В автопарке произошёл анекдотичный случай, о котором потом долго говорили.
Чернявая кассирша Гуля Зиганшина подрабатывала распространением лотерейных билетов. Выдавая аванс одной мойщице, с которой давно и крепко была не в ладах, из бабьей мести, "ввиду отсутствия мелочи", навязала билет. Нервная, болезненная мойщица вспыхнула, хотела скомкать и бросить билет в носатое Гулино лицо. Но остереглась: Гуля в парке были сила.
А потом случилось вот что. Мойщица по тому билету выиграла миллион. И прямо с газетой - этого никак не следовало делать, но она не утерпела - прибежала в бухгалтерию благодарить Гульзаду Асхатовну за лёгкую руку. Гулю увезли с гипертоническим кризом.
А слесарь-ремонтник третьего разряда Миронов в каждую получку начал исправно приобретать стопку билетов по пятьдесят рублей за штуку - всего на пятьсот рублей. У Гули (она выздоровела, хотя лицо перекосило) билетов не брал - дважды в одну воронку бомба не падает.
Как-то не хватило денег до зарплаты. Товарищ выручил: смеясь и благодаря за будущий миллион, перекупил у него лотерейные билеты. Миронов ушёл довольный, что так быстро и без хлопот раздобыл нужные деньги.
До розыгрыша оставалась неделя. И в эту неделю Миронов извёлся. Судьба любит играть злые шутки. В стопке билетов, проданных другу, вполне мог лежать счастливый билет. Не выдержал, занял у кого-то несчастные эти пятьсот рублей. Вечером звонил в дверь товарищу:
- Это самое. Ты отдай билеты обратно.
Ему были вручены билеты - немного с недоумением. Но только девять. Миронов пересчитал и взглянул вопросительно. Товарищ объяснил:
- Понимаешь, дочка баловалась, в "магазин" играла, порвала нечаянно, поросёнок такой. Жена сейчас у меня на полста раскошелится.
- Ты не полста, ты билет давай, - бледнея, начиная догадываться, настаивал Миронов. - За дурачка меня принимаешь? Я и номер билета запомнил, - соврал он и посмотрел на друга и на вышедшую из кухни его жену: как воспримут?
Думал с тревогой: "Подменят ещё... Вразброс брал".
- Погоди, - сказала жена. - Я мусорное ведро ещё не выносила.
Она погремела в кухне ведром и вышла, брезгливо неся в вытянутой руке рваные лоскутки. И ушла мыть руки, не взглянув на Миронова.
Дома он восстановил билет. Разумеется, ничего по нему не выиграл. И по другим тоже не выиграл. А от напарника узнал, что за глаза его в парке называют куркулём.
***
Подсолнушек спал - ротик открыт, волосики влажные от пота. Люба ещё не пришла с работы. Миронов включил стоящий на кухонном подоконнике телевизор и сел чистить картошку на перевёрнутый набок табурет, изредка взглядывая на маленький, с блюдце, экран.
Там скакала и мяукала эстрадная певичка, чья-то дочка. У певички были деньги, много денег - столько и вообразить трудно. А у Миронова был план, зарплата одиннадцать тысяч с премиальными и копеечные левые заказы, - и он остервенело чистил картошку.
Тот, кто подумает, что Миронов был жаден,- будет неправ. Миронов был равнодушен к деньгам, более того, - он их боялся. Деньги были рычагом сложнейших, запутанных межчеловеческих отношений. Много сотен лет назад нарезанные бумажки властно вторглись в людской мир, проросли, пронизали его, бесцеремонно, грубо перекроили на свой лад. Люди, играючи проворачивающие операции с деньгами, были людьми из другого мира: опытными, страшными в своей заманчивой таинственности, умеющими жить, находить и общаться с нужными людьми, сами выступая в роли нужных людей. С ними ли было тягаться простому работяге Миронову!
Но сама жизнь загнала его в угол, подступила с ножом к горлу, требуя деньги, деньги, деньги. И он сидел, уронив руки: в одной - ножик, в другой - картофелина с завивающейся спиралью кожурой, - хмуро смотрел на плоские замасленные, как блины, тапки.
Девчонка в телевизоре такое вытворяла - смотреть стыдно. Мяукала что-то про неземной героиновый кайф - небось, сама нанюханная и обколотая. И очень даже просто у них с этим в шоу-бизнесе.
"Да чтоб ты скопытилась с того кайфу", - от души пожелал Миронов, с плеском швырнул картофелину в тазик с водой.
Спустя время спросил Любу, которая обожала попсу, списывала в толстую тетрадь песни: "Где эта-то, вихлястая? То по телику сутками гоняли, а то пропала?" - "Опомнился. Крыша у ей поехала - передоз, или как по-ихнему? Папашка-то убивается".
Миронов спросил - и забыл.
***
В нулевые он едва успел сбежать из родной деревни - что называется, вскочил в последний вагон. Колхозники ещё кумекали, что к чему, а Миронов сообразил: деревенские избы пока сильно не обесценились, а стоимость жилья в городе не взлетела до сумасшедших высот. И, задавив в себе ноющую тоску, продал два дома (бабкин и родительский), добавил кое-чего, купил на городской окраине домишко. Вскоре привёл женщину Любашу, зажили.
Как познакомились с Любой. Он тогда только устроился в парк. В обед на "завалинке" - вытащенных из бывшего красного уголка, сколоченных между собой облезлых стульев - возбуждённо переговаривались мужики. Миронов закурил, присоседился рядом на корточках.
Прямо над "завалинкой" возвышался плакат "Мир! Май! Труд!" - некогда кумачовый, а ныне выцветший, слившийся с пыльной кирпичной стеной. На плакате побитые дождём и ветром, но всё ещё могучие, как утёсы, силуэты в робах и касках, на широко расставленных ногах-столбах, грозно вздымали каменные кулаки с зажатыми в них гаечными ключами.
Миронов не застал эту жизнь, слушал как сказку, когда старожилы поминали золотое то времечко. Тогда директор, встречая, уважительно жал мозолистые замасленные ладони, а рабочие высшего разряда получали зарплату больше директорской. Так-то.
На "завалинке" говорили о недавнем суде над Промокашкой - так прозвали уборщицу Любу, с большими розовыми, как у крольчихи, глазами. В цехе её называли - баба, безотказная во всех отношениях. Мужики с намёком вкладывали в слово "во всех" игривый смысл.
А прозвали её, то ли в рифму: Любашка - промокашка, то ли за то, что у неё действительно глаза были вечно на мокром месте. Там, где только речь заходила о семейных неурядицах, разводах, болезнях и прочее - Люба (был у неё к этому болезненный интерес) в своём синем халате, с ведром и шваброй - будто вырастала из земли: качала головой, с готовностью охала, вскрикивала, в утешение трогала говорившего за рукав своей круглой, изъеденной хлоркой рукой. Более благодарной слушательницы, чем Люба, в жизнь было не найти.
Так вот, недавно Промокашка проходила мимо ГУМа и зашла туда просто так, из бабьего интересу - денег у неё в сумке было только на хлеб и на молоко для ребёнка. В отделе уценённой женской одежды был завоз, не протолкнёшься. Промокашка тут же облюбовала пёстрое платье с коротким рукавом, пошла в кабинку померить. Надела - и снимать до слёз не захотелось, наряднее этого не нашивала. И рукав так туго, так соблазнительно, до нежной розовой полосы, впивался в полную руку.
Главное, она в жизни чужой нитки не взяла. А тут чёрт попутал - возьми и натяни поверх обновы старенькое платье. Вешалку, подумав, сунула за зеркало - и вышла, как ни в чём не бывало. И пошла, и пошла мимо продавщиц - разинь, тогда не было пищалок у выхода. И только на первом этаже у выхода охранник обратил внимание, что под платьем у женщины болтается ценник!
В общем, Промокашку присудили к немалому штрафу и исправительным работам. Изумлённые такой строгостью, работяги хотели взять Любашу на поруки, но директор поджал губы: "Нечего потакать ворью, таким в нашем коллективе не место".
Между тем, весь парк знал: за неполных два года работы директор (пришёл в одних штанах, да и те напрокат) поменял два внедорожника, отгрохал особняк (кто видели, говорят: дворец падишаха). Раздобрел - пиджак на брюхе не застёгивался, с семьёй не вылезал из заграницы.
Несколько раз жёнушка - вся блестящая от крема, наглаженная, выхоленная, вылизанная, - появлялась в парке, выплывала из низкой красной, в цвет сумочки, машины. Следом выскакивал нарядный мальчик - одних с Подсолнушком лет. Только Подсолнушек хворый, как подбитый воробьишка, а этот - шустрый загорелый, упругий как мячик, крепенький от морского воздуха и воды...
У Миронова сжалось сердце. Подумал невпопад: "По телику показывали, у одного такого же, раздобревшего, наследничка похитили. Есть, есть на свете Божьи весы". Зло сплюнул.
***
После той "завалинки" вечером Миронов задержался на работе - зачищал непослушную деталь. Когда выключил станок - услышал отдающиеся эхом в пустом цехе звуки. Любаша возила тряпкой по полу и хлюпала носом.
-Чего воешь? - миролюбиво спросил чумазый Миронов. - Радуйся: не навесили на тебя все районные кражи, не впаяли за платьишко десятку строгого - а запросто могли бы. Спасибо, судья добрый попался.
- Штра-а-аф, - прорыдала Люба. - Де-енег не-ету. Хозя-айка с квартиры го-онит...
Миронов растерялся.
- Чё с тобой делать, горемыка. Переночуй пока у меня... Да чего там, - расщедрился, махнул рукой, - поживите пока с ребёнком. В тесноте - не в обиде.
Люба, в благодарность, повисла на Миронове, навалилась грудью, залила слезами. Когда он её кое-как отодрал, подняла на него глаза: белёсые, мокрые, жалко, откровенно улыбающиеся. "Тьфу. Пакостливый народ эти бабы", - сплюнул Миронов. Нет, видно, без греха на этом свете не прожить.
Но Люба ему нравилась. Как все щуплые, метр с кепкой, мужички, он любил женщин в теле, рослых, сочных.
А ещё бездетный Миронов душой прикипел к Любиному тихому болезненному сынку. Прозвал его Подсолнушек за непропорционально большую, качающуюся на стебельковой шее головёнку, за бледные конопушки, незрелыми семечками рассыпанные по носику и щёчкам, а ещё за светлый и кроткий нрав.
Скучал, приносил с работы бросовые обточенные железки: собирали из них конструктор. Читали книжки, смотрели мультики. Болело сердце, когда Подсолнушек пищал: "Папа (он его сразу стал называть папой), а в море водичка тёпленькая? А рыбку там поймать можно?" Грезил морем с тех пор, как Миронов пообещал поездку в Крым.
Люба вздыхала шумно по-коровьи, кивала: нужны деньги. Врачи говорят, надо везти в Москву на лечение. Упустишь время - потом будет поздно. - "Нужны деньги..." - мысленно зло передразнивал Миронов. - Клуха. Небось, трепалась с кем попало, брюхо не берегла, а дитё всю жизнь мучайся".
Деньги, деньги, где их взять, деньги распроклятые?
И всё же решился, взял в банке кредит под сумасшедшие проценты, занял у товарищей. Было дело: чтобы наскрести недостающее, хряпнул для храбрости, пряча лицо, стоял в переходе с картонкой "Добрые люди, помогите!" Подавали плохо, смотрели подозрительно.
Отправил Любу с Подсолнушком в Москву. С нетерпением ждал нечастых звонков: далёким слабеньким восторженным голоском пищал Подсолнушек. Как купается в сухом бассейне, в маленьких щекотных мячиках, а есть ещё другой большой мяч, на котором красивая тётя в розовом халате его катает, а он должен цепляться. У него получается, розовая тётя его хвалит. Делают укольчики, как комарик кусает - совсем не больно!
В последний раз Люба смеющимся голосом прокричала в трубку, что у них тут с Подсолнушком новость... - и связь оборвалась. Больница размещалась в подмосковном лесу, звонки доходили плохо.
***
Миронов побрёл в кухню варганить холостяцкий суп из курицы. Как всегда, включил телик. Так корреспондент в лохматой шапке, белой бабьей шубе, восторженно блестя очками, лучась толстым бабьим лицом, захлёбывался:
-Только детки самых состоятельных людей могут позволить себе это чудо: встретить Новый Год в стране вечных льдов Лапландии! Вот только сию минуту комфортабельный вертолёт перенёс их в колыбель вьюг и морозов. Здесь живет Санта Клаус - и отсюда, нагружённый щедрыми дарами, он начинает поход по всем городам Земного Шара...
На расчищенной площадке кучковались интернациональные дети: бледные европейцы, любопытные негритята с личиками, жирно блестевшими, как подтаявшие шоколадки, лимонно-жёлтые выходцы из Азии. Была одна хорошенькая индианочка в розовой шубке, в золотистой шали, с золотой палочкой в носу. Дети восхищённо смотрели на оленью упряжку, на моложавого Санта-Клауса с помидорными щеками, с бородой, как свежая кудрявая стружка.
- Ну ладно, пусть... Пусть их, - бормотал Миронов, разрывая нежные бледно-розовые обескровленные волоконца тушки, ломая хрупкие птичьи кости. - Ла-адно, это ничего. Только как же другие-то детки, а? Которым мамы с папами не могут Лапландию устроить?.. И самолёт, он ведь - очень даже запросто - на обратном пути разбиться может, верно?
Тут он отставил растопыренные окровавленные пальцы и, некоторое время с недоумением всматривался в них. " Господи помилуй. С ума, что ли, схожу?" - думал он. Потому что было дело, было дело...
***
...Когда в гараже из директорской машины вылезла жена, а следом - загорелый, крепенький директорский сынок, у Миронова в голове мелькнула мысль про Божьи весы: "В области недавно такого же вот наследничка похитили".
А через небольшое время город только и гудел о пропавшем директорском ребёнке. Взахлёб писали газеты, говорили по местному телевидению, всюду были развешаны объявления.
В телефонном звонке молодой смеющийся голос поставил условие: такую-то сумму в валюте оставить на пустыре, как водится, под камнем - насмотрелись видиков, подонки. Директор стоял в кабинете начальника милиции на коленях, упросил, чтобы спецназовцев на пустырь не пускали.
Деньги из-под камня исчезли. И тогда по телефону тот же молодой голос со смехом сказал: "Получай своего наследника. Железнодорожные камеры хранения, ячейка такая-то, шифр такой-то. Да быстрее, а то протухнет".
Из камеры извлекли клетчатые баулы на колёсиках - из тех, в которых челноки возят барахло...
Миронов никогда в жизни не узнал бы во встреченной на улице сгорбленной, белой, как лунь, старухе с растрёпанными волосами, с обугленным лицом, с безумным взглядом, ищущим что-то под ногами - ту пышнотелую заносчивую дамочку в красном. Ему кто-то указал и шепнул: "Это мать мальчика..."
Миронов после случившегося не мог спать, по ночам смотрел в потолок. Нарочно изводил себя, в подробностях воспроизведя в мыслях страдания ребёнка. Как он, наверное, с залитыми слезами личиком звал маму, не мог поверить, что папа, такой сильный, не придёт, не спасёт...
Рассказал Любе, что давило ему сердце. Мучительно, медленно припомнил:
- Ещё был случай, с банкирским сыном. Я кредит оформлял, на стоянке приметил этого мажора. Сопляк, а уже раскатывает в золотом "ягуаре". Ах, думаю, гады, отольются вам бедняцкие слёзки. В тот же вечер - прикинь, Люб, - на кольцевой ДТП. Сгорел дочиста в своём "ягуаре" - из центра пламя было видно.
Люба, выслушав его, посерьёзнела, посоветовала Миронову пойти в церковь, снять грех с души.
***
Миронов поспешил выключить телевизор с Санта Клаусом. После несколько раз тянул руку к кнопке телевизора - и суеверно отдёргивал. Предвидел: сейчас все каналы, наперебой, брызгая слюнями, кричат про авиакатастрофу, про разбившийся борт с детьми.
От телефонной трели потеплело на сердце: высветился Любин номер.
- Разъединили, не успела сказать! Тут иностранцы приезжали, благотворительный вечер затевали, с лотереей. Наш-то Подсолнушек выиграл, представляешь?! Полетел аж за Полярный круг к Санта Клаусу - к Деду Морозу, по-нашему! Алё, Миронов, ты чего молчишь?
- Ничего, - после молчания сказал Миронов. - Лотерея.
- Какой у тебя голос странный, заметила Люба. И весело лепетала, что это у них игра такая, Лапландия-то ненастоящая. Сдвинули стулья, больные детки сели, будто в вертолёт: "Вж-ж-ж!" А в сугробах из пышно взбитых крахмальных больничных простыней их с мешком заграничных подарков ждал Санта (переодетый завхоз)... Ну, встречай нас послезавтра на вокзале... Да что с тобой, Миронов?!
- Ничего. Лотерея.