть, что и сам пегий мерин понимал это и в спокойные минуты соглашался, что он виноват тем, что прожил уже жизнь, что ему надо платить за эту жизнь; но он все-таки был лошадь и не мог удерживаться часто от чувств оскорбленья, грусти и негодованья, глядя на всю эту молодёжь, казнившую его за то самое, чему все они будут подлежать в конце жизни».
Молодые кобылки, как и молодые люди, думают, что они вечно будут молодыми, им смешна и неприятна старость. Как и людям.
«Бывает старость величественная, бывает гадкая, бывает жалкая старость. Бывает и гадкая и величественная вместе. Старость пегого мерина была именно такого рода… Но, несмотря на отвратительную старость этой лошади, невольно задумывался, взглянув на неё, а знаток сразу бы сказал, что это была в своё время замечательно хорошая лошадь».
Вторая часть повести написана уже от первого лица, от лица самого Холстомера.
Вечером старый мерин по кличке Холстомер,
"прозванный так... за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России",
рассказал молоденьким и глупым кобылкам свою историю – от самого своего рождения. Рассказал о том месте, где он родился, о своей матери, о том, каким он был жеребёнком, о том, как быстро, больно и обидно кончилось его детство.
«Я был трижды несчастлив: я был пегий, я был мерин, и люди вообразили себе обо мне, что я принадлежал не Богу и себе, как это свойственно всему живому, а что я принадлежал конюшему».
Наверное, животные не склонны к философским обобщениям, но если бы они могли высказывать своё мнение о нас, людях, то, возможно, это мнение было бы таким:
«И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими. Я убежден теперь, что в этом-то и состоит существенное различие людей от нас, И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди: деятельность людей — по крайней мере, тех, с которыми я был в сношениях, руководима словами, наша же — делом».
Конечно, были и в жизни Холстомера счастливые моменты. Когда он принадлежал гусару Никите Серпуховскому, он был счастлив. Ему нравился хозяин, нравился темп жизни, нравилось скакать во весь дух, нравилось ощущение свободы. Он даже не был обижен на гусара за то, что он, загнав его, своего друга, расстался с ним без сожалений. И не узнал, когда через много лет они встретились снова. А Холстомер его узнал.
Ему даже не дали умереть своей смертью, не захотели его лечить, а просто решили за него, что его жизнь закончена.
Очень пронзительная повесть, стоит её перечитать в преддверии Года Лошади.
