Дождь стучал по подоконнику моей кухни монотонно и назойливо, словно отсчитывая последние секунды той тихой жизни, что у меня оставалась. Я пила кофе, пытаясь сосредоточиться на отчете, который нужно было сдать к вечеру. На экране ноутбука расплывались цифры.
Вибрирующий на столе телефон вырвал меня из сосредоточенности. Мелькнуло имя подруги – Катя. Я смахнула вызов.
– Алина, ты сидишь? – голос ее был неестественно сдавленным.
– Сижу. Что случилось? Опять с Максом?
– Нет… Это… Это про Сергея. Твоего бывшего.
Во рту сразу стало сухо. Мы не общались уже пять лет, с момента развода. Слышала лишь от общих знакомых, что он окончательно запил, сменил несколько работ. Я выправила свою жизнь, подняла дочку, выплатила наконец ту проклятую ипотеку за нашу трешку. Его имя стало просто далеким, болезненным воспоминанием, как шрам, который уже не болит, но и не исчезает.
– Что с ним? – спросила я, и мое собственное спокойствие удивило меня.
Катя помолчала, слышно было, как она затягивается сигаретой.
– Его не стало, Аля. Вчера. ДТП. Он был за рулем, врезался в отбойник на трассе под городом. Говорят, один был… и не пристегнут.
Я не почувствовала ни боли, ни горя. Пустота. Лишь холодная, растекающаяся по телу пустота. И тут же, как щелчок, — мысль о Лере. Нашей дочери. Ей двенадцать.
– Похороны? – голос звучал чужим, деловым.
– Послезавтра, в десять, на Северном кладбище. Алина, ты не обязана… Может, Леру одну с кем-нибудь отправить?
– Нет, – ответила я быстро. – Она идет со мной. Он ее отец.
Положив трубку, я долго смотрела в окно на мокрые крыши. Не для него. Для нее. Чтобы у нее не было потом вопросов, чувства вины. Чтобы закрыть эту главу окончательно.
На похоронах было человек двадцать. В основном его друзья, с которыми мы когда-то выпивали за одним столом, теперь обрюзгшие, с потухшими глазами. И она. Галина Петровна. Моя бывшая свекровь. Она стояла у края могилы, прямая и негнущаяся, как стальной прут. Не плакала. Ее взгляд, тяжелый и свинцовый, уловил меня с первых же шагов по кладбищенской аллее.
Лера прижалась ко мне, ее пальцы вцепились в рукав моего черного пальто. Она плакала тихо, испуганно. Я обняла ее за плечи, чувствуя, как мелко дрожит ее худенькое тело.
Церемония прошла быстро, скомкано. Священник бормотал что-то привычное. Гроб опустили в сырую яму. Когда начали кидать землю, Лера всхлипнула громче.
Мы уже собрались уходить, когда Галина Петровна оторвалась от группы родственников и направилась прямо к нам. Ее движения были резкими, ястребиными.
– И зачем приперлась? – ее хриплый голос прозвучал тихо, но так, чтобы слышали я, Лера и пара стоявших рядом людей. – Не стыдно? Отсосала из него все соки, выгнала, а теперь пришла лицемерные слезы лить?
Меня словно обдали кипятком. Лера вздрогнула и притихла, затаив дыхание.
– Галина Петровна, здесь не место и не время, – сквозь зубы произнесла я, стараясь не повышать голос. – Мы пришли проститься. Лера имеет на это право.
– Право? – свекровь фыркнула, ее глаза, маленькие и острые, сверкнули ненавистью. – Ты лишала его прав видеться с дочкой! Довела до такого! Убийца. Ты его убила, а не эта авария.
Мне захотелось закричать, ткнуть ее лицом в ту грязь, что копилась в ее сыне годами, в его измены, его пьяные загулы, его безвольность. Но я лишь сильнее прижала к себе Леру.
– Мама, пошли, пожалуйста, – тихо, со слезами в голосе, попросила дочь.
Я развернулась, уводя ее. За спиной чувствовала этот ненавидящий взгляд, будто раскаленное жало.
Мы уже дошли до машины, когда до меня донесся быстрый, четкий шаг по гравию. Я обернулась, ожидая новую порцию грязи. Но передо мной стоял незнакомый мужчина лет сорока пяти в строгом черном пальто и с кожаным портфелем. Лицо непроницаемое, профессиональное.
– Алина Викторовна? – спросил он вежливо, но без тени улыбки.
– Да. А вы кто?
– Меня зовут Артем Валентинович Левин. Я адвокат Галины Петровны Семеновой. Мне необходимо с вами обсудить некоторые вопросы, касающиеся наследства покойного Сергея Николаевича.
Наследство? У Сергея не было ничего. Ни кола, ни двора. Только долги, о которых я, к счастью, уже забыла.
– Какое наследство? – насторожилась я.
– Вопрос требует детального обсуждения, – адвокат сделал небольшую паузу, доставая из кармана визитку. – Завтра, в десять утра, в моем офисе. Адрес на карточке. Будет присутствовать Галина Петровна. Настоятельно рекомендую прийти. Это касается и интересов вашей дочери, Елены Сергеевны.
Он вручил мне белую визитку, кивнул и так же быстро удалился обратно к кладбищу, к стальной фигуре моей бывшей свекрови.
Я смотрела на аккуратный шрифт, и холодная пустота внутри начала заполняться тяжелым, липким предчувствием. Лера, всхлипывая, утирала нос.
– Мам, что он сказал? Что наследство? Папа же ничего не оставил…
Я завела машину, чтобы прогреть салон, и взяла дочь за холодную руку.
– Ничего, солнышко. Ничего страшного. Просто формальности.
Но сама я в это уже не верила. В воздухе, пахнущем влажной землей и осенней гнилью, явственно повеяло войной. И Галина Петровна уже сделала свой первый выстрел.
Офис адвоката Левина находился в центре, в одном из тех стеклянных бизнес-центров, чей холодный лоск всегда подавлял меня. Я ехала туда с ощущением, что направляюсь на эшафот. Леру отправила в школу, сказав, что решаю какие-то бумажные вопросы. Не хотела пугать ее раньше времени.
В приемной пахло дорогим кофе и новой мебелью. Секретарша, бросив на мой скромный осенний жакет беглый оценивающий взгляд, проводила меня в кабинет. Он был просторный, с панорамным окном и массивным столом из темного дерева. За столом сидели двое: адвокат Левин и Галина Петровна. Она была одета в строгий костюмный комплект, который, как я помнила, купила года четыре назад для свадьбы племянницы. Сидела неестественно прямо, положив сумочку на колени, и смотрела на меня тем же ледяным, испытующим взглядом, что и вчера.
– Алина Викторовна, благодарю, что нашли время, – начал Левин, жестом указывая на свободный стул напротив. – Присаживайтесь, пожалуйста.
Я села, стараясь дышать ровно. Мои ладони были влажными.
– Мы собрались здесь, чтобы в цивилизованных условиях обсудить вопрос раздела наследственного имущества после смерти Сергея Николаевича Семенова, – продолжил адвокат, открывая перед собой папку. – Как вы понимаете, завещание отсутствует. Наследниками первой очереди являются его дочь, Елена Сергеевна, и его мать, Галина Петровна.
– У Сергея не было имущества, – четко сказала я. – Никакого. Одни долги. Я надеюсь, вы не собираетесь предлагать Лере взять на себя его кредиты?
Левин barely улыбнулся уголками губ.
– Кредиторы имеют право предъявить требования в пределах стоимости наследственного имущества. Но давайте пока о другом. Речь идет о недвижимости.
У меня замерло сердце.
– О какой недвижимости? У него даже машины своей не было.
– Квартира по адресу улица Гагарина, дом 45, квартира 12, – прочитал адвокат с бумаги. – Трехкомнатная, общая площадь 74 квадратных метра. Была приватизирована в период вашего брака на двоих. Таким образом, вам с Сергеем Николаевичем принадлежало по 1/2 доли в праве собственности.
В голове загудело. Я чувствовала, как бледнею. Они метили в квартиру. В мой дом. В единственное, что я сумела отстоять и сохранить для себя и дочери.
– Это моя квартира, – глухо произнесла я. – Я одна ее содержала, одна выплачивала ипотеку после развода. Сергей не вложил туда ни копейки за последние восемь лет!
Галина Петровна не выдержала, ее тонкий рот искривился.
– По закону она общая! Он имел полное право! А ты его выгнала, лишила крова.
Я проигнорировала ее, глядя только на адвоката.
– Так каков ваш интерес? Вы хотите получить долю Сергея?
– Именно так, – кивнул Левин. – Доля Сергея Николаевича, то есть 1/2 квартиры, теперь является наследственным имуществом. Она будет разделена поровну между двумя наследниками: вашей дочерью и Галиной Петровной. Таким образом, Елена Сергеевна получит 1/4 от общей квартиры, Галина Петровна – также 1/4. У вас же останется ваша изначальная 1/2. Итого: у вас 5/8, у дочери 2/8, у Галины Петровны 1/8.
Цифры кружились в голове, сливаясь в одну чудовищную картину. Они не просто хотели денег. Они хотели влезть в мой дом. Правда, доля свекрови получалась небольшой, всего одна восьмая. Но и этого было достаточно.
– И что это значит на практике? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло.
– На практике Галина Петровна как собственник доли имеет право пользоваться всем жилым помещением, – объяснил Левин невозмутимо. – А также требовать выплаты ей компенсации стоимости ее доли или выдела доли в натуре. Последнее, учитывая метраж, технически возможно через суд. Например, через перепланировку и выделение ей отдельной комнаты.
Комната. Она хотела комнату в моей квартире. Или чтобы я купила ее у нее.
– Я предлагаю цивилизованное решение, – вступила в разговор Галина Петровна, и в ее голосе зазвучали фальшивые нотки деловой уверенности. – Чтобы не травмировать внучку судами и не портить ей нервы. Ты выплачиваешь мне компенсацию за мою долю. Я отказываюсь от наследства в ее пользу. И тогда у Лерочки будет хорошая доля, а у тебя – спокойная жизнь.
– Какую сумму вы считаете справедливой? – спросила я, уже догадываясь.
Левин перевел взгляд на свекровь.
– Рыночная стоимость квартиры, согласно предварительной оценке, около двенадцати миллионов рублей, – сказал он. – Стоимость 1/8 доли, соответственно, полтора миллиона.
Я почти выдохнула с облегчением. Сумма огромная, но не запредельная. Можно было бы попробовать взять кредит, перезанять…
– Я готова уступить, – перебила его Галина Петровна, и ее глаза снова блеснули тем же хищным огоньком, что и на кладбище. – За три миллиона. Наличными или на мой счет. В течение месяца.
Воздух вырвался из моих легких, словно от удара.
– Три? Но это вдвое больше! Это же грабеж!
– Это цена моего морального ущерба, – отрезала она, и вся ее деловая маска мгновенно спала, обнажив старую, беспощадную злобу. – За все, что ты сделала с моим сыном. За его сломанную жизнь. Ты думала, отделаешься так просто?
Адвокат Левин слегка кашлянул, давая понять, что эмоции излишни, но не вмешивался. Он был просто инструментом.
– У меня нет таких денег, – прошипела я. – Вы это прекрасно знаете.
– Тогда значит, будем жить вместе, – Галина Петровна откинулась на спинку кресла, наслаждаясь эффектом. – У меня как раз старую хрущевку продают, а тут просторно. И Андрюше с нами будет где разместиться. Он у меня без жилья, бедный. Семья должна держаться вместе, особенно в горе.
Андрей. Младший сынок. Вечный безработный, алкоголик и скандалист. Представить его в одной квартире с Лерой было равносильно кошмару.
– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня. – Я не позволю вам переехать. Это мой дом!
– Это НАША квартира, дорогая, – поправила она меня, растягивая слова. – И если не договоримся полюбовно, мы через суд выделим мою долю. А потом, если ты не сможешь выкупить, придется продавать всю квартиру с торгов и делить деньги. Ты и внучка тогда окажетесь на улице. Подумай. У тебя есть неделя.
Я вскочила со стула. Комната поплыла перед глазами.
– Это шантаж. Я не согласна ни на какие ваши условия.
– Зря, – покачала головой Галина Петровна, и в ее взгляде читалось ликование. – Ты всегда была упрямой и глупой. Неделя, Алина. И начинай собирать деньги. Или вещи.
Я, не сказав больше ни слова, вышла из кабинета. Меня трясло. В ушах гудело: «пять восьмых… одна восьмая… три миллиона… Андрюша… продажа с торгов».
Я вышла на улицу, на холодный осенний ветер, и сделала несколько жадных глотков воздуха. Страх, унизительный и липкий, сковал все внутри. Они могли это сделать. Закон, холодный и бездушный, был на их стороне. Они метили в самое больное, в единственную крепость, что у меня оставалась.
Пока я шла к машине, из подъезда бизнес-центра вышла Галина Петровна. Она остановилась в нескольких шагах, поправляя перчатку.
– Мы с тобой еще повоюем, – сказала она тихо, но очень четко. – Я его мать. И я знаю, что нужно для счастья моего внука. Лучше тебя.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, уверенная в своей победе. А я осталась стоять на тротуаре, сжимая в кармане ключи от квартиры, которая внезапно перестала быть только моей.
Весь оставшийся день прошел в тумане. Я отвезла Леру к моей маме под предлогом, что нужно задержаться на работе, а сама металась по квартире, не в силах ни на чем сосредоточиться. Три миллиона. Даже если продать машину, взять кредит под залог этой же квартиры и залезть во все возможные долги, больше двух собрать бы не удалось. И это означало бы кабалу на долгие годы. А альтернатива... Я с ужасом смотрела на уютную гостиную, на книги Леры на полке, на наш с ней совместный пазл на журнальном столике. Представить здесь Галину Петровну с ее вечным ворчанием и язвительными замечаниями было невыносимо. А уж Андрея...
Я вспомнила его, младшего брата Сергея. Высокий, сутулый, с вечно мутным взглядом и запахом перегара, который чувствовался за версту. Он появлялся в нашей жизни редко, только когда ему нужны были деньги или ночлег. После его последнего визита пять лет назад, когда он устроил пьяный дебош и разбил мою любимую вазу, Сергей пообещал больше не пускать его на порог. Очевидно, теперь запреты отменялись.
От бессилия хотелось плакать или бить посуду. Но я лишь заварила крепкий чай и села за компьютер, пытаясь разобраться в статьях о наследственном праве. Сухие юридические формулировки сливались воедино, подтверждая самые худшие опасения: выдел доли в натуре через суд – процедура сложная, но возможная. Особенно если истец – пожилая женщина, не имеющая другого жилья.
К вечеру я еле уговорила себя поехать за Лерой. Нужно было сохранять видимость нормальности хотя бы для нее. Вернулись мы уже затемно. Подъезжая к дому, я с облегчением не увидела на парковке старую «девятку» Андрея. Может, все это лишь блеф, чтобы выжать деньги? Может, они испугаются судебной волокиты?
Эти наивные надежды разбились в тот момент, когда я вставила ключ в замочную скважину своей квартиры. Дверь не была заперта.
Ледяная волна прокатилась по спине. Я всегда, всегда закрываюсь на два оборота. Всегда.
– Лера, стой здесь, – тихо сказала я дочери, отодвигая ее за свою спину. Сердце колотилось где-то в горле.
Осторожно нажав на ручку, я толкнула дверь. В прихожей горел свет. И доносились голоса. Голос Галины Петровны и низкий, хриплый бас Андрея.
– ...вот этот костюм почти новый, жалко выбрасывать. Да и часы эти швейцарские, он ими дорожил…
Я шагнула внутрь, и картина, открывшаяся мне, вышибла дыхание. В центре гостиной стояла большая картонная коробка. Рядом – сумка-тележка Галины Петровны. Андрей, в растянутом свитере и потрепанных джинсах, держал в руках ноутбук Леры – розовый, в наклейках, который мы выбирали вместе в прошлом году.
– Что вы здесь делаете? – мой голос прозвучал хрипло и негромко.
Они оба обернулись. Галина Петровна не смутилась ни капли, лишь поджала тонкие губы. Андрей же усмехнулся, обнажив неровные желтые зубы.
– О, вернулась хозяйка! Мы тут, можно сказать, свое забираем. Личные вещи покойного брата. Маме на память.
– Вы как вошли? – Я обвела взглядом комнату. Полочка в прихожей была сдвинута, на полу валялся мой старый сувенирный магнитик. Все было перевернуто.
–Дверь была открыта, – буркнул Андрей, пожимая плечами. – Может, ты забыла закрыть? В горе это бывает.
– Врешь! Я всегда закрываю. Вы взломали дверь.
– Не повышай голос, – холодно вступила Галина Петровна. – Мы ничего не ломали. Пришли за законно принадлежащим нам имуществом. Вещи Сергея. Его одежда, документы, памятные безделушки. Это наше право. А ты, я смотрю, уже все повыкидывать собралась.
Она кивнула на открытую дверь спальни, откуда торчал край выдвинутого ящика комода. У меня похолодели руки. Они рылись в моих вещах.
– У Сергея здесь не осталось ничего, – сквозь зубы сказала я. – Все его старье я выбросила еще пять лет назад. Это мое личное пространство, и вы не имеете права здесь рыться! И положи ноутбук. Он принадлежит моей дочери.
Андрей небрежно потряс устройство в руке.
– Папа же его дарил, я помню! Значит, это тоже часть наследства. Техника дорогая. Или ты хочешь сказать, что моя племянушка не захочет поделиться с бабушкой в такое тяжелое время?
– Положи! – крикнула я, делая шаг вперед.
Лера, которая стояла за дверью, испуганно выглянула в прихожую.
– Мама?
Андрей, увидев ее, усмехнулся еще шире.
– А, Лерка подросла! Иди сюда, дядя тебе конфетку принес.
– Не подходи к ней, – бросилась я между ними, но Андрей уже опустил ноутбук в коробку и нагло прошелся мимо нас в сторону кухни, открывая холодильник.
– О, а тут и выпить есть! За помин души, что ли?
Это было уже слишком. Я выхватила телефон.
– Я сейчас вызову полицию. Вы – грабители, вы проникли в мой дом!
Галина Петровна медленно подошла ко мне. Ее лицо было совсем близко.
– Звони, – прошипела она так, чтобы не слышала Лера. – Объясни им, как ты выгнала законного собственника, моего сына, из его квартиры. Как ты препятствовала ему видеться с ребенком. Как после твоего давления он запил и разбился. Посмотрим, кто они арестуют. Мы пришли за вещами покойного сына и брата. Это моральное право любой матери. Ты хочешь публичного скандала? На, звони.
Ее уверенность была убийственной. Я понимала, что в глазах посторонних их версия – «несчастная мать, забирающая память о сыне у злобной бывшей невестки» – будет выглядеть куда убедительнее. Мои пальцы разжались, телефон скользнул обратно в карман.
– Забирайте свое старье и уходите. Сейчас же.
Андрей, хлопнув дверцей холодильника и прихватив пару банок пива, вышел на кухню. Он прошел мимо полки в гостиной, где стояла хрустальная фоторамка – наша с Сергеем свадебная фотография, которую я давно собиралась убрать, но все руки не доходили. Он на мгновение остановился, посмотрел на меня, на снимок, и его лицо исказилось гримасой чего-то похожего на злобную жалость. Затем он провел по полке локтем.
Рамка сорвалась, ударилась об угол журнального столика и разбилась с резким, звонким хрустом. Стекло разлетелось брызгами по полу.
– Ой, неловко вышло, – буркнул он без тени сожаления. – Наверное, к счастью. Этой семейной идиллии все равно не было.
Лера вскрикнула. Я онемела, глядя на осколки, в которых улыбался тот, молодой и еще не сломленный Сергей, и я, полная наивных надежд.
– Вон! – закричала я уже не своим голосом, указывая на дверь. – Сию секунду вон из моего дома!
Галина Петровна, удовлетворившись произведенным эффектом, кивнула Андрею.
– Ладно, сынок, собрали основное. Помоги донести.
Андрей, хрустя осколками под ногами, взял коробку и сумку на колесиках. Проходя мимо, он наклонился ко мне.
– Осваивайся с мыслью, сестренка. Скogether будем жить-поживать. Я тут, гляжу, на балконе местечко под бильярд свободное. Или под мастерскую.
Они вышли, хлопнув дверью. Я бросилась запирать ее на все замки и цепочку, потом прислонилась лбом к холодному дереву, пытаясь унять дрожь в коленях.
Тихий плач заставил меня обернуться. Лера сидела на полу в прихожей, обхватив колени руками, и беззвучно рыдала, глядя на осколки разбитой рамки.
– Солнышко, прости… – я присела рядом, пытаясь ее обнять, но она вздрогнула и отстранилась.
– Почему они так? Почему дядя Андрей так злой? И бабушка… Она сказала… – Лера подняла на меня заплаканное лицо. – Она сегодня звонила на мой телефон, когда ты была в душе. Сказала, что ты сама виновата, что папа пил. Что ты его выгнала, и он из-за этого разбился. И что… что мы скоро будем жить на улице, а она заберет меня к себе, потому что ты плохая мать и не сможешь меня обеспечить.
Каждое ее слово впивалось в сердце, как ледяная игла. Они объявили тотальную войну. И главной мишенью выбрали моего ребенка. Чтобы посеять в ней сомнения, страх, оторвать от меня.
Я обняла ее, уже не обращая внимания на сопротивление, прижала к себе, чувствуя, как бьется ее маленькое, испуганное сердце.
– Все, что она сказала – неправда. Папины проблемы начались не из-за меня. А наш дом никто у нас не отнимет. Я обещаю.
Но, глядя на осколки хрусталя, отражавшие свет люстры, я сама в своей клятве не была уверена. Полиция, закон, моральное право – все было на их стороне. Оставалось только одно – найти их слабое место. Но где оно?
После той ночи в квартире воцарилась гнетущая тишина, пропитанная страхом. Я заменила замок на входной двери, выбрав самую дорогую и надежную модель, какую только смогла найти. Установщик, пожилой мастер, покосился на оставшиеся на полу следы от осколков и пробормотал: «Нынче народ пошел… свое же жилье не берегут». Я ничего не стала объяснять.
Лера замкнулась. Она перестала смеяться, почти не разговаривала за ужином, а вечерами прижималась ко мне, словно пятилетняя, и долго не могла заснуть. Я видела в ее глазах немой вопрос: «Правда ли мы останемся на улице?» И не знала, что ответить. Три миллиона были призрачной суммой. Галина Петровна не звонила, выдерживая паузу, чтобы страх сделал свое дело.
На седьмой день, в субботу, я решила заняться тем, что откладывала годами – генеральной уборкой на балконе. Там, за стопками старых журналов, коробками с детскими вещами Леры и ненужным хламом, был наш семейный архив. Вернее, его жалкие остатки. Большую часть вещей Сергея я выбросила сразу после развода, в порыве гнева и желания стереть его из своей жизни. Но что-то, должно быть, осталось.
Балкон был холодным и пыльным. Я открыла форточку, впустив внутрь резкий осенний воздух, и принялась за работу. Выбрасывала без сожаления сломанные игрушки, потрепанные книги, пустые банки из-под краски. В дальнем углу, за старым спальным мешком, я наткнулась на него. Небольшой, потертый черный чемодан на защелках. Я сразу узнала его. Это была «дипломат» Сергея, с которой он ездил в свои редкие командировки в первые годы нашей совместной жизни.
Я вытащила чемодан в коридор, села на пол и щелкнула ржавые защелки. Внутри пахло пылью, затхлостью и чем-то еще – давно забытым запахом его одеколона. Там лежало то, что я, видимо, в спешке сгребла с его полок в прихожей и забросила сюда, чтобы не видеть.
Папка с документами: его старый, еще школьный аттестат, диплом института, который он так и не закончил, трудовая книжка с тремя записями, несколько старых фотографий его родителей. Ничего ценного. Была там и тонкая пачка писем в конвертах с детскими рисунками вместо марок – от Галины Петровны, когда Сергей служил в армии. Я пролистала их: скупые строчки о здоровье, о деньгах, наставления «вести себя хорошо». Ни тепла, ни заботы. Чистая отчетность.
В самом низу, под стопкой бумаг, моя рука наткнулась на что-то твердое и прямоугольное. Я вытащила старый цифровой диктофон. Небольшой, серый, фирмы «Philips». Такие были популярны лет десять назад у студентов и журналистов. Батарейный отсек был пуст. Я вспомнила, что Сергей одно время увлекался идеей записывать свои «мысли», подражая какому-то блогеру. Потом это прошло, как и все его увлечения.
Что заставило меня встать, пойти в кладовку за батарейками типа ААА и вставить их в отсек? Не знаю. Возможно, отчаянное желание найти хоть что-то, любую зацепку в этой безысходной ситуации. Или простое любопытство.
Я нажала кнопку питания. Небольшой экранчик мигнул и засветился. Память была почти полной. Я нажала на воспроизведение первой записи.
Послышался шум, гул голосов, звон бокалов. Чей-то пьяный смех. Голос Сергея, заплетающийся и глухой:
«…ну мам,хватит уже. Она не шлюха. Она работает, с утра до ночи…»
И тут же,резко и язвительно, врезался в шум знакомый хриплый голос. Галина Петровна.
«Работает?Пусть работает! Она должна! А ты что? Ты мужик или где? На ту работу, куда тебя по знакомству устроили, тоже не выходишь. Сиди дома, пей, гоняй ее. Она ж, как проклятая лошадь, все стерпит. Квартира-то общая, никуда она не денется. А как последнюю выплату по ипотеке внесет – посмотрим. Тогда и поговорим по-новому».
Я замерла, сжимая диктофон в потных ладонях. Запись была датирована пятью годами назад. Как раз тот период, когда наши отношения трещали по швам, когда Сергей окончательно запил и потерял работу. Я помнила эти бесконечные упреки Галины Петровны по телефону, что я «недостаточно хороша для ее сына». Но слышать этот циничный, расчетливый шепот, этот план… Меня затрясло от ярости и отвращения.
Я лихорадочно проматывала записи вперед. Большинство из них были бессвязными бормотаниями пьяного Сергея, обрывками ссор, которые я помнила слишком хорошо. Потом снова ее голос, уже без фонового шума. Разговор, судя по всему, у них дома.
Галина Петровна (тише, доверительнее):
«Слушай сюда,сынок. У меня тут… дела не очень. В больнице была. Диагноз поставили…»
Пауза,в которую вписывался тяжелый вдох.
«Рак.Там, у женщин. Не жилец я, говорят. Года полтора, от силы».
Сергей (глухо, испуганно):
«Мам…Что ты? Это… это лечится же! Мы деньги соберем, я…»
Галина Петровна (резко, почти зло):
«Какие деньги?Твоя алкашка денег стоит! Не перебивай. Так вот. Все мое – тебе и Андрею. Дом, сберкнижка маленькая. Но чтобы эта стерва после моей смерти не начала претендовать через Лерку, надо кое-что сделать…»
Я затаила дыхаство, вжимаясь в динамик. Сердце колотилось как бешеное.
Галина Петровна (продолжает, понизив голос до шепота):
«Надо,чтобы она… чтобы Алина…»
Внезапно на записи раздался громкий скрежет, словно диктофон упал или его накрыли рукой. Послышался отдаленный крик Андрея: «Серега, иди сюда, смотри, что по ящику показывают!»
И голос Галины Петровны,уже нормальный, раздраженный: «Иди уже, чего орешь!»
Запись оборвалась.
Я сидела на холодном полу коридора, не чувствуя ни усталости, ни холода. В ушах гудело. «Рак. Не жилец. Чтобы эта стерва не претендовала… надо кое-то сделать».
Что? Что они планировали? Заставить меня переписать долю? Оспорить мои права? Шантажировать через Леру? Запись обрывалась на самом интересном месте.
Но главное было не это. Главное было в ее тоне. В этом спектакле. «Не жилец я». Это было пять лет назад. Галина Петровна не только была жива, но и цвела пышным цветом злобы и ненависти. Значит, она лгала. Лгала собственному сыну. Играла на его чувстве вины, на сыновней любви, чтобы манипулировать им.
Диктофон в моих руках был уже не просто куском пластика. Он был оружием. Слабым, несовершенным, но оружием. Оно не доказывало юридически их планов по отъему квартиры, но оно показывало их истинные лица. Показывало, что «несчастная мать» – расчетливая, жестокая интриганка, годами строившая козни против меня.
Я бережно вынула батарейки и спрятала диктофон во внутренний карман своей сумки. Потом встала, заперла балкон и подошла к окну. На улице смеркалось. Зажигались фонари.
Страх, который сжимал меня все эти дни, начал понемногу отступать, уступая место новому, холодному и сосредоточенному чувству. Это была решимость. Они думали, что я – загнанная в угол жертва, которая либо заплатит, либо сломается. Они не знали, что я только что откопала мину замедленного действия, заложенную под их собственное благополучие.
Нужен был план. Нужен был грамотный совет. Не просто слепая ярость, а точный, юридически выверенный удар.
Я посмотрела на экран телефона. В списке контактов было одно имя, к которому я не обращалась с момента развода. Кирилл. Друг моего брата, юрист, который помогал мне тогда с бракоразводным процессом и деликатно отказался брать деньги, сказав: «Считай, это подарок на новую жизнь».
Новая жизнь снова была под угрозой. Пришло время просить о помощи.
Я набрала его номер. Он ответил после второго гудка.
– Алина? Вот неожиданность. Как ты?
– Кирилл, привет. Извини, что беспокою, – мой голос звучал ровнее, чем я ожидала. – Мне очень нужен твой профессиональный совет. Точнее, помощь. У меня… началась война. И враг играет по юридическим правилам.
В трубке повисла короткая пауза.
– Рассказывай. Где и когда можем встретиться?
– Чем скорее, тем лучше. Завтра?
– Завтра в одиннадцать у меня окно. Мой офис на Ленина, 42. Буду ждать. И, Алина… держись.
Я положила трубку. Впервые за неделю на моем лице появилось что-то отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную, а скорее, предвкушающую. Завтра. Завтра мы начнем контратаку.
Офис Кирилла оказался полной противоположностью вылизанному кабинету Левина. Небольшая, но уютная комната в старом, «советском» здании в центре, заставленная стеллажами с папками и книгами. Пахло кофе, бумагой и чем-то домашним. Сам Кирилл почти не изменился за эти пять лет: чуть более седой у висков, но все тот же спокойный, внимательный взгляд за очками в тонкой металлической оправе.
– Садись, Алина. Рассказывай с самого начала, – он отодвинул в сторону чашку и приготовился слушать.
Я рассказала все. Похороны, визит к Левину, цифры, три миллиона, наглый взлом квартиры, угрозы Андрея и, наконец, звонок Галины Петровны Лере. Говорила ровно, без слез, стараясь не упустить детали. Кирилл слушал, лишь изредка делая пометки в блокноте. Его лицо становилось все более серьезным.
Когда я закончила, он снял очки и протер перемычку носа.
– Классический захватнический маневр, – произнес он задумчиво. – Давят на слабые места: мать-одиночку, ребенка, юридическую неграмотность. Левин ясен как день – берет деньги за агрессивную, но формально законную позицию. Он отработает свой гонорар, но до уголовщины опускаться не станет. Это важно.
– Значит, они могут через суд действительно выделить ей комнату? – спросила я, боясь услышать ответ.
– Теоретически – да, – Кирилл надел очки снова. – Особенно если суд сочтет, что у нее нет иного пригодного для проживания жилья. Хрущевка, которую она продает, играет против нее, но они могут заявить, что вырученные средства нужны на лечение, на жизнь… Суды часто идут навстречу пожилым людям в вопросах вселения. Это риск.
У меня похолодело внутри.
– Но ты же сказал, есть вариант контратаки. Я принесла… кое-что.
Я достала из сумки диктофон и положила его на стол. Кирилл взял его с профессиональным любопытством.
– Это я нашла вчера. Записи пятилетней давности. Там… там она лжет ему о раке. И говорит, что нужно «что-то сделать», чтобы я не претендовала на ее имущество после ее смерти. Запись обрывается.
– Давай послушаем, – Кирилл подключил диктофон к колонкам своего компьютера.
В тишине кабинета голоса прозвучали еще зловещее. Когда запись с «раковым» диагнозом оборвалась, Кирилл откинулся в кресле, сложив руки на животе.
– Это интересно, – сказал он. – Но, Алина, как прямое доказательство в наследственном споре это не сработает. Это не завещание, не договор. Это частный разговор, записанный, скорее всего, без уведомления второй стороны. Суд может не принять это во внимание. Это показывает ее мотивы, ее моральный облик, но не отменяет ее законных прав как наследницы.
Мое сердце упало. Я так надеялась…
– Однако, – Кирилл продолжил, и в его голосе появились нотки деловой заинтересованности, – это дает нам совсем другую возможность. Мы можем атаковать не ее права, а размер самой доли, которая перешла в наследство.
Я смотрела на него, не понимая.
– Ты говорила, что выплачивала ипотеку одна, даже после развода. Сохранились ли у тебя выписки со счетов, квитанции?
– Да, – кивнула я. – Я все храню. В электронном виде. Все платежки за последние десять лет.
– Прекрасно, – лицо Кирилла озарилось улыбкой. – Статья 39 Семейного кодекса. При разделе общего имущества суд может отступить от начала равенства долей супругов, учитывая интересы несовершеннолетних детей или исходя из заслуживающего внимания интереса одного из супругов. В частности, если будет доказано, что один из супругов не получал доходов по неуважительным причинам или расходовал общее имущество в ущерб интересам семьи.
Он встал и начал расхаживать по кабинету, увлеченный идеей.
– Мы подаем отдельный иск. Не в рамках наследственного дела, а отдельно. Иск о признании за тобой большей доли в праве общей собственности на квартиру. Мы доказываем, что твой вклад в приобретение и содержание квартиры был подавляющим. Твои доходы, твои платежи по ипотеке, твои траты на ремонт. А Сергей, наоборот, не работал, пил, тратил деньги на себя. Мы требуем признать за тобой не 1/2, а, скажем, 3/4 доли. А за Сергеем – лишь 1/4.
Мысль начала доходить до меня, зажигая крошечную искорку надежды.
– И тогда… его доля, которая переходит по наследству, будет не половина квартиры, а только четверть?
– Совершенно верно! – Кирилл хлопнул себя по колену. – И эта четверть будет делиться уже между Лерой и Галиной Петровной. Лере достанется 1/8, а свекрови – тоже 1/8. Но! Общая доля Галины Петровны составит уже не 1/8 от всей квартиры, как они сейчас считают, а 1/8 от 1/4, то есть… 1/32. Совершенно мизерная, практически символическая доля. Выкупить ее или выделить ее в натуре будет технически сложно и экономически нецелесообразно. Ее позиция на переговорах рухнет в одночасье.
В глазах у меня потемнело от нахлынувших эмоций. Это был не просто защитный шаг. Это был изящный, красивый контрудар, бивший точно в основание их атаки.
– Это сложно? Суд пойдет на это?
– Сложно, но возможно, – Кирилл снова стал серьезным. – Нужна очень тщательная подготовка. Все выписки, все чеки, возможно, свидетельские показания о его поведении. Нужно будет доказать, что он уклонялся от участия в содержании семьи. Твои слова против слов покойного… но у нас есть косвенные доказательства. Его трудовая с огромными перерывами. И, – он указал на диктофон, – вот это. Это показывает его образ мыслей, навязанный матерью. «Сиди дома, пей, гоняй ее». Это прямое указание на неуважительность причин неучастия в общих расходах. Это наш козырь.
Мы договорились, что я в ближайшие дни соберу все документы и передам ему. Кирилл предупредил, что дело будет небыстрым, и что пока иск готовится, Галина Петровна может активизироваться. Но теперь у меня был план. И союзник.
Выходя из здания, я впервые за долгое время почувствовала, как с плеч спадает часть чудовищной тяжести. Я не была беззащитной. У меня была стратегия. Я шла по улице, обдумывая, с чего начать поиск документов, и почти не смотрела по сторонам.
Резкий, знакомый и омерзительный запах дешевого табака и перегара ударил в нос. Я остановилась, подняла голову.
Из подъезда соседнего дома, явно только что купив бутылку в расположенном там винном отделе, вышел Андрей. Он был в том же растянутом свитере, без куртки, несмотря на холод. Увидев меня, он широко, пьяно ухмыльнулся.
– Опа! Кого я вижу! Сестренка-юристка. Из конторы вышла? Уже консультируешься, как бабку обдурить?
Я попыталась пройти мимо, не отвечая, но он шагнул наперерез, растопырив руки.
– Не торопись. Поговорить надо. Мамаша передала: неделя-то у тебя заканчивается. Деньги есть? Или уже смирилась, что скоро будешь готовить на троих? Я, кстати, борщ люблю. И котлеты. Ты хорошо котлеты делаешь, я помню.
– Отстань, Андрей.
– Или вот что, – он наклонился ко мне, и запах от него стал невыносимым. – Может, не хочешь с нами жить? Ну так освобождай место. Уезжай к своей мамаше. А мы тут с Леркой поживем. Я ей, как родной дядя, внимание уделю. Она же девушка уже, цветочек… надо присматривать.
Что-то холодное и острое, острее страха, пронзило меня. Я посмотрела ему прямо в мутные глаза.
– Ты тронешь мою дочь, и я тебя убью. Сама. Понимаешь?
Моя тишина и ледяной тон, видимо, произвели на него большее впечатление, чем крик. Он на мгновение отступил, потом фыркнул, пытаясь скрыть смущение.
– Ого, как завернула. Ладно, не кипятись. Шучу я. Но насчет жилья – не шучу. Готовь комнату. Или деньги. Дней пять осталось.
Он швырнул окурок под ноги и, пошатываясь, побрел в сторону моего дома. Я смотрела ему вслед, сжимая ключи в кармане так, что металл впивался в ладонь.
Страх вернулся, но теперь в нем была примесь ярости. Чистой, неразбавленной ярости. Они не просто хотели отнять дом. Они позволяли себе намекать на такие вещи… Нет. Теперь это была не просто война за квадратные метры. Это была война на уничтожение.
Я достала телефон и набрала номер Кирилла.
– Кирилл, это снова Алина. Нам нужно поторопиться с иском. Только что столкнулась с Андреем. Он прямо намекнул, что может представлять опасность для моей дочери. Нет, полицию вызывать бесполезно, он ничего конкретного не сказал. Но… я не могу ждать. Я должна выставить их отсюда. Быстрее, чем они планируют войти.
В трубке послышался тяжелый вздох.
– Хорошо. Привози все документы завтра с утра. Будем работать без выходных. И, Алина… будь осторожна. Запиши этот разговор с Андреем в память телефона: время, место, суть угроз. На всякий случай.
Я положила трубку. План был. Теперь нужно было действовать. И первым делом – вернуться домой, забрать Леру от мамы и ни на секунду не оставлять ее одну. Пока эти люди были на свободе, мой дом не был безопасным местом. Но я поклялась себе, что очень скоро он снова станет им. Для нас двоих.
Следующие два дня прошли в лихорадочной активности. Я перерыла все свои архивы: и физические, и цифровые. Нашла папку со всеми квитанциями по ипотеке, начиная с самого первого платежа. Отсканировала и распечатала выписки со старого совместного счета, который мы вели с Сергеем, а потом я одна – там как на ладони было видно, как регулярно приходили мои зарплаты и как исчезали снятые им наличные. Нашла даже чеки на строительные материалы для ремонта, который я делала уже одна, после развода.
Каждая бумажка была кирпичиком в стене нашей с Кириллом защиты. Он, ознакомившись с материалами, довольно кивнул.
– Основа хорошая. Но нужен еще один, очень весомый аргумент. Нужно показать не просто его пассивность, а его, скажем так, враждебное бездействие. Или влияние третьих лиц. Твой диктофон – хорошо, но это лишь один эпизод. Есть что-то еще? Переписки? Свидетели?
Свидетелей не было. Наши общие друзья давно разбежались, не желая вмешиваться в семейные дрязги. А переписки… Я никогда не была в друзьях у его родни в соцсетях. Но тут меня осенило.
– WhatsApp, – выдохнула я. – У нас был общий семейный чат. «Семья Семеновых». Меня туда добавил Сергей вскоре после свадьбы. Я из него вышла, кажется, в день нашего развода. Но…
– Но если ты заходила в него со своего телефона, и сессия не была разорвана, есть шанс, что история сообщений сохранилась, – быстро сообразил Кирилл. – Это важно. Очень. Ищи.
Я помчалась домой. Старый телефон. Куда я его девала? После переезда на новую квартиру я берегла его как запасной. Он лежал в коробке из-под обуви на верхней полке шкафа. Древний смартфон, который еле держал заряд. Я с трепетом подключила его к зарядке и нажала кнопку питания.
Аппарат оживал мучительно долго. Наконец, загорелся экран, усыпанный иконками старых приложений. Я нашла зеленую иконку WhatsApp. Сердце колотилось так, что я слышала его стук в ушах. Я открыла приложение.
Оно запросило подтверждение номера по смс. Я вставила в этот телефон свою нынешнюю сим-карту. Пришло сообщение с кодом. Я ввела его.
И вот оно. Спискок чатов. И среди них – «Семья Семеновых». Последнее сообщение в нем было от Галины Петровны, датированное… вчерашним числом.
Значит, меня автоматически не выкинуло. Или они сами не удалили. По какой-то нелепой случайности или из чувства превосходства – я все еще была там. Невидимкой.
Я не стала ничего читать с экрана. Я подключила телефон к ноутбуку и, найдя в интернете инструкцию, начала кропотливо сохранять всю историю чата – с момента его создания. Это заняло несколько часов. Файл получился огромным. Я скинула его на флешку и отправилась прямиком к Кириллу, который согласился задержаться в офисе.
Мы сели перед его большим монитором. Скроллили вниз, к самым старым сообщениям, пяти-шестилетней давности. Там было все: обсуждение семейных праздников, фотографии, поздравления. Я видела свои собственные сообщения, наивные и полные желания понравиться. Потом, ближе к разводу, мои реплики стали короче, а их переписка между собой – чаще.
И вот оно началось.
Галина Петровна: Сережа, как дела с ипотекой? Она платит?
Сергей:Платит. Говорит, еще два года и все.
Андрей:Офигенно. Значит, через два года можно будет продавать и делить? А куда она денется?
Галина Петровна:Андрей, не дури. Продавать не обязательно. Можно по-другому. Надо, чтобы она себя плохо вела. Чтобы были основания.
Сергей:Мам, что ты...
Галина Петровна:Молчи. Ты только делай, что я говорю. Пей меньше на людях, больше дома. Пусть соседи видят, какая она стерва, а ты – бедный, несчастный.
Я смотрела на экран, и меня тошнило. Это был детальный, методичный план травли. В чате они обсуждали, как нажаловаться на меня на работу (чтобы я получила выговор), как настроить против меня моих немногочисленных подруг, распуская сплетни.
Прокручивали дальше, ближе к нашей последней ссоре.
Андрей: Ну что, братан, добил стерву? Когда выгоняешь?
Сергей:Не получается. Она как скала. И с Лерой не дает.
Галина Петровна:С ребенком тоже можно работать. Она же у тебя нервная стала. Может, в школе проблемы? Или мама мало внимания уделяет? Надо с учительницей поговорить.
Сергей:Мам, это же...
Галина Петровна:Это для ее же блага! Чтобы опеку оформить. Ты же отец.
У меня перехватило дыхание. Они планировали отнять у меня дочь. Еще тогда.
– Кирилл, вы видите это? – мой голос дрожал.
–Вижу. Это уже серьезнее. Это говорит о системном, враждебном отношении к тебе как к матери. Продолжаем.
Мы листали дальше, к периоду после развода. Меня в чате уже не было, но они обсуждали меня, как охотники – ушедшего, но еще не пойманного зверя.
И вот, сообщение полугодовой давности.
Андрей: Мам, ну когда ты уже скажешь Сергею, что у тебя никакого рака нет? А то он из-за чувства вины совсем сопьется. Ты же видишь!
Галина Петровна:Молчи, дурак. Не в общем чате. Позвони.
Последующие сообщения были о погоде,о ценах в магазине.
Значит, Андрей знал. Значит, он был в курсе лжи. И поддерживал ее. А через несколько сообщений, уже в личной переписке между Галиной Петровной и Андреем (которую почему-то тоже занесло в общий чат, видимо, по ошибке), я нашла ту самую запись:
Галина Петровна (Андрею): Пока он думает, что я скоро умру, он будет более сговорчив. Надо, чтобы он уговорил Алину переписать ее долю на Леру, а потом мы через опеку... Ну ты понял. Будет чем манипулировать.
Я отпрянула от экрана, как от огня. Все кусочки пазла сложились в одну чудовищную картину. Ложь о раке, давление на Сергея, план по отъему доли через ребенка и опеку. Они были монстрами. Расчетливыми, бездушными монстрами.
– Это оно, – тихо сказал Кирилл. Его лицо было бледным. – Это уже не просто неуважительное отношение к семейным обязанностям. Это доказательство злонамеренного сговора с целью лишить тебя имущественных прав и права на воспитание ребенка. Суд этого не проигнорирует. Никакой.
Но самое шокирующее ждало в самом конце. Сообщение, отправленное Галиной Петровной вчера. Адресовано, судя по всему, только Андрею, но снова ошибочно попавшее в общий чат.
Галина Петровна: Теперь она одна. И у нее есть дочь. Значит, она уязвима. И испугана. Добьем. На встрече у Левина дави на жалость, на возраст. А потом, если не сдастся, готовься переезжать. Квартира хорошая, большая. Лерку в случае чего к себе заберу, а ее... куда-нибудь выселим. Не первой она такой.
Я закрыла лицо руками. В ушах стоял звон. «Добьем». Это было приговором. Это был их истинный, окончательный план: не выкуп доли, а полный захват. Выселить меня. Забрать Леру. Они считали это реальным.
– Алина, – голос Кирилла вернул меня к действительности. Он был твердым, как сталь. – Теперь у нас есть все. И даже больше. Мы подаем не просто иск о пересмотре долей. Мы подаем заявление о признании Галины Петровны недостойным наследником.
– Это возможно? – прошептала я.
– Статья 1117 Гражданского кодекса. Недостойными наследниками признаются лица, которые своими умышленными противоправными действиями пытались способствовать призванию их самих или других лиц к наследованию. Вот они, – он ткнул пальцем в экран, – их умышленные действия. Попытка склонить Сергея к противоправным действиям против тебя (шантаж, давление), чтобы заполучить твою долю. Цель – получить наследство через устранение тебя как сособственника. Это прямо подпадает под определение. А ее ложь о смертельной болезни, чтобы манипулировать сыном – это аморальное, порочащее поведение, которое суд также учтет.
Он откинулся на спинку кресла, и на его лице появилось выражение холодного удовлетворения.
– Мы бьем по всем фронтам. Встречный иск о пересмотре долей. И параллельно – заявление о признании недостойным наследником. К обоим искам прикладываем полную распечатку этого чата и расшифровку диктофонной записи. Мы не просто защищаемся. Мы уничтожаем их позицию в зародыше.
Я смотрела на строки на экране, эти ядовитые, полные ненависти сообщения. Теперь они были не их оружием, а их приговором. Они сами, своим собственным цинизмом и жадностью, вырыли себе яму.
– Что делать дальше? – спросила я.
– Завтра мы подаем все документы в суд. А сегодня вечером, – Кирилл посмотрел на меня поверх очков, – я советую тебе отправить Галине Петровне одну короткую смс. Без эмоций. Просто: «Завтра в 10:00 в моем присутствии у вас будет возможность забрать свое заявление о принятии наследства. Это последний шанс избежать публичного скандала и суда. Алина».
– Вы думаете, она испугается?
– Она не глупа, – покачал головой Кирилл. – Она поймет, что у тебя появились козыри. Но пойдет ли она на мировую – большой вопрос. Гордыня и жадность – плохие советчики. Мы должны быть готовы к бою.
Я кивнула. Страх окончательно сменился холодной, четкой решимостью. У меня было оружие. Теперь нужно было научиться им пользоваться. Я посмотрела на время. Мне нужно было забирать Леру из школы. И по дороге я отправлю то самое сообщение. Игру в кошки-мышки они начали. Но теперь роли менялись. И кошкой была уже я.
Смс я отправила, как и договорились. Сухо, без обращений. Ответа не последовало. Только через два часа пришло сообщение от неизвестного номера: «Не bluff. Жду звонка от Левина. Г.П.» Видимо, она сменила номер после той истории с звонком Лере.
Я не стала звонить. Пусть ждет. Пусть нервничает. Кирилл был прав – сейчас главное было не давать ей лишней информации, не вступать в пререкания. Сила была в документах, поданных в суд, а не в моих словах.
На следующее утро мы с Кириллом подали два пакета документов в районный суд. Исковое заявление об определении долей в праве общей собственности на квартиру. И отдельное заявление о признании Галины Петровны Семеновой недостойным наследником. К каждому приложили толстую пачку доказательств: выписки, квитанции, распечатки переписки из чата с выделенными ключевыми фрагментами, заверенную у нотариуса расшифровку записи с диктофона. Кирилл, как опытный процессуалист, оформил все безупречно.
– Теперь ждем определения о принятии к производству и судебных повесток. Они придут ей и Левину, – сказал Кирилл, когда мы вышли из здания суда. – У нас есть еще пара дней до того, как она физически получит бумаги. Эффект неожиданности будет полным.
Но эффект наступил раньше, чем мы ожидали. Видимо, у Левина были свои связи в суде, или секретарь, увидев громкую фамилию (дела о наследстве с семейными разборками – хлеб для судейских сплетен), проговорилась. Не прошло и пяти часов, как мне позвонила мама Леры, вся в панике.
– Алина, тут к тебе какая-то женщина приехала! Сильная такая, злая. Стучит в дверь, требует тебя видеть. Я Леру в комнату увела, не открываю!
Мое сердце упало. Галина Петровна решила не ждать суда и нанести визит на мою территорию, пока я на работе. Видимо, пыталась застать врасплох, напугать мою мать, выведать что-то.
– Мам, ни в коем случае не открывай. Скажи через дверь, что я на работе, и чтобы она уходила, иначе вызовешь полицию. Я еду.
Я сорвалась с места, нарушая все правила дорожного движения. По дороге позвонила Кириллу, коротко объяснила ситуацию.
– Я подъеду, – коротко сказал он. – Не вступай с ней в диалог без свидетелей.
Когда я подъехала к маминому дому, старенькой двухкомнатной квартире в хрущевке, я увидела знакомую фигуру на лестничной площадке. Галина Петровна не стучала, она стояла, прислонившись к стене, и курила. Увидев меня, она швырнула окуток под ноги и выпрямилась. Ее лицо было не таким надменным, как обычно. Оно было серым, усталым, а в глазах, помимо злобы, читался какой-то новый, лихорадочный блеск.
– Ну, приехала, – хрипло сказала она. – Обсудить надо. Наедине.
– Мы все обсудим в суде, Галина Петровна. Уходите, пожалуйста. Вы пугаете мою мать и дочь.
– В суде, в суде… – она махнула рукой, и я заметила, что ее пальцы дрожат. – Наклепала там каких-то бумаг. Враже ты. Всю жизнь врешь.
В этот момент на лестничной клетке появился Кирилл. Он был в своем рабочем костюме, с кожаным портфелем. Его появление явно не входило в планы свекрови.
– Галина Петровна, я представитель Алины Викторовны, адвокат Кирилл Сергеевич, – он представился строго и официально. – Все вопросы, как вам уже сказали, будут решаться в установленном законом порядке. Ваш визит сюда неуместен и может быть расценен как давление на свидетелей.
Она смерила его презрительным взглядом, но было видно, что официальный тон и присутствие юриста ее нервируют.
– Какой нафиг свидетель? Я бабушку навестить пришла, внучку увидеть хотела! Имею право!
– После ваших угроз по телефону и незаконного проникновения в квартиру моей доверительницы, – холодно парировал Кирилл, – любые ваши контакты с ее дочерью возможны только в присутствии Алины Викторовны и, возможно, органов опеки. Рекомендую вам дожидаться судебных извещений.
Галина Петровна задергала плечом, словно отгоняя назойливую муху. Она перевела взгляд на меня, и теперь в ее глазах уже не было лихорадки, а была та самая, знакомая по прошлым встречам, ледяная ненависть, смешанная с отчаянием.
– Ладно. Хватит этой комедии. Отпустите нас с Андреем. Мы откажемся от наследства. Заберите свои бумаги из суда.
Я обменялась взглядом с Кириллом. Он едва заметно покачал головой: «Не сейчас».
– Отказаться от наследства вы можете в любое время, написав соответствующее заявление у нотариуса, – сказала я ровно. – Это не требует отзыва наших исков. Ваши действия уже нанесли ущерб. И он будет оценен.
– Какой еще ущерб?! – ее голос сорвался на визг. – Вы мне ущерб нанесли! Вы моего сына убили! А теперь хотите опозорить, назвать какой-то… недостойной! Да я мать! Я имею право!
– Имеете, – вдруг тихо сказал Кирилл. – Но не на то, чтобы лгать о смертельной болезни, чтобы манипулировать сыном. Не на то, чтобы планировать через опеку отнять ребенка у матери. Не на то, чтобы организовывать давление и шантаж. Это право называется иначе. Это называется противоправные действия. И за них есть ответственность.
Ее словно ударили по лицу. Она отступила на шаг, оперлась о перила. Все ее напускное величие исчезло, осталась лишь пожилая, испуганная и страшно злая женщина, загнанная в угол.
– Это… это все вранье. Подделка. Вы ничего не докажете.
– Распечатки переписки из вашего же семейного чата, где вы все это обсуждаете, уже приобщены к делу, – невозмутимо продолжал Кирилл. – Как и аудиозапись, где вы сообщаете сыну о своем «раке». Суд назначит экспертизу на предмет монтажа, если вы настаиваете. Но, полагаю, результат вас не обрадует.
Она молчала, тяжело дыша. Потом ее взгляд упал на меня, и в нем мелькнуло что-то новое – почти животный страх.
– Чего ты хочешь? – прошипела она уже прямо мне. – Денег? Квартиру? Чтобы мы с Андреем на улице оказались?
Я сделала шаг вперед. Теперь я смотрела на нее сверху вниз, и это было странное, новое ощущение.
– Я хочу, чтобы вы оставили нас с Лерой в покое. Навсегда. Чтобы вы признали, что не имеете на нас никаких прав. Ни на нашу квартиру, ни на нашу жизнь. И чтобы вы убрались из нее так далеко, как только можете.
– Я откажусь от наследства! – быстро, словно бросая спасательный круг, сказала она. – Сегодня же! И Андрей откажется от своего требования о вселении! Только заберите этот чат… Не губи… Андрея-то за что? Он дурак, он ничего… Его же посадить могут за эти глупости в чате…
Вот оно. Ее слабое место. Не себя, а своего вечно пьяного, неудачливого сынка. Она готова была отступить, лишь бы его не тронули.
– Ваше заявление об отказе от наследства будет рассматриваться в рамках дела о признании вас недостойным наследником, – четко сказал Кирилл. – Что касается Андрея, угрозы, зафиксированные в переписке, и факт незаконного проникновения – это отдельный состав. Но если вы выполните определенные условия, Алина Викторовна может рассмотреть возможность не подавать отдельного заявления в правоохранительные органы.
Она кивала, быстро-быстро, как марионетка.
– Какие условия? Говорите.
– Первое: ваш нотариальный отказ от наследства в пользу дочери Алины Викторовны, Елены. Второе: письменное, также заверенное обязательство от вас и от Андрея не предпринимать никаких попыток общения с Алиной и ее дочерью, не приближаться к месту их жительства, работы и учебы. Третье: возмещение судебных издержек и стоимости нового замка. Четвертое: вы не будете оспаривать решение суда по нашему иску о пересмотре долей, если он будет продолжен.
Она слушала, и ее лицо искажалось гримасой боли, словно с нее живьем сдирали кожу. Каждое условие было для нее ударом по самолюбию, по уверенности в своей безнаказанности.
– И… и все? Чат? – выдохнула она.
– Чат останется приобщенным к материалам гражданского дела, – сказал Кирилл. – Но если вы выполните условия, уголовное дело по факту угроз возбуждаться не будет. Это максимум, на что можно согласиться.
Она постояла еще мгновение, глядя в пол. Потом резко кивнула, не глядя на нас.
– Ладно. Договорились. Я… я все сделаю. Только дайте время до завтра.
– У вас есть до 18:00 завтрашнего дня, чтобы предоставить нам копии документов, – сказал Кирилл. – Иначе мы продолжаем движение по суду в полном объеме.
Она молча развернулась и, не сказав больше ни слова, зашаркала вниз по лестнице. Ее спина, всегда такая прямая, сейчас сгорбилась. Она выглядела не грозной фурией, а просто сломленной старухой.
Мы с Кириллом зашли к маме, чтобы успокоить ее и Леру. Девочка была напугана, но, узнав, что «та злая бабушка» ушла и больше не придет, немного расслабилась.
Когда мы вышли на улицу, я спросила Кирилла:
– Ты думаешь, она сдержит слово?
– Думаю, да, – он вздохнул. – Она увидела, что игра проиграна. Что мы играем не на ее поле и не по ее правилам. Гордыня гордыней, но тюрьма для любимого сынка – слишком высокая цена даже для нее. Она отступит.
Я смотрела на закат, окрашивающий небо в багровые тона. Не чувствовалось ни триумфа, ни радости. Только глубокая, всепоглощающая усталость и щемящее чувство пустоты после битвы. Враг капитулировал. Но какой ценой далась эта победа? Ценой раскопанных трупов прошлого, ценой детских слез, ценой окончательного крушения любых, даже призрачных, иллюзий о семье.
– Спасибо, Кирилл. Без тебя я бы…
– Не стоит, – он мягко перебил. – Ты сама проделала основную работу. Нашла доказательства. Не сломалась. Я лишь помог правильно их применить. Теперь главное – довести все до конца и выдохнуть. У вас с Лерой впереди долгая и спокойная жизнь. Вы ее заслужили.
Он уехал, а я еще долго стояла у подъезда, вдыхая холодный осенний воздух. Война, казалось, подходила к концу. Оставалось дождаться последнего акта – суда, где поставят окончательную точку. Или многоточие?
Она сдержала слово. На следующий день, незадолго до назначенного срока, курьер принес в офис Кирилла два конверта. В первом – нотариально заверенный отказ Галины Петровны от наследства после смерти сына в пользу его дочери, Елены Сергеевны Семеновой. Во втором – расписки, тоже заверенные, от нее и от Андрея. Они обязывались не вступать ни в какие контакты с нами, не приближаться к дому, школе и моей работе. К распискам были приложены две банковские квитанции о переводе: одна – на возмещение судебных издержек и стоимости замка, вторая – скромная, но символическая сумма «на лечение морального вреда», как иронично заметил Кирилл.
– Формально мы можем продолжать иск о пересмотре долей, – сказал он, изучая бумаги. – Но с учетом того, что она отказалась, а доля Сергея теперь полностью переходит Лере, смысла в этом уже нет. Твоя доля – 1/2, доля Леры – 1/2. Вы – единственные собственники. Цель достигнута.
– А заявление о недостойном наследнике? – спросила я.
– Его мы оставим в силе, но просим суд прекратить производство в связи с добровольным отказом ответчика от наследства и урегулированием спора. Это лишает ее в будущем права претендовать на что-либо от имени Сергея. Навсегда.
Казалось бы, можно было выдохнуть. Но я попросила Кирилла не отзывать исковые заявления до самого судебного заседания. Я хотела, чтобы все было оформлено официально, железобетонно. Чтобы у них не возникло соблазна передумать через месяц или год.
Суд состоялся через три недели. Было страшно идти туда, но Кирилл убедил, что это формальность, финальный аккорд.
Зал суда был небольшим, почти пустым. С нашей стороны – я и Кирилл. Со стороны ответчика – адвокат Левин, выглядевший скучающим и несколько раздраженным, и Галина Петровна. Она сидела, опустив глаза в пол, в том же строгом костюме, но теперь он висел на ней, как на вешалке. Она похудела и казалась еще более сухой и хрупкой. Андрея не было.
Судья, женщина средних лет с усталым лицом, вела заседание быстро и без эмоций. Кирилл изложил нашу позицию, ссылаясь на представленные доказательства и заявление ответчика об отказе от наследства. Левин, в свою очередь, подтвердил, что его доверительница от своих претензий отказывается и признает иск о пересмотре долей в части, касающейся раздела наследственной массы.
– У сторон имеются ходатайства? – спросила судья.
Кирилл встал.
–У нас имеется заявление о признании Галины Петровны Семеновой недостойным наследником. Однако, принимая во внимание ее добровольный отказ и достигнутое между сторонами мировое соглашение по имущественным вопросам, мы не настаиваем на его рассмотрении по существу и просим производство по этому заявлению прекратить. Но просим учесть представленные доказательства при вынесении решения.
Судья перелистала том нашего дела, где лежали распечатки чата. Ее брови чуть приподнялись. Она бросила быстрый, изучающий взгляд на Галину Петровну, которая съежилась еще больше.
– Ответчица признает обстоятельства, изложенные в представленных истцом материалах частной переписки? – спросила судья, обращаясь к Левину.
Тот кашлянул.
–Моя доверительница не оспаривает подлинность переписки. Она приносит свои извинения за резкость выражений, допущенную в семейной ссоре, и считает, что отказ от наследства является достаточным способом урегулирования конфликта.
«Резкость выражений». Вот как они это называли.
Судья что-то пометила, затем огласила решение. Быстро, четко, как отбарабанила.
Исковые требования Алины Викторовны Семеновой удовлетворить частично.В связи с отказом Галины Петровны Семеновой от наследства, признать право собственности на квартиру… – и дальше шли сухие юридические формулировки: 1/2 – мне, 1/2 – Лере, как единственной наследнице после своего отца. В признании недостойным наследником отказать в связи с отказом от наследства, производство по этому заявлению прекратить. Судебные расходы взыскать с ответчицы.
Галина Петровна не шевелилась. Когда судья удалилась, она поднялась с места, не глядя ни на кого, и, поддерживаемая Левином, вышла из зала. Она прошла мимо, и я уловила запах лекарств и старости. Не было в ней больше той прежней, стальной силы. Была лишь пустая скорлупа.
Мы вышли на ступеньки здания суда. Была уже поздняя осень, дул пронизывающий ветер, срывающий последние листья.
– Все закончено, – сказал Кирилл, застегивая пальто. – Окончательно и бесповоротно. У нее нет путей к отступлению. Даже если передумает, решение суда вступит в силу. Квартира целиком ваша.
– Спасибо, – я пожала ему руку, и слова благодарности казались слишком мелкими для того, что он сделал. – Я… я не знаю, как отблагодарить.
– Живите спокойно. И Леру растите счастливой. Это и будет благодарностью. А по счетам я выставлю, не беспокойся, – он улыбнулся и, помахав рукой, зашагал к своей машине.
Я осталась одна на холодных ступенях, с папкой, в которой лежало решение суда. Оно весило ничего, но ощущалось как гиря, снятая с души.
Эпилог
Прошло полгода. Зима сменилась ранней, робкой весной.
Мы с Лерой все еще жили в нашей трешке. Но теперь она снова была нашим домом, а не полем битвы. Я не стала ничего переделывать, не стала менять замки (тот, новый, продолжал исправно служить). Мне нужно было время, чтобы пространство снова стало просто квартирой, а не крепостью.
Лера понемногу возвращалась к себе. Она стала больше улыбаться, снова приглашала подруг. Мы начали ходить к психологу, и эти визиты, как мне кажется, помогли ей выговорить тот страх и ту недетскую тревогу, что поселились в ней после похорон и нашествия «родственников». Она ни разу не спросила про бабушку.
Я тоже молчала. Иногда, проходя мимо балкона, я вспоминала тот чемодан. Или вид разбитой рамки, осколки от которой я тщательно вымела, не оставив и следа. Эти воспоминания были как старые шрамы – не болят, но напоминают.
Как-то раз, в марте, мне позвонила наша общая знакомая, та самая Катя, которая сообщила о смерти Сергея. Мы разговорились, и она, немного смущаясь, сказала:
– Ты знаешь, я недавно видела твою бывшую свекровь. Совсем случайно, в магазине на окраине. Она… она сильно сдала. Старая стала. Говорила, что продала свою хрущевку, чтобы долги какие-то закрыть, адвоката оплатить. Сейчас снимает комнату где-то в том районе. С Андреем, кажется. Говорила, что он… ну, он не работает, опять проблемы с полицией, но уже по-мелкому. Она его вытаскивает. Жалко ее, в общем-то.
Я слушала и молчала. Не было в моем сердце ни жалости, ни злорадства. Была лишь тихая, холодная пустота на том месте, где когда-то могли бы быть эти чувства.
– Жалко, – наконец сказала я, и сама удивилась ровности своего голоса. – Но у каждого свой выбор и своя ответственность.
Мы поговорили еще о чем-то и попрощались. Я положила телефон и подошла к окну. Лера делала уроки за столом в гостиной, ее светлая голова была склонена над тетрадкой. За окном таял снег, с крыш капала вода, и в этом была своя, новая жизнь.
Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала усталость. Глубокую, костную усталость от той войны, что длилась не недели, а, как оказалось, все годы моего брака. Но когда я смотрела на спящую дочь или, как сейчас, на ее сосредоточенное лицо, я знала – эта война стоила того.
Чтобы защитить свой дом, иногда недостаточно просто быть хорошей. Иногда нужно перестать быть удобной. Найти в себе сталь, чтобы дать отпор. И, как ни парадоксально, только пройдя через эту жестокость, можно снова позволить себе быть мягкой. Только отстояв свои границы, можно снова впустить внутрь покой.
Я подошла к Лере, обняла ее за плечи. Она оторвалась от тетради, улыбнулась мне своей, уже почти взрослой, но все еще детской улыбкой.
– Мам, все хорошо?
–Все хорошо, солнышко. Абсолютно все.
И впервые за очень долгое время я сказала это, не соврав ей ни на секунду. Дом был тихим. Дверь – прочно запертой. А впереди, за окном, таял снег, обещая весну. Нашу весну.