Пятничный вечер был идеален до самой последней секунды. Аромат свежесваренного кофе, мягкий свет настольной лампы, тихий голос диктора из телевизора и тепло Максимовой руки на моем плече. Шесть дней беготни, встреч и отчетов растворились в этой тишине нашего дома. Наш маленький, хрупкий, выстраданный мирок.
Раздавшийся звонок в дверь прозвучал как выстрел.
— Кому бы в девять вечера? — пробурчал Максим, нехотя поднимаясь с дивана.
Я ничего не ответила, прислушиваясь к доносящимся из прихожей голосам. Один был низкий, незнакомый. Второй — пронзительный и до боли знакомый. Ледяная струйка пробежала по спине.
— Анна! Высылай подмогу! — крикнул Максим, и в его голосе я услышала смесь изумления и паники.
Я вышла в прихожую и замерла. Дверь была распахнута настежь, впуская ночной холод. На пороге, словно вытесняя собой теплый воздух квартиры, стояла моя старшая сестра Светлана. За ее спиной маячила высокая фигура ее мужа Игоря, а между ними, как два надменных аксессуара, — их дети-подростки, Лика и Артем. Рядом, на паркете, уже красовались два огромных, потрепанных чемодана и спортивная сумка.
— Ну наконец-то хозяйка показалась! — Светлана широко улыбнулась, но ее глаза, быстрые и assessing, бегали по прихожей, отмечая новую люстру, зеркало в резной раме. — Стоим тут, застываем!
Она шагнула вперед, не дожидаясь приглашения, и обняла меня духоподъемным объятием, от которого пахло дешевым парфюмом и сигаретным дымом.
— Встречайте гостей — мы тут недельку поживём! — заявила она, выпуская меня из объятий и уже снимая куртку, которую тут же протянула Максиму, будто он швейцар.
Я не могла вымолвить ни слова. Глоток воздуха застрял где-то в горле. «Недельку»? Это слово прозвучало так буднично, как будто речь шла о стакане сахара.
Игорь, молча кивнув, прошел внутрь, тяжело ступая своими массивными ботинками по светлому ламинату. Он окинул гостиную долгим, оценивающим взглядом, остановив его на новом телевизоре.
— Неплохо устроились, — буркнул он, больше констатируя факт, чем делая комплимент.
Дети, не здороваясь, проскользнули мимо, и через мгновение из гостиной грянул оглушительный бит из их колонки. Максим вздрогнул, встретившись со мной взглядом. В его глазах читался тот же вопрос, что вертелся у меня в голове: «Что происходит?»
— Света… ты что… не предупредила… — наконец выдавила я.
— Ой, да ну тебя, сюрприз же! — махнула она рукой, уже направляясь на кухню. — Устали мы в дороге-то, чайку бы. У вас, кстати, нормальный коньяк есть? Игорь любит после дороги расслабиться.
Она исчезла в дверном проеме. Артем, их сын, громко хлопнул дверью в туалет. Лика, уткнувшись в телефон, плюхнулась на наш новый бежевый диван, положив ноги в грязных кроссовках на подушку.
Максим все еще стоял с курткой Светланы в руках. Он медленно закрыл входную дверь, отсекая уличный шум, но впустив внутрь что-то другое, тяжелое и незваное. Он посмотрел на чемоданы, потом на меня.
— Недельку? — тихо, одними губами, спросил он.
Я только кивнула, чувствуя, как подкашиваются ноги. Тихий, обжитый, наш мир только что треснул, и в трещину хлынула чужая, шумная, требовательная реальность.
Тогда я еще не знала, что эта «неделька» перевернет нашу жизнь с ног на голову и приведет туда, где улыбка сестры покажется мне страшнее любой угрозы.
Первая ночь прошла в хаотичной суете расселения. Под звуки громкой музыки из телефона Лики и гулкого голоса Игоря, рассказывавшего Максиму какую-то бесконечную историю о своих былых успехах, я стелила постельное белье на раскладушку в гостиной и нашу запасную кровать в кабинете. Каждый мой нерв был натянут как струна. Светлана, сидя на кухне с чашкой моего же элитного чая, раздавала указания.
— Ань, ты Артему второе одеяло дай, он мерзляк. И подушку потолще, у вас эти ваши перинки жутко тонкие.
—У нас только такие, — сквозь зубы ответила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от бессилия.
—Ну, ничего, привыкнет, — равнодушно бросила она.
Когда, наконец, все улеглись, в квартире воцарилась непривычная, тревожная тишина, наполненная чужим храпом из кабинета и скрипом раскладушки. Максим лежал рядом, не шевелясь, глядя в потолок.
— Ничего, неделька — не вечность, — тихо сказал он, но в его голосе не было уверенности. Это была констатация факта, попытка утешить себя.
Утром началось.
Я проснулась от звуков на кухне. Запах пригоревшей яичницы бил в нос. На плите стояла наша лучшая сковорода с антипригарным покрытием, вся в черных подпалинах, а Игорь, в моей домашней футболке, которую он явно нашел в чистом белье, пытался соскрести с нее лопаткой прилипший яичный белок.
— Мужикам тоже иногда надо кухней заняться, — хмуро пробурчал он, заметив мой взгляд.
В раковине горой лежала грязная посуда: не только утренняя, но и вчерашние чашки, тарелки от внезапного ночного перекуса. По столу были размазаны следы варенья. Светлана сидела на том же стуле, листая ленту соцсетей.
— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
—Ага, доброе, — не отрываясь от телефона, ответила она. — Кофе будет? Только покрепче, а то голова раскалывается.
Мой взгляд упал на пустующую полку в холодильнике, где вчера еще лежала упаковка дорогой итальянской ветчины, сыр и йогурты, купленные на неделю вперед. Теперь там осталось только полпачки масла. На столе валялась пустая коробка от моих любимых трюфелей, подарок коллег.
Максим вышел из спальни, уже одетый для работы. Его лицо было каменным. Он молча подошел к холодильнику, открыл его, посмотрел на пустоту, потом на Игоря, который теперь наливал себе кофе из нашей кофемашины, громко прихлебывая.
— Игорь, — начал Максим, сдерживаясь. — Мы, вообще-то, продукты на семью закупаем. На неделю.
—А что? — Игорь обернулся, широко расставив ноги, будто утверждая свое право на это пространство. — Родня приехала, а вы скупердяйничать? Не по-семейному это. Мы не чужие какие.
— Речь не о скупердяйничестве, а о планировании. Нужно было предупредить.
—Да брось ты, Макс, — вклинилась Светлана, наконец оторвавшись от экрана. — Один раз живем. Заедем в магазин, купим. Мы с Игорем угостим.
Это «угостим» прозвучало так, будто они собирались вести нас в ресторан, а не компенсировать уничтоженные ими же запасы.
Вечером случился первый открытый конфликт. После работы я зашла в ванную и ахнула. Пол был залит водой, на зеркале — брызги зубной пасты, мое дорогое жидкое мыло в керамической бутылочке валялось на полу без крышки, его содержимое растеклось по кафелю. Моя новая мочалка, подаренная мне на день рождения, была мокрой и брошенной в раковину. Я молча взяла тряпку и стала вытирать пол. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник Артем в наушниках.
— Ты там долго еще? — буркнул он, даже не глядя на меня.
—Артем, посмотри, что ты здесь устроил! — не выдержала я. — Это общее пространство, за собой нужно убирать.
—Ой, — фыркнул он и, повернувшись, крикнул на весь дом: — Мам, тетя Аня опять ноет!
Светлана появилась в коридоре, на ходу накручивая на палец прядь волос.
— Что опять случилось?
—Он залил весь пол, разбросал вещи! — показала я на беспорядок.
—Ну, подтоп, бывает, — пожала плечами Светлана. — Мальчишка, растущий организм, ему некогда следить. Ты что, сама никогда молодая не была? Убери, если тебе мешает.
Она потянула сына за руку, пропуская его в ванную, и дверь захлопнулась перед моим носом. Я стояла с мокрой тряпкой в руках, слушая, как там включился душ и зазвучала очередная оглушительная музыка.
Из гостиной доносился голос Игоря. Он о чем-то говорил Максиму, голос был назидательный, поучающий.
— …Вот потому у вас и кредиты, что думаете о каких-то глупостях вроде дизайна. Надо проще жить, как мы. Вот мы свободные люди, не обременены.
Я посмотрела на тряпку в руке. Она была грязной, как и все мое ощущение этого дня. «Неделька» только началась, но ощущение порядка, чистоты и уважения в нашем доме уже было растоптано тяжелыми, чужими ботинками. И конца этому не было видно.
Десятый день. Изначально объявленная «неделька» растянулась, как старая жевательная резинка, потерявшая всякий вкус, но продолжающая липнуть ко всему. В воздухе висело невысказанное, тяжелее самого густого смога. Мы с Максимом разговаривали шепотом, даже когда были одни в спальне, словно в осажденной крепости, где враг мог подслушать у двери.
Ситуация прояснилась в пятницу вечером. Светлана, после своего обычного ритуала с чаем и телефоном, вдруг вздохнула так театрально глубоко, что даже Игорь оторвался от телевизора, где показывали футбол.
— Ну что, — начала она, глядя куда-то мимо нас. — Неделя-то почти прошла. А деваться-то нам, собственно, и некуда.
В гостиной стало тихо. На экране комментировали гол, но звук словно ушел в вату. Максим медленно отложил книгу, которую не читал уже полчаса.
— В смысле, некуда? — спросил он, и его голос прозвучал неестественно ровно.
—В прямом, — вступил Игорь, не отрывая глаз от экрана. — Квартира наша сдана. На год. Договор, все дела. А те деньги… ну, они уже пошли на кое-какие наши нужды. Оборот.
— Какие нужды? — вырвалось у меня. — Вы же говорили, что просто в гости!
Светлана наконец посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела не извинение, а странную смесь вызова и усталой обиды.
— Не сложилось, Ань. Совсем не сложилось. Ну, были долги, кредиты. Решили перезагрузиться. Сдали квартиру — получили хорошую сумму сразу. Но пока ищем новую… варианты дорогие. Совсем не те, к которым мы привыкли.
— И что вы предлагаете? — спросил Максим. Его пальцы сжали обложку книги так, что костяшки побелели.
— А что предлагать? — Светлана развела руками, будто речь шла о пустяке. — Поживем у вас, пока не решим вопрос. Вы же не выгоните сестру на улицу? С племянниками?
Фраза «на улицу» прозвучала как удар ниже пояса. Она была рассчитана на это. На чувство вины, на семейный долг, на тот самый внутренний голос, который шептал: «Они же родные».
— У нас тут тесно, — сказала я, и голос мой дрогнул. — И кабинет Максиму нужен для работы. И… мы не планировали…
— Никто ничего не планирует, жизнь такая, — перебил Игорь, щелкая пультом и выключая телевизор. Теперь его внимание было всецело на нас. — Родня всегда должна выручать. Это закон. А то что получается — успели хорошо устроиться, две спальни, кабинет, а сестре помочь в трудную минуту жалко? Не по-людски.
Максим встал. Он был на голову выше Игоря, но тот даже не пошевелился, уверенный в своей моральной правоте.
— Речь не о помощи, Игорь. Речь о тотальном неуважении. Вы вломились к нам без предупреждения, живете, не считаясь ни с чьими правилами, съели запасы, и теперь заявляете, что будете жить неопределенное время? Это не помощь, это оккупация.
— Ой, какой громкий слово-то подобрал, «оккупация»! — фыркнула Светлана, но в ее голосе впервые прозвучала тревога. Она поняла, что Максим — не я, его так просто на чувстве вины не возьмешь.
В этот момент зазвонил мой телефон. Мама. Как будто почувствовала на расстоянии. Я вышла на балкон, холодный ветер бил в лицо.
— Алло, мам…
—Анечка, что я слышу? — голос матери был напряженным, полным упрека. — Света только что звонила, плачет. Говорит, вы их выгнать хотите? В такую трудную минуту?
— Мам, они не сказали, что у них нет жилья! Они сказали — на неделю!
—Ну, случилось! Жизнь! Ты что, ей, родной сестре, помочь не можешь? Пусть поживут, пока не устроятся. У тебя же место есть. Ты всегда была доброй, не уподобляйся этим… этим черствым людям. Семья — это самое главное.
Слово «семья» било точно в цель. Оно давило на старые, детские кнопки: «уступи», «пойди навстречу», «будь хорошей девочкой». Я смотрела на огни города, чувствуя, как стены нашего балкона, нашего когда-то убежища, смыкаются вокруг меня.
— Я поговорю с Максимом, — глухо сказала я и положила трубку.
Вернувшись в гостиную, я застала мертвую тишину. Максим и Игорь молча измеряли друг друга взглядами. Светлана, уткнувшись в телефон, украдкой наблюдала за нами.
— Мама звонила, — тихо сказала я.
—Знаю, — отрезал Максим, не отводя взгляда от Игоря. — Наш дипломатический канал связи.
Я подошла к нему, взяла за руку. Она была холодной.
— Макс… может, правда… поживут немного, пока не найдут? — прошептала я, ненавидя себя за эту слабость, но будучи не в силах вынести груз материнского упрека и сестриных слез, даже если они были фальшивыми.
Максим медленно повернул ко мне голову. В его глазах я прочитала не злость. Я прочитала разочарование. И это было в тысячу раз хуже.
— Ты серьезно? — спросил он так же тихо.
—Это сестра…
—Которая думает только о себе. И ее муж. И их дети. А о нас кто будет думать, Анна? Они уже съели не только наши продукты, они начали есть наше пространство, наш покой. А теперь съедят и наше самоуважение. Ты хочешь этого?
Но я уже сдалась под комбинированным натиском. Под взглядом Светланы, полным надежды и манипуляции. Под маминым приговором «ты стала черствой». Под страхом быть плохой дочерью и сестрой.
Я кивнула. Не ему. Себе. Соглашаясь на капитуляцию.
— Ладно, — громко сказала я, обращаясь в пустоту между нами и ими. — Остаетесь. Но пока ищете варианты. И… нужно установить правила.
— Конечно, конечно, правила! — оживилась Светлана, лицо ее мгновенно просияло. — Мы же культурные люди! Спасибо, сестренка, я знала, что ты нас не подведешь!
Игорь хмыкнул и снова включил телевизор. Победа была за ними. Линии фронта были четко обозначены. По одну сторону — мы с Максимом, по другую — они. А между нами пролегла широкая, грязная полоса вытоптанного терпения и молчаливой злобы. И я только что официально отдала им еще один кусок нашей территории.
Правила, о которых я говорила, растворились в воздухе, как дым. Они существовали только в моей голове. Установки «мыть за собой посуду», «не шуметь после одиннадцати» и «предупреждать, если берешь что-то чужое» были восприняты как забавный бзик, над которым можно снисходительно посмеяться.
— Ой, Ань, ну ты даешь, прямо как в пионерлагере, — усмехалась Светлана, когда я в десятый раз напоминала о грязных тарелках в раковине.
А потом начались странности. Пропажи.
Сначала я не придала значения. Подумала, что положила не туда. Потом — что забыла. Но совпадения складывались в пугающую картину.
Странно пустела шкатулка, где я хранила мелочь на проезд и покупки в ларьке. Купюры уходили, оставались только монеты. Я замолчала. Боялась даже себе в этом признаться.
Затем исчезла моя новая помада, купленная пару недель назад. Дорогая, того самого оттенка, который идеально подходил. Я перерыла все ящики в спальне. Нигде.
— Свет, ты не видела мою помаду? — осторожно спросила я как-то утром.
—Какую? — она не подняла глаз от телефона.
—Ну, в золотистом корпусе, оттенок «винный».
—Не-а, — она пожала плечами. — Может, куда закатилась. У тебя тут бардак, вообще.
Я посмотрела на ее губы. Оттенок был знакомым. Очень.
На следующий день недосчиталась пяти тысяч рублей из конверта в ящике комода. Деньги, отложенные на подарок Максиму на годовщину. В квартире, кроме нас, никого не было. Я стояла посреди спальни, и меня трясло. От злости и от беспомощности. Сказать — значит, устроить скандал, обвинить в воровстве без стопроцентных доказательств. Промолчать — дать понять, что можно безнаказанно рыться в моих вещах.
Я промолчала. И ненавидела себя за это.
Конфликт из-за платья стал открытым, как рваная рана.
Я собиралась на ужин с подругой, которого ждала как глотка чистого воздуха. Открыла шкаф и не нашла свое черное платье-футляр, идеально сидящее, купленное на премию. Паника. Поиски. И тут я услышала смех из гостиной.
Вышла и обомлела.
На Светлане было мое платье. Оно сидело на ней тесно, растягивалось на груди и бедрах, но она крутилась перед большим зеркалом, позируя Игорю, который снимал ее на телефон.
— Что… это? — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло.
Светлана обернулась. Ни тени смущения.
— А, привет! Ну как, мне идет? Решила примерить, а то у тебя такой вкус отличный!
—Сними. Немедленно. Это мое платье. Ты не спрашивала.
—Ой, ну что ты как маленькая! Я же не испортила! — она надула губы, но в глазах мелькнуло раздражение. — Сестры же все делят, да, Игорь?
—Нормально делит, — флегматично бросил он, продолжая снимать.
Я подошла вплотную. Дрожала каждая клеточка.
— Сними. Сейчас же. Ты его растянула.
—Ну и что? Постирается, примет форму! Какая-то материалистка!
Она с неохотой потянула молнию, с трудом стянула платье и бросила его мне, как тряпку. На подкладке осталось темное пятно от дезодоранта.
В тот же вечер случилась последняя капля. Максим позвал меня в прихожую. Лицо его было белым.
— Посмотри, — он указал на наше большое зеркало в резной деревянной раме, которое мы с таким трудом вешали. От нижнего края к центру расходилась зловещая паутина трещин.
—Как?..
—Спросил Игоря. Говорит, «нечаянно задел чемоданом». Чемоданом. Когда переносил его из угла в угол, потому что «ему так удобнее».
Максим молча ткнул пальцем в другой угол прихожей. Там, прислоненный к стене, стоял его дорогой велосипед, на который он копил несколько месяцев. На раме, совсем свежий, красовался глубокий скол краски, до металла. Рядом валялся скейтборд Артема.
— Они играли в коридоре в догонялки, — сказал Максим просто. Каждое слово было похоже на льдинку. — Сказали: «Вещь железная, ничего страшного».
Я посмотрела на треснувшее зеркало. Примета. Дурная примета. Но это была уже не примета, а прямое отражение нашего дома. Он треснул. Раскололся. И сквозь трещины просачивалась грязь, равнодушие и наглость.
— Знаешь, что самое ужасное? — тихо спросил Максим, глядя не на меня, а на этот скол. — Не то, что они это сделали. А то, что им даже в голову не придет искренне извиниться. Или предложить компенсировать. Для них это просто… обстоятельства. Как дождь на улице. Мы для них — просто обстоятельство. Удобное и бесплатное.
В этот момент из гостиной донесся громкий, самодовольный смех Игоря. Он что-то смотрел по телевизору. Светлана что-то крикнула ему в ответ, и они снова засмеялись вместе.
Мы стояли в прихожей, среди следов их присутствия, и слушали этот смех. Он звучал как праздничный салют над руинами нашей частной жизни. И я поняла, что ненавижу этот звук. Ненавижу его почти физически. А еще больше я ненавидела себя за то, что позволила этому звуку заполнить наш дом.
В тот день у меня был срочный отчет. Я вылетела из дома на рассвете, пока все еще спали, унося с собой хрупкую надежду, что сегодня пройдет тише. На работе я была автоматом, пальцы стучали по клавишам, но мысли витали там, в квартире, которую я уже почти не могла назвать своим домом. Это была зона стихийного бедствия с постоянным населением.
К двум часам я неожиданно управилась. Начальник отпустил домой, сказав: «Ты выглядишь как смерть, иди отдохни». Я не стала спорить. Мысль о том, чтобы приехать раньше обычного, побыть одной в тишине, показалась раем. Я даже купила по дороге булочек, по старой, дурацкой привычке — для всех.
Поднимаясь на лифте, я ловила себя на странном чувстве: не на предвкушении покоя, а на тревоге. Что я застану? Какую новую деталь нашего быта они успеют сломать или присвоить?
Я вставила ключ в замок. Внутри было необычно шумно. Не телевизор, не музыка. Гул молодых голосов, смех, топот. Я замерла в прихожей. Рядом с нашими ботинками и туфлями валялись чужие, грязные кроссовки и скейтерские кеды. Три пары.
Сердце упало. Я прошла в гостиную.
Трое незнакомых подростков, одному из которых вряд ли было больше пятнадцати, расположились как у себя дома. Один полулежал на диване, закинув ноги на спинку, и что-то громко рассказывал. Двое других сидели на полу, перед ними на моем журнальном столике, деревянном, который мы выбирали с Максимом в Италии, стояли банки с энергетиком и пачка чипсов. Крошки и липкие пятна уже украшали светлую поверхность. В воздухе висел едкий запах дешевого парфюма, пота и чего-то еще, сладковато-травянистого, от чего у меня свело желудок.
— Ребят, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло от сдержанной ярости. — Вы кто?
Подросток с дивана медленно повернул голову. В его глазах не было ни удивления, ни смущения.
— Мы к Артему. Он в своей комнате.
—У Артема нет здесь своей комнаты, — отрезала я. — Где он? И где ваши родители? Светлана? Игорь?
— Не знаю, ушли куда-то. Сказали — чувствуйте себя как дома, — беззаботно бросил парень с пола и отхлебнул из банки.
«Чувствуйте себя как дома». Фраза ударила меня с физической силой. Мой дом. Мой диван. Мой стол. Мои нервы.
— Вам нужно уйти, — сказала я ровно, стараясь не кричать. — Сейчас же.
—Да ладно, тетя, мы же ничего не трогаем, — заныл тот, что на диване.
—Вон! — сорвалось у меня. — Немедленно! И заберите этот мусор!
Они нехотя, с явной обидой, стали подниматься, нарочито медленно собирая свои банки. Процесс занял вечность. Когда дверь наконец закрылась за последним из них, я облокотилась о косяк. В тишине, которая тут же наполнилась отзвуками их присутствия — запахом, крошками, чувством осквернения, — зазвонил телефон.
Мама.
Я посмотрела на экран, и у меня не было сил даже отклонить вызов. Я приняла его.
— Мама, — сказала я пусто.
—Анечка, ты что, больна? Голос у тебя какой-то…
—Я дома. Застала здесь троих незнакомых подростков. Пьяных. Которые «чувствовали себя как дома».
—Ой, ну это, наверное, друзья Артема. Ну что ты так, все дети…
—Мама! — мое терпение лопнуло, и я закричала в трубку, сама испугавшись своего голоса. — Это не детская комната! Это моя квартира! Здесь мои вещи, моя жизнь! Они пьют энергетики, крошат чипсы на стол, который стоит как твоя годовая пенсия! Где Светлана? Где Игорь? Они ушли и оставили тут кучу незнакомых детей! Что это такое?!
—Успокойся, ты истерику закатываешь! — голос матери стал холодным и обвиняющим. — Может, им срочно надо было? Может, к врачу? Ты даже не пытаешься понять! Ты сразу набрасываешься! Я тебя не узнаю, ты стала какая-то злая, черствая!
Слово «черствая» прозвучало как приговор. Оно перерезало последние ниточки, которые еще связывали меня с ощущением, что я права. В трубке что-то еще говорили, упреки, слова о семье, о долге, о сестринской любви. Но я уже не слышала. Я тихо положила телефон на тумбу в прихожей и пошла на кухню.
Я шла медленно, как во сне. Видела все: разводы на полу, грязную посуду, пустые пачки от печенья, пятно от варенья на столешнице, которое уже въелось. Я подошла к окну и уперлась лбом в холодное стекло.
Внутри что-то перегорело. Переломилось. Прошла та самая точка, за которой не остается ни злости, ни ярости, ни даже обиды. Остается только ледяная, кристально чистая пустота. И осознание.
Я больше не хозяйка здесь. Я — обслуживающий персонал. Живой, дышащий, финансирующий инвентарь для удобства других людей. Мое мнение, мои чувства, мой комфорт, мои границы — все это было стерто, как те крошки со стола. Просто потому, что я позволила. Потому что боялась быть «плохой». Потому что впустила в свой дом не гостей, а новых хозяев.
Я стояла у окна и смотрела, как внизу едут машины, идут люди по своим делам, живут своей жизнью. У них были свои дома. Свои стены. Свое право закрыть дверь.
А у меня его не было. Я отдала это право. И теперь плата за эту слабость оказалась неподъемной.
Тихие слезы текли по моим щекам, но это были не слезы горя. Это были слезы прощания. Прощания с иллюзией, что можно договориться. Что родственная кровь значит что-то большее, чем просто биологический факт. Что в этой ситуации есть хоть капля здравого смысла или уважения.
Все это умерло. Здесь и сейчас. Упершись лбом в грязное окно, за которым был чужой, равнодушный и такой желанный внешний мир.
Осталась только пустота. И тихий, холодный голос где-то в самой глубине, который сказал всего два слова:
«Хватит.Все».
Вечер. Все в сборе. Я сидела на кухне, механически перебирая крошки на столе, которые так и не были убраны. Внутри была та самая ледяная пустота, которая заменила все чувства. Я наблюдала за происходящим со стороны, как будто смотрела плохую пьесу, где знала реплики каждого персонажа.
Ужин был приготовлен мной. Макароны с тушенкой. Без изысков. Светлана, поковырявшись в тарелке, отложила вилку с театральным вздохом.
— Ну и еда сегодня, прямо скажем. Пресно как-то. Ни зелени, ни специй. Ты, Ань, совсем разучилась готовить? Или на хорошие продукты для сестры жалеешь?
Игорь, доевший свою порцию до крошки, откинулся на стуле, удовлетворенно похлопав себя по животу.
— Да нормальная еда. Просто человек устал, наверное. Работает же. Хотя да, можно было бы и посолирнее сделать.
Максим молчал. Он сидел напротив меня, и я видела, как у него на скулах играют желваки. Он смотрел не на них, а на стену над их головами, и взгляд его был остекленевшим, отрешенным.
— Мам, я хочу пиццу, — заныла Лика, толкая свою тарелку.
—Закажи, дочка, — легко согласилась Светлана. — Только с моей карточки не списывай, там мало. Спишем с тети Ани, потом разберемся.
Это «потом разберемся» стало той последней, микроскопической песчинкой, которая перевесила все. Оно прозвучало так буднично, так по-хозяйски. Как будто мой кошелек — это просто продолжение их кармана.
Я медленно подняла глаза и посмотрела на сестру. Прямо в глаза. Она что-то говорила Артему, но почувствовала мой взгляд и обернулась. На ее лице на миг мелькнуло недоумение, потому что она не увидела в моих глазах привычных усталости или раздражения. Она увидела пустоту. И это ее смутило.
Я встала. Стул мягко отъехал назад. Все посмотрели на меня. Я не сказала ни слова. Прошла мимо них в спальню. Открыла шкаф, достала с верхней полки две большие спортивные сумки, которые мы использовали для поездок на природу. Они были пустыми, чистыми. Я взяла их и вернулась на кухню.
— Что это? — спросила Светлана, бровь ее поползла вверх.
Я проигнорировала ее. Прошла в гостиную, к дивану, где были разбросаны вещи Светланы: кофта, журнал, зарядка от телефона. Я взяла кофту, аккуратно сложила ее и положила в первую сумку. Потом журнал. Потом зарядку.
В квартире повисла гробовая тишина. Было слышно, как тикают настенные часы.
— Ты что делаешь? — голос Светланы прозвучал уже не так уверенно.
Я не ответила. Пошла в кабинет. Там на нашей запасной кровати лежала куча вещей Игоря. Я начала методично складывать рубашки, штаны, носки. Все в ту же сумку.
Послышались шаги. Светлана ворвалась в дверь кабинета.
— Анна, ты в своем уме? Прекрати это немедленно! Что за представление?
Я закончила складывать вещи Игоря, застегнула молнию на первой сумке и взяла вторую. Направилась к шкафу в прихожей, где висела их верхняя одежда.
— Я сказала, хватит! — Светлана схватила меня за руку.
Я остановилась и медленно, очень медленно перевела взгляд с ее руки на ее лицо.
— Отстань, — сказала я тихо, но так, что она инстинктивно отпустила мою руку. — Или я выброшу все это в мусоропровод, а не в сумки.
Я продолжила свое дело. Сняла с вешалки ее куртку, его пуховик, сложила.
— Вон, — сказала я, не оборачиваясь. Она все еще стояла в дверях кабинета. — Из моего дома. Сейчас же.
Тишина взорвалась.
— Что?! — взвизгнула Светлана. — Ты что, совсем офигела? Куда мы денемся? Это мой дом тоже, я тут живу!
— Ты тут не живешь. Тут паразитируешь, — ответила я, укладывая в сумку детские шапки и шарфы. — Двадцать три дня. Хватит.
На кухне загрохотал отодвигаемый стул. В проеме появился Игорь. Лицо его было багровым.
— Ты это сейчас серьезно? Выгоняешь? Родную сестру? Да ты просто… стерва бессердечная!
В этот момент встал Максим. Он встал медленно, как огромная гора, приходящая в движение. Он был бледен, но не от страха, а от холодной, сконцентрированной ярости, которая копилась все эти недели. Он подошел ко мне и встал между мной и Игорем. Он был выше, шире в плечах, и вся его обычно сдержанная стать вдруг обрела такую угрожающую мощь, что Игорь невольно отступил на шаг.
— Вы, — сказал Максим, и его голос был низким, тихим, но он резал воздух, как лезвие. — Вы находитесь в этой квартире без регистрации и против воли собственников. Вы не платите за коммуналку, не уважаете наши правила, портите наше имущество. Вы — незваные гости, задержавшиеся на двадцать два дня дольше обещанного.
— Мы родня! — закричала Светлана, и в ее крике уже слышалась истерика и страх. — Какая регистрация?! Вы с ума сошли оба!
— Родня не имеет права на беспредел, — парировал Максим, не отводя ледяного взгляда от Игоря. — Следующий звонок будет не маме, Светлана. Следующий звонок будет в полицию. По статье о нарушении права собственности и по факту мелкого воровства, которое мы, кстати, фиксировали. Уверен, ваши «друзья» Артема с удовольствием расскажут, где взяли сегодняшний джойнт. Это уже другая статья.
Он сделал маленькую паузу, давая словам осесть.
— У вас ровно час, чтобы упаковать все, включая зубные щетки, и покинуть квартиру. Или через шестьдесят минут здесь будут люди в форме. И ваша арендованная квартира вашим арендаторам покажется раем по сравнению с тем, куда вас отвезут для выяснения обстоятельств.
Тишина стала абсолютной. Даже дети замерли, уставившись на Максима широкими глазами. Они видели его всегда тихим, уступчивым. А сейчас он был похож на чужака, на абсолютную, непреодолимую силу.
Игорь первый опустил глаза. Он буркнул что-то нечленораздельное, развернулся и, тяжело ступая, пошел в кабинет, чтобы собрать свои пожитки. Светлана смотрела на меня. В ее глазах было непонимание, ярость, обида и животный ужас перед реальностью, которая наконец-то наступила.
— Ты… ты пожалеешь об этом, — прошипела она, но это уже была не угроза, а последний лепет поверженного врага.
— Возможно, — тихо ответила я. — Но не сегодня.
И продолжила складывать их вещи в сумки. Мои руки не дрожали. Внутри была все та же пустота, но теперь она была наполнена не отчаянием, а холодным, стальным спокойствием. Моё терпение лопнуло так, что даже муж, увидев это во мне, на мгновение отпрянул. Но он был на моей стороне. Наконец-то мы были вместе по одну сторону баррикады. И баррикада эта проходила по порогу нашей квартиры.
Час, данный Максимом, растянулся в бесконечную, тягучую ночь. После первого шока наступила фаза сопротивления. Они не упаковывали вещи. Они объявили осаду.
Первой тактикой стали слезы. Светлана устроилась на диване в гостиной и тихо, но настойчиво плакала. Это были не рыдания, а именно такой плач, который должен был быть услышан — всхлипы, шмыганье носом, подавленные вздохи. Она смотрела в одну точку, и по ее щекам катились аккуратные, крупные слезы.
— Куда мы пойдем? На улицу? С детьми? — говорила она в пространство, обращаясь, казалось, к невидимому судье. — Я твоя сестра, Анна. Одной крови. Мы в одной кровати в детстве спали. А теперь ты нас, как собак, вышвыриваешь.
Я молчала. Сидела на кухне и пила воду. Каждый глоток был ледяным и не приносил облегчения. Ее слова били точно в цель, в то самое больное место, куда всегда била мама. Но внутри меня больше не было той мягкой, болезненной ткани. Была броня из усталости и осколков разбитого доверия.
Игорь сменил тактику. Он ходил за Максимом по пятам, говоря низким, «мужским», задушевным голосом.
— Максим, давай как мужчины поговорим. Ты же понимаешь, женщины они… эмоциональные. Света перегнула палку, признаю. Но и твоя тоже крышу сорвала. Мы же можем договориться. Давай мы завтра спокойно все обсудим. Мы найдем вариант. Может, мы вам за коммуналку скинемся? Или я тут что-то по дому сделаю? Починю? Давай не до крайностей-то.
Максим, не оборачиваясь, собирал с полок в кабинете книги и бумаги, которые Игорь раскидывал.
— Крайность — это не мы. Крайность — это ваш приезд без предупреждения. Крайность — это ваша жизнь за наш счет. Обсуждение было три недели назад. Вы его саботировали. Ваш час тикает. Осталось сорок минут.
В три часа ночи раздался звонок в дверь. Не телефонный — в дверь. Настойчивый, долгий. Мы с Максимом переглянулись. Он подошел к глазку.
— Мама, — коротко бросил он.
Мое сердце, казалось, остановилось. Я знала, что это неизбежно, но от этого не становилось легче. Максим открыл дверь.
На пороге стояла моя мать. В пальто поверх ночной рубашки, на босу ногу вставшая в домашние тапочки. Лицо было серым от усталости и злости. Она проскользнула внутрь, даже не поздоровавшись, и сразу устремилась в гостиную, к Светлане.
— Доченька моя, что тут у вас происходит-то? До меня дошло, не сплю вся! — она обняла Светлану, которая тут же разрыдалась уже громко, навзрыд.
Потом мама повернулась к нам. Ее взгляд был тяжелым, обвинительным.
— Ну и что это за цирк? Время-то ночное! Люди спят! А вы тут войну развязали, родню на улицу выгоняете!
—Мама, они…
—Молчи! — она резко подняла руку, и я невольно смолкла, снова чувствуя себя провинившимся ребенком. — Я все знаю. Знаю, что вы тут устроили террор. Из-за какой-то грязной посуды, из-за царапины! Это вещи! А семья — это люди! Кровь!
Она подошла ко мне вплотную. От нее пахло ночной прохладой и лекарствами от давления.
— Ты что, Анна, забыла, кто тебе родной? Кто в больнице с тобой сидел, когда ты аппендицит схватила? Света! Она из школы сбежала, ко мне примчалась! А ты теперь ее, с детьми, в ночь выставить готова? Да кто ты после этого такая? Бессердечная эгоистка!
Каждое слово било как молотком. «Бессердечная эгоистка». Это было хуже, чем крик. Это был приговор.
Максим шагнул вперед, но я остановила его легким движением руки. Это был мой бой. Моя мама. Моя вина, которую мне предъявляли. Мне нужно было отвечать.
Я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Голоса у меня не было, только хрип.
— Мама. Ты видела, в каком состоянии наш дом? Ты видела трещину на зеркале? Скол на велосипеде Максима? Ты видела пятно на моем платье, которое она надела без спроса? Ты слышала, как ее муж называет меня скупердяйкой в моей же кухне? Ты видела пьяных подростков, которых они оставили здесь одних?
— Ерунда! Все это ерунда и мелочи! — махнула она рукой, но в ее глазах промелькнуло что-то, кроме злости. Сомнение? Нет, скорее, раздражение от того, что я не сдаюсь под первым же натиском.
—Для тебя — мелочи. Для меня — это моя жизнь, которую они превратили в помойку. Ты хочешь, чтобы я дальше это терпела? Чтобы мы с Максимом развелись из-за этого? Чтобы я возненавидела тебя за то, что ты заставляешь меня выбирать между мнимым «долгом» и собственным здравым рассудком?
— Никто тебя ни к чему не заставляет! Прояви немного милосердия! Пусть переночуют, а завтра…
—Нет. — Я сказала это тихо, но так, что даже Светлана перестала рыдать. — Не переночуют. Ни минуты больше. Они выйдут за эту дверь сегодня. Сейчас. Потому что каждая их лишняя минута здесь убивает во мне что-то важное. И убивает мою семью — мою настоящую семью, которая состоит из меня и Максима.
Я сделала шаг к матери. Мне хотелось плакать, кричать, упасть на колени. Но я стояла прямо.
— И ты сейчас сделаешь выбор. Либо ты сейчас нас поддержишь, понимая, что мы доведены до крайности, либо мы с тобой завтра перестаем обсуждать эту тему. Навсегда. Потому что если ты не видишь, как они нас уничтожают, значит, ты на их стороне. И тогда у меня нет матери. Только человек, который дал мне жизнь и теперь помогает другим эту жизнь отравить.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как за стеной у соседей капает кран.
Мама смотрела на меня. Ее губы дрожали. Она смотрела на мои глаза, в которых не было ни капли уступчивости, только эта страшная, окончательная решимость. Она обвела взглядом комнату — грязную, захламленную чужими вещами, увидела перекошенное от злости лицо Игоря и заплаканное, но уже злое лицо Светланы. Увидела Максима, который стоял, как скала, за моей спиной.
Она что-то поняла. Поняла, что игра в «добрую бабушку», которая всех мирит, закончена. Что на кону стоит не просто ссора, а полный разрыв. Со мной.
Она тяжело вздохнула, плечи ее ссутулились.
— Я… я не на чьей стороне. Я за мир, — глухо сказала она.
—Мира здесь нет, — ответил Максим. — Есть война, которую они начали. Мы ее заканчиваем. Тебе пора, Валентина Ивановна. Им — собираться.
Он мягко, но недвусмысленно взял маму под локоть и проводил к двери. Та шла покорно, не оглядываясь. На пороге она остановилась.
— Позвони… когда все утихнет, — сказала она мне в спину и вышла.
Дверь закрылась. Заколыхался воздух.
Я повернулась к сестре и ее семье.
— У вас, — сказала я, глядя на настенные часы, — осталось двадцать пять минут. Если в четыре ноль-ноль вы не уйдете сами, мы уйдем мы и вызовем полицию. И откроем им дверь нашими ключами. Выбор за вами.
Светлана больше не плакала. Она смотрела на меня с холодной, чистой ненавистью. Но это было честнее слез. Игорь выругался сквозь зубы и, наконец, плюхнулся на пол, чтобы запихивать свои вещи в рюкзак. Дети, испуганные тишиной и окончательностью происходящего, молча начали помогать.
Осада была снята. Ультиматум работал. Но цена за эту победу висела в воздухе, густая и горькая, как дым после пожара.
Последние двадцать пять минут прошли в гробовом молчании, прерываемом лишь шуршанием пакетов и глухими ударами чемоданов, захлопывающихся наспех. Они не смотрели на нас. Собирали свои вещи с таким видом, будто это они нас выгоняют из их законной территории. Эта наигранная обиженная гордость висела в воздухе гуще запаха несвежего белья и старой еды.
Светлана, застегивая свою куртку, бросила последний взгляд на гостиную — не прощальный, а оценивающий, как будто подсчитывая, что еще можно было бы прихватить.
— Ну что ж, — сказала она, и голос ее был гладким, как лед. — Запомнишь этот день, сестренка. Когда родную кровь за порог выставила. Надеюсь, тебе с ним, — она кивнула в сторону Максима, — одной будет хорошо в этой… пустоте.
Я не ответила. Стояла у прихожей, прислонившись к косяку, и смотрела, как Игорь, надувшись, вытаскивает на лестничную площадку свои огромные сумки. Артем и Лика, съежившиеся и непривычно тихие, проскользнули за ним, не прощаясь.
Светлана переступила порог. Она остановилась, повернулась. Ее глаза в последний раз встретились с моими. В них не было ни капли того сестринского тепла, о котором так любила говорить мама. Была только холодная, законсервированная злоба.
— Звони маме, когда одумаешься, — бросила она. — Если одумаешься.
И вышла. Максим, не дожидаясь, пока они передумают, мягко, но твердо закрыл дверь. Раздался щелчок замка. Звук был негромкий, но в тишине он прозвучал как залп. Как финальная точка.
Мы не двинулись с места. Стояли и слушали. За дверью еще какое-то время слышались приглушенные голоса, бурчание, потом шаги, удаляющиеся вниз по лестнице. Потом — тишина. Не та напряженная, давящая тишина последних недель, когда невысказанное гудело в стенах. А другая. Глубокая, пустая, звонкая. Как после урагана.
Максим медленно повернулся и прошел в гостиную. Я последовала за ним.
Мы не обнимались. Не плакали. Не кричали от облегчения. Мы просто стояли посреди комнаты и смотрели. Смотрели на следы урагана.
На диване вмятины от чужих тел. На столе кольца от банок и крошки. На полу пятна. На полке пыль от сдвинутых и брошенных обратно книг. В воздухе все еще витал чужой, тяжелый запах — смесь дешевого парфюма, пота и какой-то безысходности.
Я опустилась на диван. Тот самый диван, на который боялась присесть последние дни, потому что он всегда был занят. Сидела и смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они были пустыми.
Максим сел рядом. Он не обнял меня. Просто сел. Плечом к плечу. И это было больше, чем любое объятие. Это было присутствие. Молчаливое, уставшее, но — присутствие.
— Все, — тихо сказал он. Это было не радостное восклицание, а констатация. Как врач, объявляющий об окончании сложной, изматывающей операции.
Я кивнула. И вдруг из глаз, совершенно беззвучно, полились слезы. Не истерика. Не рыдания. Просто тихие, соленые струи, смывавшие с лица пыль, нервное напряжение и остатки жалости к себе. Я плакала не от горя. Я плакала от нервной разрядки. От того, что огромный, давящий камень наконец свалился с груди, оставив после себя не легкость, а странную, болезненную пустоту и усталость во всех костях.
Максим взял мою руку в свою. Его ладонь была теплой и шершавой.
— Я налью тебе воды, — сказал он и встал.
Он ушел на кухню, и я слышала, как он там открывает шкафчик, наливает. Простые, бытовые звуки. Наши звуки. В нашем доме.
Прошло три месяца.
Жизнь, как высокая вода после наводнения, медленно, но верно возвращалась в свои берега. Мы отмыли квартиру до скрипа. Выбросили вещи, которые были безнадежно испорчены. Отвезли в ремонт зеркало и велосипед. Каждое действие по наведению порядка было болезненным, но очищающим. Мы заново узнавали свой дом. И заново узнавали тишину. Она стала нашим самым ценным приобретением.
Отношения с мамой были хрупкими, как тонкий лед. Мы разговаривали осторожно, избегая опасных тем. Она больше не упоминала Светлану. Иногда в ее голосе слышалось недоумение и обида, но она делала усилие, чтобы их скрыть. Это было непросто. Но мост не был сожжен, он лишь дал трещину, по которой мы учились ходить заново.
Как-то вечером, когда мы с Максимом смотрели фильм, на мой телефон пришло смс. Незнакомый номер, но я сразу поняла, от кого.
«Снимаем новую квартиру. Взяли еще один кредит, но что поделать. Прости. Хотя бы иногда созванивайся. С.»
Я посмотрела на эти строчки. «Прости». Не «простите нас». Не «мы были неправы». А просто — «прости». Как будто я должна была простить их за то, что защитила свой дом. И «созванивайся». Как будто ничего и не было. Как будто можно взять паузу в три месяца и продолжить с того же места.
Я протянула телефон Максиму. Он прочитал, его лицо не изменилось. Он посмотрел на меня.
— Позвонишь? — спросил он. Не «ты должна позвонить» и не «ни в коем случае». Просто дал мне выбор. Как равный.
Я взяла телефон обратно, посмотрела на экран. На эти слова, в которых не было ни ответственности, ни настоящего раскаяния. Была только усталость и привычная манипуляция, завуалированная под мирную инициативу.
Я выключила экран и положила телефон на стол.
— Не знаю, — честно сказала я. — Но сегодня — точно нет.
Максим кивнул, взял пульт и снова включил фильм. На экране герои что-то говорили, смеялись, жили своей жизнью. А мы сидели на нашем диване, в нашей чистой, тихой квартире. И эта тишина, которую когда-то хотели нарушить любой ценой, теперь была для нас не пустотой, а самым полным и драгоценным звуком на свете. Звуком нашего дома. Который мы, наконец, вернули себе. Ценой, которая до сих пор иногда отзывалась тихой болью где-то глубоко внутри. Но это была наша боль. И наш выбор. И за нашим порогом больше не стоял никто чужой.