Тишину в нашей квартире разорвал привычный уже визгливый голос.
— Марин, ну что это за борщ такой жидкий! Как вода! И соль забыла, что ли? Совсем готовить разучилась в своей же кухне?
Я не ответила, только сильнее сжала ручку половника. Так, будто это была не ручка, а горло моей тети Люды. Ровно год. Триста шестьдесят пять дней. А чувство, что в мой дом, в мою жизнь вломились непрошеные оккупанты, не просто не притупилось — оно выросло до размеров чудовища, которое вот-вот проглотит меня целиком.
Столкнувшись с ними в дверном проеме кухни, я попыталась улыбнуться.
— Тетя Люда, я всегда так варю. Раньше нравилось.
—Раньше! — фыркнула она, проносясь мимо меня к холодильнику, будто я не хозяйка, а немой предмет интерьера. — Раньше у меня давление в норме было, а теперь от твоей стряпни скачет. Идиозная какая-то.
Она захлопнула дверцу, так что баночки внутри зазвенели, и удалилась в гостиную, включив телевизор на полную громкость. На сериал. С ее любимыми слезливыми сценами.
Я стояла и смотрела, как пар от борща медленно растворяется в воздухе. Вспоминала, как все начиналось. Год назад. Звонок от папы, сдавленный, виноватый голос: «Мариш, ты же не откажешь… Сестра, Людка… Муж ее, козел, бросил, нашел молодую. Квартиру продали, дележ идет. А Витьке в институт тут, в городе, поступать. Не на улице же им… Пару месяцев, пока разберутся, квартиру найдут… Родная кровь ведь».
Родная кровь. Эта магическая фраза отключает мозг и размягчает сердце. Тогда, год назад, я видела перед собой несчастную, заплаканную женщину и угрюмого пацана, который на меня даже не смотрел. Видела их два чемодана потрепанных. И сказала: «Конечно, поживите. Поможем, как сможем».
О, как мы помогли. Мы отдали им самую большую комнату, бывшую гостевую. Мы купили новый диван, потому что старому Витя, по его словам, «спину ломило». Мы месяц кормили их с ресторанным радушием, пока тетя Люда не заявила, что устала от «показухи» и будет готовить сама — на нашей плите, из наших продуктов, потому что «денег пока нет».
Щелчок замка входной двери вывел меня из оцепенения. Вошел Андрей, мой муж. Лицо у него было серое, уставшее после десяти часов в офисе. Он снял куртку, повесил, послушал секунду вопли из телевизора, потом посмотрел на меня. На половник в моей руке. На мое лицо.
Он подошел, обнял меня за плечи, притянул к себе и тихо, так, чтобы слышала только я, прошептал прямо в ухо:
— Марин, когда ты уже выгонишь свою тварь? И ее сынка.
В его голосе не было злобы. Только ледяная, вымороженная до дна усталость. И безнадега.
— Не мою, — так же тихо ответила я, уткнувшись лбом в его плечо. — Нашу. И мы не можем. Ты же знаешь.
— Знаю, — он выдохнул, и это слово прозвучало как приговор. — Папа твой опять звонил. Просил «быть мудрее». Говорит, у Люды депрессия, она не в себе.
— Она всегда не в себе, когда ей что-то не по нраву, — прошипела я.
В этот момент из комнаты, которую мы когда-то мечтали сделать кабинетом, а теперь это было «логово Вити», донесся резкий звук — что-то упало и разбилось. Потом приглушенный мат. И следом голос, дребезжащий от натуги:
— Ма! Интернет опять лагает! Скажи им, чтобы не качали ничего, я в танке!
Тетя Люда, не снижая громкости телевизора, крикнула в ответ:
— Витенька, я не знаю, что они там делают! Иди сам скажи!
Но Витенька, понятное дело, не пошел. Он никогда никуда не ходил. Он орал из своей пещеры. Как султан. А его мать, верная служанка, передавала приказы вассалам. То есть нам.
Андрей медленно разжал объятия. Его лицо застыло в каменной маске, которую он надевал только в самых тяжелых случаях.
— Я не могу так больше, — сказал он уже обычным, но пугающе ровным тоном. — Не могу приходить в свой дом и чувствовать себя постояльцем. Чувствовать, что у меня в спальне — единственное место, где они еще не хозяйничают. Я юрист, черт возьми. Я целыми днями решаю чужие проблемы, а вечером прихожу и не могу решить проблему в собственном доме.
— Что ты предлагаешь? — спросила я, зная ответ. Мы обсуждали это уже десятки раз.
— Говорить. Четко. Или я скажу. Сегодня.
Он решительно двинулся в сторону гостиной. Сердце у меня упало куда-то в ботинки. Мне хотелось и того же самого, и одновременно — схватить его за рукав, удержать. Избежать скандала. Оттянуть неизбежное. Потому что я знала, чем это кончится. Слезами тети Люды. Ее истерикой. Звонком папе. Ее фразами о «благодарности», о «родной крови», о том, как мы «пользуемся ее слабостью».
Но я не удержала. Я пошла за ним, как за каменной стеной, которая вот-вот рухнет.
Андрей подошел к телевизору и выключил его кнопкой. Резкая тишина ударила по ушам.
Тетя Люда, развалившись на диване, медленно повернула к нему голову. Ее глаза, еще секунду назад сонно-расслабленные, теперь сузились, насторожились.
— Что такое? Свет кончился? — спросила она с преувеличенным простодушием.
— Нет, Людмила Ивановна, — начал Андрей. Его голос был твердым, профессионально-вежливым, без эмоций. — Нам нужно поговорить. Все вместе. Позовите, пожалуйста, Витю.
Тетя Люда замерла. Она поняла тональность. Игра в одну большую семью заканчивалась.
— Витя занят, — отрезала она, отчеканивая каждое слово. — У него важное дело. Не то что у некоторых.
Этот «некоторых» прозвучал как плевок в мою сторону. Андрей даже не дрогнул.
— Тогда мы начнем без него. Но суть ему потом передадите. Речь о том, что вы живете здесь уже год. Первоначальные «пару месяцев» истекли очень давно. Мы не хотим больше терпеть это бесплатное совместное проживание. Вам нужно искать другое жилье.
Он говорил спокойно, как читал бы статью договора. Но каждый его винтик был откручен до предела.
Тетя Люда медленно поднялась с дивана. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в ее позе появилось что-то царственное, обиженное.
— Так-так-так, — протянула она. — Выгоняете? На улицу? Родную тетю? И племянника? После всего, что я для вашей семьи сделала?
Я не выдержала.
— Что именно ты сделала, тетя? Кроме того, что съела за наш счет год нашей жизни и испортила нам нервы?
Она повернулась ко мне, и ее лицо исказила настоящая гримаса ненависти. Милая, жалкая тетя Люда исчезла. Передо мной стояла чужая, злая женщина.
— А кто тебя, сироту, после школы кормил, когда твои родители на работе пропадали? Кто тебе платье на выпускной шил? Забыла? Память короткая у тех, у кого совести нет! Я в этот дом, в эту квартиру больше прав имею, чем ты! Это отец твой, мой брат, должен был мне ее оставить, а не тебе, эгоистке!
Воздух в комнате словно загустел. Андрей шагнул вперед, заслоняя меня.
— Это квартира Марины. Она ее приватизировала. Юридически вы здесь никто. Просто гости, которые засиделись. У вас есть месяц. До первого числа.
— Месяц? — взвизгнула тетя Люда. Ее голос сорвался на крик. — Месяц?! Да ты знаешь, сколько сейчас квартиры стоят?! У меня денег нет! Ты что, намерен нас на смерть обречь? Чтобы Витя институт бросил? Чтобы я по подвалам пошла? Так и скажи!
Из своей комнаты, наконец, вышел Витя. Он стоял в дверях, огромный, в растянутом свитере, с наушниками на шее. Смотрел на нас пустым, лениво-агрессивным взглядом.
— Чего орете? Мешаете.
— Они нас выгоняют, сынок! — завопила тетя Люда, мгновенно превращаясь в плакальщицу. — На улицу! В никуда!
Витя перевел этот пустой взгляд на Андрея.
— Ну, попробуйте, — тупо сказал он и щелкнул пальцем по наушнику. — Без моего согласия я никуда не пойду. Это мой дом теперь.
Он развернулся и ушел в комнату, хлопнув дверью. Разговор был окончен. Вернее, он только начался. И стало ясно, что это будет не разговор, а война.
Андрей взял меня за локоть и увел на кухню. За нами летели всхлипы тети Люды, уже переходящие в театральные рыдания.
На кухне он молча налил себе воды, выпил залпом. Рука, державшая стакан, слегка дрожала.
— Все, — сказал он. — Красные линии пересечены. Теперь только официально. Буду готовить бумаги.
Я кивнула, глядя в остывший борщ. Месяц. Что они смогут сделать за месяц? Уехать? Никогда. Они здесь укоренились. Пустили корни в наш диван, в нашу кухню, в нашу жизнь. И вырвать их будет больно. Невыносимо больно. Но и оставить так — больше нельзя.
С улицы доносился смех прохожих. Где-то там была нормальная жизнь. А здесь, в этих стенах, пахло войной. И ее первый выстрел только что прозвучал.
Неделя после того разговора прошла в гнетущем, звенящем молчании. Тетя Люда перестала включать телевизор на полную громкость. Теперь она сидела в гостиной неподвижно, уставясь в стену, и время от времени тихо всхлипывала. Это было в тысячу раз хуже. Каждый ее вздох, каждый шмыг носом в тишине звучал как обвинение. Витя окончательно перестал выходить из комнаты, даже в туалет — за ним слышалось топанье ночью, когда мы уже спали. Они объявили нам холодную войну.
Вечер пятницы. Я, пытаясь хоть как-то вернуть ощущение нормальной жизни, решила приготовить что-то праздничное — запеченную утку с яблоками, блюдо, которое Андрей любил. Я колдовала на кухне часа два, и странный, почти забытый аромат домашнего уюта наконец пополз по квартире. Андрей пришел раньше обычного, с папкой под мышкой. Он молча поцеловал меня в висок и показал на папку.
— Готово. Уведомление. Завтра вручим под подпись.
Я кивнула, чувствуя, как под ложечкой заныло. Пришел час «Ч». Тетя Люда, учуяв запах готовящейся еды, материализовалась на пороге кухни. Она молча наблюдала за моими движениями, и ее взгляд был тяжелым, как гиря.
— Утку зажарила, — наконец произнесла она. — Небось, на последние деньги. Чтобы нам показать, какая ты радушная, перед тем как на улицу вышвырнуть.
Я вздохнула, не оборачиваясь.
— Я просто хочу накормить мужа. И всех заодно.
— Милостивица, — язвительно бросила тетя и удалилась.
Ужин начался в неестественной тишине. Скрип вилок, гул холодильника. Витя, к удивлению, вышел и уселся за стол. Он ел быстро, жадно, не глядя ни на кого, как будто запасался впрок. Андрей откашлялся. Я поняла, что начинается.
— Людмила Ивановна, Виктор, — его голос прозвучал четко в тишине. — Мы подготовили для вас официальное уведомление.
Он достал из папки два листа, отпечатанных на принтере, и положил один перед тетей, второй — перед Витей. Тетя Люда даже не взглянула на бумагу. Она медленно положила вилку, сложила руки на столе и уставилась на Андрея.
— Юридические бумажки, да? Умный очень. Учился, чтобы родственников давить.
— Это не давление, а формальность, — терпеливо сказал Андрей. — В документе четко указано, что вы проживаете здесь без регистрации и не являетесь членами нашей семьи. На основании статьи 35 Жилищного кодекса мы, как собственники, просим вас освободить занимаемое жилое помещение в течение тридцати дней. До пятого числа следующего месяца.
Витя взял свой листок, смял его в комок и отшвырнул в угол. Закончил жевать.
— Бумажка твоя мне на… не нужна, — буркнул он.
Но тетя Люда не взорвалась, как я ожидала. Наоборот, она странно успокоилась. В ее глазах появился холодный, расчетливый блеск, который мне не нравился больше истерик.
— Тридцать дней, — повторила она задумчиво. — А куда, Андрюшенька, ты нас просишь? Конкретно. Назови адрес.
Андрей немного смутился.
— Это уже ваша задача — найти себе жилье. Мы оказываем вам достаточный срок.
— Достаточный? — Тетя Люда тихо засмеялась. — Чтобы найти и купить квартиру в этом городе? На какие деньги? Или ты думаешь, мы в хостел пойдем? Я, сестра твоего тестя? Витя, внук твоего тестя?
— Вы можете снять жилье, — вмешалась я, чувствуя, как нарастает раздражение. — Мы и так год содержали вас бесплатно. За эти деньги можно было бы…
— Молчи! — тетя Люда вдруг рявкнула на меня, ударив ладонью по столу. Тарелки звякнули. — Ты тут вообще не имеешь права голоса! Я с ним разговариваю, с юридическим умником!
Она повернулась обратно к Андрею, и ее голос снова стал гладким, ядовитым.
— Ты все правильно сказал. Кодекс, собственность… Но ты, умник, забыл одну маленькую деталью. А чья это была собственность изначально? Кто в этой квартире прописан был пожизненно? Кто здесь каждый уголок своими руками обиходил?
У меня похолодели руки. Я знала, к чему она клонит.
— Квартира была муниципальной, — твердо сказал Андрей. — И приватизирована была Мариной на законных основаниях, с согласия всех, кто имел на это право.
— Согласия! — Тетя Люда фыркнула. — А спросила она у деда? У моего папы? У того, кто здесь жил, пока его в больницу не упекли? Он бы никогда не согласился, чтобы его кровную дочь, меня, на улицу вышвыривали! Никогда!
Она встала, и теперь ее голос гремел, заполняя всю квартиру, каждый уголок, который, как она утверждала, помнил ее отца.
— Эта квартира по совести, по праву крови — моя! Мне ее отец должен был оставить! А не вам, примазавшимся! Вы здесь временщики! Вы пользуетесь тем, что я тогда, после мамы, была не в себе, бумажки эти подписала! Я была в шоке! Вы воспользовались моим состоянием!
Это было наглой ложью. Дед давно переехал к папе в другой город, и приватизация прошла уже после его смерти. Но тетя Люда вжилась в роль обиженной наследницы так глубоко, что, казалось, сама в это верила.
— Это мой дом! — выкрикнула она, и на ее глазах блеснули настоящие слезы ярости. — И моего сына! И мы никуда не пойдем. Хотите — судитесь. Я покажу вам, что такое право крови! Я все расскажу судье! Как вы старую, больную женщину и талантливого юношу на произвол судьбы бросаете!
Витя поддержал мать, впервые за вечер глядя на нас осмысленно и зло.
— Да, мам. Не переживай. Мы им тут всю жизнь мебель новую купим за их же хамство.
Андрей молча собрал бумаги. Его лицо было каменным. Он понимал, что логика и закон тут бессильны против этой смеси истерики, манипуляции и наглого перевирания фактов.
— Уведомление вам вручено, — сказал он ледяным тоном. — Ваши эмоциональные высказывания не отменяют юридической силы документа. Тридцать дней. Рекомендую потратить их с умом.
Он встал и вышел из-за стола. Я последовала за ним, оставив тетю Люду стоять в позе оскорбленной королевы, а Витю — доедать нашу утку с видом полного хозяина положения.
В спальне Андрей с силой швырнул папку на комод.
— Все. Ты слышала? Они теперь не просто жильцы. Они «законные наследники». Это уже другая история. Они будут цепляться за эту идею до последнего.
Я села на кровать, чувствуя себя совершенно опустошенной. Мы ждали скандала, но не ожидали такого поворота. Они не просто отказались уезжать. Они предъявили свои «права».
— Что будем делать? — тихо спросила я.
— Делать то, что планировали, — Андрей подошел к окну, глядя в темноту. — Но теперь это будет не просто выселение. Это будет война на истощение. И они первыми применили тяжелую артиллерию — «родственную обиду» и «дедово наследство». Теперь твой отец… Он позвонит.
Как будто по сигналу, зазвонил мой телефон. На экране горело: «Папа».
Я посмотрела на Андрея. Он грустно кивнул. Я взяла трубку.
— Пап, привет…
— Марина! — перебил меня его взволнованный, усталый голос. — Что ты там вообще устроила?! Люда только что звонила, рыдала в трубку! Говорит, вы с Андреем ее из квартиры деда выгоняете! Что вы бумажками какими-то ей угрожаете! Да вы с ума сошли! Это же моя сестра! Единственная родня!
— Папа, остановись, — попыталась я вставить, но он не слушал.
— Она в депрессии! Ей помогать нужно, а не добивать! Я тебя просил — потерпи! Ну поживут они у тебя, ну и что? Квадратные метры что ли съедят? Совесть имей!
— Папа, они живут тут уже год! Бесплатно! Они наглеют с каждым днем! Они уже заявляют, что квартира твоему отцу принадлежала, а значит, ей!
На том конце провода наступила тишина. Потом папа сказал тише, с болью:
— Ну, знаешь… Отец действительно там долго жил. И для Люды это… это память. Ты должна понять. Нельзя решать все грубо, по закону. Это же семья. Уступи. Пусть поживут еще, пока не встанут на ноги.
Я закрыла глаза. Мой собственный отец. Он разрывался между мной и сестрой, и в этой схватке я проигрывала, потому что я была «сильной», а она — «несчастной и больной». Злость, горькая и беспомощная, подступила к горлу.
— Папа, я не могу больше. Мы не можем. Андрей не выдерживает. Я не выдерживаю. Это наш дом. Наш.
— Подумай, дочка, — сказал он укоризненно и положил трубку.
Я опустила телефон, глядя в пустоту. Андрей подошел, обнял меня.
— Ничего. Мы предугадали. Теперь мы знаем их тактику. Они будут давить через родню, через чувство вины, через «память предков». Значит, нам нужно быть жестче и холоднее. Они играют в игру «семья». А мы будем играть в игру «закон». Посмотрим, чьи правила окажутся сильнее.
Из-за двери доносилось бормотание тети Люды. Она, видимо, уже кому-то звонила, рассказывая о нашей «неблагодарности». Война была объявлена официально. И первая битва за кухню и моральное превосходство была нами проиграна. Но впереди была целая кампания. И я начинала понимать, что пощады не будет ни с одной, ни с другой стороны.
На следующее утро в квартире витала звенящая, нездоровая тишина. Тетя Люда не вышла к завтраку. Витя, судя по звукам, не ложился спать — из-за двери доносился непрерывный стрекот компьютерной мыши и приглушенные ругательства. Мы с Андреем молча пили кофе, избегая смотреть друг на друга. Разговор с отцом повис между нами тяжелым, невысказанным упреком.
После работы Андрей задержался, а я, чувствуя себя выжатой, решила хотя бы навести порядок в нашей спальне — последнем оплоте спокойствия. Я перебирала вещи в комоде, пытаясь механической работой заглушить тревогу, и моя рука автоматически потянулась к старой шкатулке из темного дерева. Она была от бабушки, и я хранила в ней не украшения, а самое ценное — наличные для чрезвычайных ситуаций. Деньги, которые мы с Андреем годами откладывали понемногу, «чтобы было». Последние пятьдесят тысяч как раз лежали там, отложенные на операцию нашему коту Барсику, у которого нашли мочекаменную болезнь. Операция была назначена через неделю.
Я открыла крышку. Внутри лежали несколько старых поздравительных открыток, справка о прививках Барсика и пара потертых купюр в десять рублей. Пачка с пятидесятью тысячами исчезла.
Сначала я не поверила. Перерыла все отделения, вытряхнула содержимое на кровать. Ничего. Холодная волна поползла от кончиков пальцев к сердцу. Я снова и снова пересчитывала жалкие десятирублевки. Потом обшарила всю тумбочку, все ящики комода. Пусто.
«Может, Андрей взял?» — мелькнула безумная надежда. Я схватила телефон дрожащими руками.
— Андрей, ты не брал деньги из шкатулки? Те, что на Барсика?
—Какие деньги? Нет, конечно. Почему?
—Их нет.
В трубке повисло молчание, красноречивее любых слов.
— Ты уверена, что положила туда? — спросил он наконец, и в его голосе я услышала ту же нарастающую ярость, что клокотала во мне.
—Абсолютно. Я проверяла три дня назад. Больше в доме никто… — я не договорила. Больше в доме были они.
— Не делай ничего. Жди меня, — отрезал он, и связь прервалась.
Я сидела на кровати, сжимая пустую шкатулку, и не могла сдержать дрожь. Это было уже не бытовое хамство. Это было воровство. Самое настоящее, подлое, удар в спину. Я думала о Барсике, который жалобно мяукал в последние дни, о его доверчивых глазах. Эти деньги были для него.
Мне нужно было выйти из комнаты, подышать. Я направилась на кухню, но по пути мой взгляд машинально упал на приоткрытую дверь комнаты, где жили тетя с Витей. Дверь была приоткрыта на пару сантиметров, и оттуда тянуло затхлым запахом немытого белья, чипсов и чего-то еще… чего-то едкого.
Я толкнула дверь сильнее. Комната, когда-то светлая и уютная, теперь походила на берлогу. Горы грязной одежды на стуле, пустые банки и обертки на полу. И на белом потолке, прямо над столом, где стоял компьютер, зияло грязное желтое пятно. От него расходились четкие, жирные разводы. Я знала этот цвет. Это были следы от никотина и смолы, которые оседают, когда кто-то курит годами в помещении. И прямо под пятном, на столе, в самодельной пепельнице из пивной банки лежали окурки.
Но мы с Андреем не курили. Никогда.
И тут я увидела ее. На полке, за монитором, стояла пустая жестяная банка. Банка моего коллекционного улуна «Те Гуанинь», который мне привезли из Китая и который я берегла для особых случаев. Дорогой, ароматный чай. Теперь в банке валялись скрученные пакетики от дешевой лапши быстрого приготовления.
Что-то во мне оборвалось. Холодная ярость сменила панику. Я вошла в комнату, шагая через хлам, и взяла банку с полки. Потом подняла голову и еще раз посмотрела на пятно на потолке. Все было настолько очевидно, настолько нагло, что не требовало доказательств.
В этот момент за спиной раздался голос:
— Что ты тут делаешь? Роешься в наших вещах?
Витя стоял в дверях, натягивая наушник на шею. Он смотрел на меня не испуганно, а с тупым, вызывающим раздражением.
Я медленно повернулась к нему, держа в одной руке шкатулку, в другой — пустую банку.
— Где деньги, Витя?
—Какие деньги? — он скривил губы, делая вид, что не понимает.
—Пятьдесят тысяч. Из этой шкатулки. Они лежали здесь, в спальне. Больше их взять было некому.
—О, — он протянул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Ну, может, твой кот утащил. Или муж твой проиграл. А то, что ты сразу на меня — это типично.
— А это? — я подняла банку. — Мой чай. Дорогой чай.
—Ну и что? Чай как чай. Кончился, выкинул. Ты ж не жадная, тетя?
— А это? — я указала пальцем на потолок.
Тут его уверенность дрогнула. Он бросил быстрый взгляд на пятно, потом на меня.
— Это… это старые следы. От соседей, может. Я не знаю. Ты что, следишь за мной?
— Ты куришь в комнате, — сказала я плоским, безэмоциональным тоном. — Ты выпил мой чай. Ты украл мои деньги. Деньги на операцию коту. Ты это сделал.
Витя засопел, его лицо покраснело не от стыда, а от злости, что его поймали.
— Доказать что-то хочешь, тетя? — он выпалил, сделав шаг ко мне. — Свидетели есть? Видеонаблюдение? Нет? Тогда вали отсюда из моей комнаты и не вякай.
В коридоре зашумела тетя Люда. Услышав повышенные тона, она подоспела на защиту.
— Что происходит? Марина, ты почему в комнате моего сына? Это что, обыск? Ты совсем закона не боишься?
Я вышла к ней в коридор, оставив Витю в его вонючей берлоге.
— Твой сын украл у нас пятьдесят тысяч рублей. Он курит в комнате и испортил потолок. Он выкинул мой чай.
—Что?! — тетя Люда всплеснула руками, ее глаза моментально наполнились театральными слезами. — Ты обвиняешь моего ребенка в воровстве?! Моего Витеньку! Да ты с ума сошла! Он честный мальчик! Он не мог!
— Деньги пропали. Они были только здесь. Они нужны на операцию Барсику. Верни их.
—Какие деньги? Какая операция? — она закричала, и ее голос сорвался на визг. — Это провокация! Ты хочешь оклеветать нас, чтобы быстрее выгнать! Чтобы мы сами ушли от такой клеветницы! Никаких денег мы не видели! А на потолок ты сама могла накапать! И чай твой — он просто выкинул пустую банку!
Ее ложь была настолько грандиозной, настолько беспардонной, что у меня перехватило дыхание. Она не просто защищала сына — она переписывала реальность.
В этот момент открылась входная дверь. На пороге стоял Андрей. Он одним взглядом оценил картину: мою бледность, сжатые в кулаки руки, истеричную позу тети Люды и Витю, выглядывающего из-за ее спины с наглой ухмылкой.
— Марина говорит, мы у нее деньги украли! — сразу же набросилась на него тетя Люда. — Пятьдесят тысяч! Это же клевета! Уголовное дело! Мы в полицию пойдем!
Андрей молча прошел мимо нее ко мне. Он взял у меня из рук шкатулку и банку, посмотрел на них, потом поднял глаза на Витю.
— Где деньги, Витя?
—Я не брал, — тот отрезал, но уже без прежней уверенности, почувствовав другую, взрослую мужскую энергию.
—Последний шанс. Вернешь сейчас — обойдемся без полиции. Нет — я звоню участковому и пишу заявление о краже. Плюс ущерб имуществу, — он кивнул в сторону комнаты. — Пятно на потолке — это гарантийный случай для ремонта, который нам не покроют из-за нарушений правил эксплуатации.
Тетя Люда ахнула.
— Вы с ума сошли! Вы родного человека в тюрьму посадить хотите? Из-за каких-то денег, которых нет!
— Деньги есть, — спокойно сказал Андрей. — И они у вас. Вы либо очень глупы, либо очень жадны. Красть у тех, у кого живешь, — это даже не подлость. Это клиническая тупость.
Он вытащил телефон. Этот простой жест подействовал на Виту сильнее криков. Пацан побледнел.
— Ма… — хрипло сказал он, дергая мать за рукав.
Тетя Люда метнулась к Андрею, пытаясь закрыть телефон рукой.
— Подождите! Ну что вы! Может… может, он нашел где-то в квартире, думал, что это ваши старые забытые! Дети же, они не думают!
— Ему двадцать лет, Людмила Ивановна, а не пять, — холодно парировал Андрей. — Последний раз. Где деньги?
Тетя Люда заломила руки. Ее истерика схлынула, сменившись испугом и злобой.
— Ну… может, он… взял немного… в долг. Собирался вернуть, когда стипендию получит…
— Сколько «немного»? — не отступал Андрей.
—Пятьдесят… — прошептала она, опуская глаза.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они признались. Они действительно украли. Не постеснялись, не побоялись.
Андрей медленно опустил телефон. Но не убрал его.
— Хорошо. Признание есть. Теперь два варианта. Первый: вы возвращаете все деньги прямо сейчас, и мы составляем расписку, что это возврат долга. И вы съезжаете отсюда в течение недели, пока я не передумал и не пошел в полицию. Второй: я звонку в полицию прямо сейчас.
— Неделю?! — взвизгнула тетя Люда, тут же забыв про страх. — Это невозможно!
—Тогда полиция. И суд. И ты, Витя, — Андрей посмотрел на племянника, — вместо института будешь ходить на допросы. А с судимостью за кражу о хорошей работе можешь забыть. Выбирайте.
Витя окончательно стушевался, отдав инициативу матери. Та стояла, тяжело дыша, ее мозг лихорадочно работал.
— Хорошо, — проскрипела она наконец. — Деньги… мы вернем. Сейчас.
Она толкнула Виту в комнату. Тот что-то зашуршал, покопался в рюкзаке. Через минуту он вышел и сунул мне в руку пачку пятитысячных купюр. Она была толстой, немятой. Мои деньги.
Я пересчитала. Пятьдесят ровно.
— Расписку, — потребовал Андрей, доставая блокнот.
Он быстро написал текст о возврате долга и дал подписать тете Люде. Та сделала это с такой гримасой, будто подписывала смертный приговор.
— И неделя, — напомнил Андрей, забирая расписку. — С понедельника отсчет. Удачи в поисках.
Он взял меня за руку и увел в нашу спальню. За дверью сразу же начался сдавленный, шипящий скандал: тетя Люда выговаривала Вите за то, что он «попался», а тот огрызался.
Я сидела на кровати, сжимая в руках деньги. Они пахли чужим духами и сигаретным дымом.
— Спасибо, — тихо сказала я Андрею.
Он сел рядом, обхватил голову руками.
— Они не уедут за неделю. Ты понимаешь?
—Понимаю. Но теперь у нас есть расписка и признание. И мы знаем, на что они способны.
—Да, — он поднял голову, и в его глазах горел холодный огонь. — Больше никаких разговоров. Только закон. Завтра я подаю иск в суд о выселении. Эта история с деньгами станет одним из аргументов. Они перешли черту, Марина. Теперь мы воюем по-настоящему.
Я кивнула, глядя на пятно от слез на пачке денег. Они вернули их. Но чувства, что это наш дом, что здесь можно расслабиться и доверять, — это уже не вернуть никогда. Дом превратился в поле боя. И сегодня мы выиграли первую маленькую, грязную схватку. Но до победы было еще очень, очень далеко.
Неделя, которую Андрей дал им на выезд после истории с деньгами, истекла с таким же результатом, как и предыдущие месяцы — никакого. Тетя Люда и Витя не просто не съехали. Они вели себя так, будто никакого разговора о краже и не было. Как будто признание и расписка растворились в том же вонючем воздухе их комнаты. Они просто игнорировали нас. Выходили, когда нас не было дома, заказывали пиццу, снова курили в комнате, теперь уже приоткрывая окно, но запах все равно стоял едкий и стойкий. Это было самое унизительное — чувствовать себя призраками в собственном доме.
Андрей не терял времени. Он подготовил исковое заявление в суд. Документ был толстым, обстоятельным, со ссылками на статьи Жилищного кодекса, на отсутствие права пользования жилым помещением, на злоупотребление нашим добрым отношением. К иску он приложил копии всех уведомлений, ту самую расписку о «возврате долга» (мы решили не упоминать о краже прямо, чтобы не затягивать процесс, но факт возврата крупной суммы говорил сам за себя) и даже фотографию испорченного потолка.
В субботу утром, зная, что оба «квартиранта» будут дома, мы решили вручить им заверенные копии иска. Это был формальный, но важный шаг. Андрей распечатал документы на плотной белой бумаге. Они лежали на столе в прихожей, пахнущие свежей краской принтера, как обвинительный акт.
— Ты готова? — спросил Андрей, поправляя манжет рубашки. Он был собран и холоден, как перед важным заседанием.
—Нет. Но давай уже, — ответила я, чувствувая, как сердце колотится где-то в горле.
Мы подошли к их двери. Она, как обычно, была прикрыта. Андрей постучал костяшками пальцев.
—Людмила Ивановна, Виктор. Выйдите, пожалуйста. Важно.
Из-за двери послышалось недовольное ворчание, шарканье тапок. Первой появилась тетя Люда. За неделю она слегка потяжелела от пиццы и безделья, а ее взгляд стал еще более мутным и недобрым.
— Опять что? Утро субботнее, отдыхать не даете.
—Это к вам, — сказал Андрей, не вступая в пререкания. Он взял со стола в прихожей два конверта и протянул один ей, второй — Вите, который вылез следом, потягиваясь и щурясь от дневного света. — Заверенные копии искового заявления в Хамовнический районный суд о вашем выселении. Вы ознакомлены. Далее общаться будем через суд или вашего представителя.
Тетя Люда не взяла конверт. Она уставилась на него, как на ядовитую змею. Ее лицо стало масковым.
— Что ты сказал?
—Иск в суд. Выселение. Процесс начинается, — повторил Андрей четко, вкладывая конверт ей в руку.
Она держала его кончиками пальцев, будто он был грязный. Потом медленно, не отрывая от нас взгляда, разорвала конверт пополам. Бумага издала резкий, сухой звук. Потом еще раз, и еще. Она рвала его на мелкие кусочки, которые падали к ее ногам на грязный пол прихожей.
— Вот что я думаю о вашем суде, — прошипела она. — И о вас. Подавайте. Мы посмотрим, кто кого.
Витя, в отличие от матери, свой конверт не рвал. Он лениво вскрыл его, достал толстую пачку бумаг, пробежался глазами по первой странице. Потом фыркнул.
— Бла-бла-бла, статейки. Написали, конечно, многовато. Жалко чернила, дядя.
И тут он сделал то, чего мы никак не ожидали. Он достал из кармана спортивных штанов свой смартфон, щелкнул, чтобы разблокировать, и направил камеру на Андрея.
— Ну-ка, повтори, дядя, для истории. Что ты там собираешься делать? Выселять? — его голос стал нарочито грустным, жалобным, но в глазах прыгали зеленые огоньки злорадства. — Как же так, родную тетю, больную женщину, да на улицу? А совесть?
— Прекрати снимать, — холодно сказал Андрей.
—А что, нельзя? — Витя приблизил камеру. — Это же моя квартира, я имею право снимать, что хочу. Особенно таких… юристов-женишков, которые на старость и больных родственников плевать хотели.
Андрей не стал ничего доказывать. Он развернулся и ушел в нашу комнату. Его сдержанность, видимо, была воспринята как слабость. Витя перевел камеру на меня.
— А тетя Марина ничего не скажет? Как вам не стыдно? Квартиру дедову отжимаете, да еще и судами грозите. Скоро, наверное, и кормить перестанете, да? На улице мороз, а вы тут…
— Заткнись, — вырвалось у меня. Я была так потрясена этой наглой съемкой, что не нашла других слов. — Ты вор. И ты еще смеешь…
— Ой, тетя, какие грубые слова! — передразнил он меня, все еще снимая. — Все слышали? Меня вором обозвали. Без доказательств. Клевета.
Тетя Люда, наблюдая за этим, вдруг успокоилась. На ее лице появилась странная, удовлетворенная улыбка.
— Молодец, сынок, — сказала она одобрительно. — Все надо фиксировать. Для суда. И для людей. Пусть люди увидят, какие монстры тут живут.
Они отступили в свою комнату и захлопнули дверь. Мы слышали их приглуженные голоса, взрывы смеха. А потом наступила тишина, более зловещая, чем крики.
Через час Андрей вышел из комнаты с чашкой чая. Его лицо было сосредоточенным.
— Они сейчас не просто злятся, — сказал он. — Они готовят почву. Эта съемка — не для семейного архива. Они будут выкладывать это в сеть. Готовься.
Я хотела спросить «к чему?», но сама уже понимала. К общественному давлению. К тому, чтобы опозорить нас в глазах родни, друзей, знакомых. Сделать из нас исчадий ада, а из себя — невинных жертв.
Ожидание было недолгим. Вечером, когда мы пытались смотреть фильм, мой телефон начал взрываться от уведомлений в мессенджере. Первым написал двоюродный брат из Питера, с которым мы не общались лет пять.
«Марина, это правда, что вы тетю Люду на улицу выгоняете? Она что, так плоха стала?»
Потом пришло сообщение от бывшей однокурсницы: «Ого, читаю у вас скандал! Надо же, в жизни бы не подумала про тебя такое!»
Я открыла одну из социальных сетей. Мне не пришлось долго искать. Витя, судя по всему, завел отдельный, «горестный» аккаунт. На его странице, украшенной скорбными смайликами и цитатами о семейных ценностях, уже висело видео. Короткое, обрезанное. Начало было вырезано. В кадре сразу был Андрей, протягивающий конверт, и его ледяной голос: «Иск в суд. Выселение». Потом резкий переход на мои слова «Заткнись» и «Ты вор». Все было смонтировано так, чтобы мы выглядели беспричинно агрессивными монстрами. Под постом был текст, набранный, видимо, тетей Людой, слогом плача Ярославны:
«Дорогие друзья! Это крик души! Моя родная племянница и ее муж выгоняют меня, больную женщину, и моего сына-студента на улицу! Мы год жили у них в квартире МОЕГО покойного отца, помогали им, чем могли, а теперь они подали на нас в суд! Хотят отобрать последний кров! Они не дают нам еды, обзывают нас ворами, угрожают! У нас нет денег на адвоката! Помогите, люди добрые, советом, как быть! Не дайте нам погибнуть!»
Комментарии уже начали появляться. В основном от таких же, как Витя, анонимных аккаунтов: «Какие уроды!», «Родственников надо уважать!», «Суд на вашей стороне! Держитесь!». Были и несколько здравых вопросов («А почему без прописки жили? А почему к отцу не обратились?»), но их быстро затмевал хор негодующих.
Меня трясло. От бессильной ярости и от стыда. Стыда перед этими людьми, которые видели ложь и верили в нее. Я показала телефон Андрею.
Он просмотрел пост, его челюсть напряглась.
— Предсказуемо. Грязно. И очень эффективно для создания негативного фона. Теперь любой судья, загуглив наши фамилии, может наткнуться на эту слезливую историю.
В этот момент зазвонил домашний телефон. Стационарный, которым почти никто не пользовался. Андрей поднял трубку.
— Да? — его лицто сразу потемнело. — Здравствуйте, папа. Да, слушаю.
Он нажал на громкую связь. Голос моего отца, обычно спокойный, сейчас звучал сдавленно и устало, но в нем явственно слышались обида и упрек.
— Андрей, что вы там вообще устроили? Мне уже пол-Интернета звонят, родственники, знакомые! Люда плачет, говорит, вы их травите, в сеть выкладываете, что они воры! Вы с ума посходили? Вы хоть понимаете, какой позор на всю семью? Нашу фамилию по грязи тащат!
— Папа, это они выложили видео, — тихо сказала я, приблизившись к трубке. — Они сняли все на телефон, вырезали все в свою пользу и выложили. Мы ничего не выкладывали.
—А зачем вы им дали повод? — почти крикнул отец. — Зачем судами грозите, зачем оскорбляете? Она же женщина! Она не в себе! Ей психиатр нужен, а не суд!
—Папа, они украли у нас пятьдесят тысяч! — не выдержала я.
—Может, взяли по нужде! Может, вернули бы! Вы же не знаете! А теперь вся эта грязь на виду! Я не могу никуда выйти, мне все тычут пальцем: «Слышал, твоя дочь родственников на улицу выгоняет?». Как мне жить с этим?
В его голосе была искренняя боль. Но эта боль была направлена на нас, а не на сестру, которая устроила весь этот цирк.
— Мы подали иск, потому что они не уезжают и воруют, — жестко сказал Андрей. — Это наш законный ответ на беззаконие. А то, что они делают в сети, — клевета. И мы будем с этим тоже бороться.
—Бороться, бороться! — застонал отец. — Вы с родней боретесь! Лучше бы сели, поговорили по-человечески! Предложили бы им помощь в поисках жилья, а не конверты тыкали!
—Мы предлагали. Год предлагали, — сказала я, и голос мой задрожал. — Они только пиццу заказывали и чай мой коллекционный пили. Пап, они сломали мне дом. Понимаешь? Не стены. Дом. Теперь это не мой дом.
Наступила долгая пауза. Потом отец сказал уже глухо, без эмоций:
— Я не знаю, кто прав, кто виноват. Знаю, что мне стыдно. И что семья рушится. Делайте что хотите.
Он положил трубку.
Мы сидели в тишине, которую снова нарушал только приглушенный гул из-за соседней двери. Теперь они праздновали маленькую победу. Они вышли на новый уровень войны — информационный. И первый удар был нанесен точно в сердце — по репутации и по отношениям с отцом.
Андрей взял свой ноутбук.
— Что ты делаешь? — спросила я.
—Пишу заявление в правоохранительные органы о факте клеветы в сети, — ответил он, не отрываясь от клавиатуры. — И сохраняю все скриншоты. Если они хотят играть грязно, мы должны быть готовы ко всему. И помни, Марина, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения, — стыдно должно быть им. Не нам. Мы защищаем свой дом. А они защищают свою наглость. Это разные вещи.
Я кивнула, глядя на экран его ноутбука, где строчка за строчкой рождался новый документ. Юридический, сухой, безэмоциональный. Наш ответ на их грязный спектакль. Битва только начиналась, и поле ее расширялось с каждым часом. Теперь оно было не только в стенах квартиры и в суде, но и в виртуальном пространстве, где правду труднее всего отличить от лжи.
Неделя после вирусного поста пролетела в каком-то сюрреалистичном кошмаре. Мы с Андреем почти не выходили из квартиры. Работали удаленно, отменяли встречи, отключали уведомления в социальных сетях. Звонки от «обеспокоенных» родственников постепенно сошли на нет, но гнетущее чувство осады не отпускало ни на секунду. Тетя Люда и Витя, вдохновленные успехом своей первой атаки, теперь вели себя с нами с подчеркнутым, ледяным презрением. Они выходили на кухню, когда мы там были, молча брали что-то из холодильника и уходили, хлопая дверью. Воздух в квартире был густым и токсичным, словно перед грозой.
Иск был подан в суд. Мы получили уведомление о принятии к производству. Андрей сказал, что до первого заседания может пройти месяц, а то и больше. Мы пытались жить в этом ожидании, но это было похоже на жизнь в заминированном поле.
Перелом наступил в среду. Утро началось непривычно тихо. Не было слышно ни привычного бормотания телевизора, ни визга компьютерных колонок из комнаты Вити. Эта тишина была тревожнее любого шума. Я вышла на кухню приготовить кофе и застыла на пороге.
За кухонным столом сидели они оба. Тетя Люда — в своем самом парадном, темно-синем платье, волосы убраны. Витя — в относительно чистой футболке, без наушников на шее. Перед ними на столе лежал блокнот и ручка. Они смотрели на меня не с обычной злобой, а с каким-то деловым, оценивающим выражением.
— Марина, садись, — сказала тетя Люда неожиданно спокойным, даже вежливым тоном. — Надо поговорить. Серьезно.
Мое сердце екнуло. Эта перемена пугала больше криков. Я медленно подошла к столу, но не села.
— О чем?
—О ситуации, — сказала она, складывая руки на блокноте. — Мы обдумали все. И поняли, что ты и Андрей, в принципе, правы. Жить в таком напряжении невозможно ни вам, ни нам.
Я не поверила ни одному ее слову. В ее глазах не было ни капли сожаления или усталости, только холодный расчет.
— Мы готовы уехать, — продолжила она, делая драматическую паузу. — Чтобы положить конец этому кошмару для всей семьи. Чтобы прекратить позорить нашу фамилию в судах и в интернете. Мы готовы… уступить.
Слово «уступить» прозвучало так, будто они делают нам одолжение, отказываясь от своих законных прав, которых у них никогда не было.
— Это очень разумно, — осторожно сказала я. — Когда вы планируете съехать?
— Вот именно о сроках и условиях мы и хотим поговорить, — вступил Витя. Его голос был непривычно гладким, он явно репетировал эту речь. — Видишь ли, тетя, мы не какие-то бомжи, чтобы нас вот так, с чемоданами, на улицу. У нас есть достоинство. И планы. Маме нужно лечение — у нее нервы совсем расшатались за этот год. Мне нужно заканчивать институт, а не думать о том, где ночевать. Съем жилья в этом районе — это минимум тридцать тысяч в месяц. Плюс залог. Плюс мамино лечение.
— К чему вы ведете? — спросила я, хотя начало догадываться. Холодная волна подкатила к горлу.
Тетя Люда открыла блокнот. На чистом листе было аккуратно написано круглой, учительской ручкой: «1 000 000 рублей». Цифра была обведена несколько раз.
— Мы предлагаем цивилизованное решение, — сказала она, постукивая ногтем по цифре. — Мы уезжаем. Навсегда. Прекращаем все суды, удаляем все посты, извиняемся перед родственниками. Вы получаете свою квартиру и покой. А мы… мы получаем шанс начать новую жизнь. Без обид и претензий. Это справедливая компенсация за наш моральный ущерб, за испорченное здоровье, за год жизни в условиях психологического террора с вашей стороны.
Я смотрела на эту цифру. На эти шесть нулей. У меня закружилась голова. Это была не просьба. Это был ультиматум, прикрытый слащавыми словами о «цивилизованности».
— Вы хотите, чтобы мы заплатили вам миллион рублей? — медленно произнесла я, чтобы убедиться, что не ослышалась.
—Не заплатили, — поправил Витя с кривой ухмылкой. — Это компенсация. Рыночная цена, так сказать, за наши нервы и потерянное время. Или ты думаешь, наш переезд и молчание ничего не стоят?
— Это шантаж, — тихо сказала я.
—Нет, это деловое предложение, — парировала тетя Люда, и ее голос снова стал жестким, сбрасывая маску усталой жертвы. — Ты выбираешь: либо ты платишь нам миллион, и мы исчезаем из твоей жизни, как будто нас и не было. Либо мы продолжаем судиться. А суд, милочка, — она многозначительно подняла палец, — это надолго. Мы будем подавать встречные иски, требовать признать нас членами семьи, ходатайствовать о проведении психологических экспертиз. Мы затянем это на годы. Годы, Марина! Ты хочешь жить в таком аду годы? С иском над головой? С нами в соседней комнате? Ты думаешь, твой муж выдержит? Твоя работа? Твои нервы?
Она говорила спокойно, методично, выкладывая передо мной карты, как опытный игрок. И в каждой ее фразе была жестокая правда. Судиться с ними действительно можно было годами. И все это время они бы оставались здесь, отравляя каждый наш день.
— А где гарантия, что, получив деньги, вы действительно уедете и все удалите? — спросила я, уже ненавидя себя за то, что вообще веду этот разговор.
—Расписка, — немедленно ответил Витя. — Нотариальная. О том, что мы получили денежную компенсацию за моральный ущерб и добровольно обязуемся освободить помещение в течение трех дней, прекратить все судебные разбирательства и удалить всю информацию, порочащую вашу честь. Юридически чисто.
Они продумали все. До мелочей. Они целую неделю молчали не от растерянности, а потому что готовили этот удар — самый циничный и прямой.
В этот момент на кухню вошел Андрей. Он услышал последние фразы. Его взгляд скользнул по моему лицу, по блокноту с цифрой, по их самодовольным позам. Он все понял без слов.
— Обсуждаем выкуп? — спросил он ледяным тоном, подходя к столу.
—Мы обсуждаем цивилизованное решение нашего конфликта, Андрюша, — слащаво сказала тетя Люда.
—Миллион рублей, — уточнил Витя. — Или годы судов. Выбирай.
Андрей взял со стола блокнот, внимательно посмотрел на цифру. Потом медленно, не торопясь, оторвал листок, смял его в плотный комок и бросил в мусорное ведро под раковиной.
— Нет, — сказал он просто.
—Как… нет? — тетя Люда не ожидала такого прямого и быстрого отказа.
—Никакого миллиона. Ни копейки. Вы не в том положении, чтобы диктовать условия. Вы здесь незаконно. У нас на руках иск в суд, доказательства вашей клеветы и факт кражи. Мы не будем платить вам за то, чтобы вы перестали нарушать закон. Это абсурд.
— Ты пожалеешь! — зашипела тетя Люда, ее спокойствие испарилось в секунду. — Мы сожжем тебя в суде! Мы тебя разорим на адвокатах! Я добьюсь, чтобы тебя с работы выгнали за моральный террор!
—Пожалуйста, — Андрей развел руками. — Судитесь. Подавайте встречные иски. Ходатайствуйте. Это ваше право. Но каждый ваш шаг будет зафиксирован. И каждый лишний день, что вы пробудете здесь после решения суда о выселении, будет караться штрафом. А потом — принудительным выселением с участием судебных приставов. Выбирайте.
Он повернулся ко мне.
—Марина, пойдем. Разговор окончен. У них есть два пути: уехать добровольно до суда или быть выселенными по решению суда. Третьего не дано. И уж тем более не дано никакого миллиона.
Мы вышли из кухни, оставив их сидеть за столом. Через секунду мы услышали, как Витя со всей силы швырнул стул.
— Видал? Юрист хренов! — крикнул он. — Ничего, мам, мы им такую жизнь устроим, они сами миллион предложат, чтобы мы отстали!
Но его слова уже звучали пусто. Их главный козырь — шантаж — был бит. Андрей не дрогнул. Он показал им, что их угрозы не работают.
В нашей комнате я села на кровать, дрожа всем телом.
—Господи, они совсем с ума сошли. Миллион.
—Они адекватны, — мрачно сказал Андрей, глядя в окно. — Они просто просчитали, что это дешевле для нас, чем годы нервотрепки. Они играют на нашем желании быстрого покоя. Не дай им слабину, Марина. Если мы заплатим хоть рубль, они поймут, что мы слабы. И тогда они потребуют два. Потом три. И никогда не уедут. Шантажисту нужно говорить только «нет».
— А если они и правда затянут суд на годы?
—Тогда будем судиться годами. Но жить они здесь уже не будут. После решения суда первой инстанции, которое будет в нашу пользу, мы добьемся немедленного исполнения. У них нет законных оснований оставаться. Они это знают. Они просто блефуют.
Вечером из-за стены доносился не привычный гул, а какая-то лихорадочная деятельность. Слышался звук упаковываемых вещей, шаги, бормотание. Я встрепенулась.
— Ты слышишь? Они что, правда собрались?
Андрей прислушался,потом покачал головой.
—Нет. Они не упаковывают. Они переставляют. Создают видимость активности. Чтобы мы занервничали. Чтобы мы подумали, что они уезжают, и побежали их останавливать с деньгами. Это часть спектакля.
Он оказался прав. На следующее утро они вышли к завтраку с прежними наглыми лицами. Ничего не изменилось. Их чемоданы оставались нетронутыми.
Но что-то изменилось в нас. Ультиматум с миллионом стал той чертой, за которой уже не осталось ни капли сомнения, ни тени родственных чувств. Это была чистая, неприкрытая война на уничтожение. И теперь мы знали, что пощады не будет ни с одной стороны.
Андрей взял папку с документами для суда.
—Все, — сказал он. — Никаких переговоров. Только суд. И победа.
Неделя после провалившегося шантажа прошла в зловещем затишье. Обещания «устроить такую жизнь» пока не материализовались, и эта неизвестность действовала на нервы хуже открытой агрессии. Мы с Андреем уходили на работу с чувством, словно оставляем дом на милость мародеров. Каждый раз, вставляя ключ в вечером, я замирала, ожидая увидеть разгром.
Однажды утром, уже собираясь уходить, я заметила, что тетя Люда наблюдает за мной из-за приоткрытой двери в гостиную. Не скрываясь. Ее взгляд был тяжелым, изучающим, полным тихого, нездорового торжества.
— Уходите? Надолго? — спросила она вдруг, и в голосе ее прозвучала странная, сладковатая нотка.
—До вечера, как обычно, — сухо ответил Андрей, помогая мне надеть пальто.
—Ага… до вечера, — протянула она и медленно, с насмешкой прикрыла дверь.
Этот взгляд и этот тон преследовали меня весь день. Я не могла сосредоточиться на работе, постоянно проверяла камеры видеонаблюдения, которые мы втайне установили в прихожей и на кухне после истории с клеветой. Но на экране было пусто. Тишина и покой.
Вечером мы возвращались вместе. Поднимаясь по лестнице, Андрей вдруг остановился.
—Ты слышишь?
Я прислушалась.Из-за нашей двери доносилась музыка. Громкая, агрессивная, какой Витя никогда не включал днем. И еще какие-то глухие стуки, скрежет.
—Похоже, у них вечеринка, — с облегчением выдохнула я, решив, что мои страхи были напрасны.
Андрей ничего не ответил.Он вставил ключ в замок, повернул. Замок щелкнул, но дверь не поддалась. Как будто ее изнутри что-то держало.
—Что за… — он нажал плечом. Дверь подалась на сантиметр и снова встала. Изнутри отчетливо послышалось шарканье ног.
Андрей отступил и с размаху ударил плечом рядом с замком. Дерево треснуло, и дверь с силой распахнулась, ударившись обо что-то внутри.
Картина, открывшаяся нам, на несколько секунд парализовала сознание. Это был не разгром. Это была целенаправленная, методичная порча.
В прихожей, прислонившись к стене, стояла наша большая фарфоровая ваза — та самая, что мы привезли из путешествия. Теперь она была перегорожена спинкой стула, который и удерживал дверь. Но это была мелочь.
Мы прошли в коридор. Справа была дверь в их комнату. Она была закрыта, и из-под нее тянуло едким химическим запахом. Но мы смотрели не на нее.
Наша кухня. Стена над обеденным столом, которую мы с таким трудом красили в теплый персиковый цвет три года назад, была испещрена дикими, неровными рисунками. Кто-то вывел толстым черным перманентным маркером, с нажимом, прорывающим обои: «ЖАДНЫЕ», «ЗМЕИ», «ВЫ СГОРИТЕ В АДУ». Ниже, уже красным маркером, было выведено огромное, кривое: «ЗДЕСЬ ЖИВУТ ИУДЫ». Чернила стекали вниз уродливыми потеками.
Я подняла руку к стене, но не посмела прикоснуться. Сердце бешено колотилось, в ушах звенело.
— Спокойно, — сказал Андрей, но его голос был чужим, сдавленным. Он шагнул вперед, к двери в их комнату, и сильно постучал.
—Открывайте. Немедленно.
Из-за двери донесся смех. Не Витин, а тети Люды — визгливый, истеричный.
—А что такое? Вас что-то не устраивает? Это же наше творчество! Украшаем свое жилище!
—Откройте дверь, Людмила Ивановна, — повторил Андрей, и в его тоне было нечто такое, от чего у меня самой по спине пробежали мурашки.
Замок щелкнул. Дверь открыл Витя. Он стоял в одних спортивных штанах, с сигаретой в руке. За его спиной комната была в полумраке, но я успела заметить, что их вещи собраны в углу, как перед отъездом. Сама тетя Люда сидела на краю дивана, кутая себя в плед, с тем же странным, ликующим блеском в глазах.
— Нравится наш перформанс? — спросил Витя, выпуская струю дыма в наш коридор. — Это называется «протестное искусство». Против лицемерия и жадности.
Андрей проигнорировал его. Он смотрел прямо на тетю Люду.
—Вы полностью осознаете, что только что совершили умышленную порчу чужого имущества? В крупном размере?
—Какое чужое? — она вскинула голову. — Я в своем отцовском доме рисую! На стенах, которые помнят моего папу! Я имею право выражать свои чувства!
—Эти чувства сейчас будут выражать сотрудники полиции, — холодно сказал Андрей и достал телефон.
Тетя Люда не испугалась. Наоборот, ее лицо исказила торжествующая гримаса.
—Звони! Звони! Мы уже ждем! Мы им все расскажем! Как вы нас травили, как оскорбляли! Посмотрим, кто прав окажется!
Андрей уже набирал 102. Я в это время машинально вошла на кухню, как во сне приближаясь к испорченной стене. Рядом с надписью «ИУДЫ» на столе лежали два фломастера — черный и красный. Тот самый химический запах был сильнее здесь. И тогда я увидела на полу, в углу у балконной двери, пустую пластиковую бутылку из-под бытовой химии с едким запахом. Рядом — тряпку. Я нагнулась и посмотрела на пол. Линолеум на небольшом участке был странного, выцветшего, пятнистого вида. Они пытались его чем-то отдраить или, наоборот, испортить.
Через двадцать минут раздался звонок в дверь. Прибыл наряд полиции — двое молодых сотрудников в форме. Увидев их, тетя Люда мгновенно преобразилась. Ее ликующий блеск сменился выражением глубокой скорби и беспомощности. Она вышла в прихожую, пошатываясь, держась за сердце.
— О, слава богу, вы приехали! Защитите! Они на нас набросились! Хотят выгнать на улицу, а мы куда? Мы невыездные!
Один из полицейских, старший, с внимательным усталым лицом, поднял руку.
—Спокойно, гражданка. Кто здесь собственник?
—Я, — шагнул вперед Андрей. — И я же вызывал. Прошу зафиксировать факт умышленной порчи имущества.
Он провел полицейских на кухню. Те осмотрели стену, понюхали воздух.
—Это вы написали? — спросил старший у тети Люды.
—Я имела право! — закричала она, снова переходя на визг. — Это мой дом! Они захватчики! Они выжили меня, старую женщину, довели до отчаяния! Что мне еще оставалось? Молчать?
— Гражданка, право выражать чувства не включает в себя порчу чужой собственности, — сухо заметил полицейский. Он повернулся к Андрею. — У вас есть документы на квартиру?
—Конечно, — Андрей уже нес папку с документами. — Свидетельство о праве собственности, все чеки на ремонт. Вот, смотрите, фото этой стены до сегодняшнего дня.
Он достал свой телефон и показал снимок из нашей семейной хроники, где мы праздновали день рождения за этим столом. Стена была чистой, светлой.
Полицейский сравнил фото с реальностью, кивнул.
—Понятно. А вы, — он снова обратился к тете Люде, — здесь прописаны? Имеете какие-либо документы, подтверждающие ваше право проживания?
Тетя Люда замялась. Это был ее самый слабый пункт.
—Мы… мы родственники! Живем здесь! Вы что, не видите? Наши вещи тут! Нас пустили!
—То есть регистрации нет. Трудовая миграция? — спросил второй полицейский, делая заметки в планшете.
—Какая миграция! Мы семья!
Андрей тихо протянул полицейскому расписку о возврате денег и копию искового заявления в суд.
—Они проживают здесь без нашего согласия уже более месяца после официального уведомления о необходимости освободить помещение. Мы подали иск о выселении. А сегодня, пока нас не было, они устроили вот это.
Старший полицейский внимательно просмотрел документы. Его лицо стало еще более непроницаемым. Он понял, что попал в типичную, но крайне неприятную семейную склоку.
—Гражданка, вы понимаете, что ваши действия подпадают под статью 167 УК РФ «Умышленное уничтожение или повреждение имущества»? — спросил он тетю Люде.
—Какую еще статью?! — она всплеснула руками. — Вы что, на их стороне? Они же богатые, а мы бедные! Они вам, наверное, уже заплатили!
Полицейский вздохнул, явно устав от подобных сцен.
—Никто никому не платил. Факт порчи налицо. Ваши мотивы для следствия не важны. Будем составлять протокол. И вам, — он посмотрел на Андрея, — нужно будет оценить ущерб для возбуждения уголовного дела.
— Я требую их немедленно выгнать! — сказал Андрей. — Они представляют угрозу для нашего имущества и нашего психологического состояния.
—Понимаю ваше требование, — полицейский покачал головой. — Но выселить их прямо сейчас мы не можем. Это гражданско-правовой спор. У них здесь вещи, они фактически проживают. Только суд может принять решение о принудительном выселении. Наше дело — зафиксировать правонарушение.
Тетя Люда, услышав, что их не выгонят сразу, снова воспрянула духом. Ее жалкая маска спала.
—Вот видите! Видите! — закричала она, тыча пальцем в нас. — Закон на нашей стороне! Мы имеем право жить там, где живем! А вы… вы можете хоть обои все исписать исками, мы никуда не денемся!
Витя, все это время молча куривший в дверном проеме, наконец заговорил, обращаясь к полицейским:
—Все, мужики, зафиксировали и валите. Дело-то житейское. Сами разберемся.
Старший полицейский бросил на него жесткий взгляд.
—Молодой человек, я вам не «мужик». И тон свой следите. Протокол мы составим. А вам я советую не усугублять. Уголовная статья — это не шутки.
Пока полицейские составляли протокол, описывали повреждения, мы с Андреем стояли на кухне, глядя на эти дикие надписи. Чувство бессильной ярости душило меня. Они все сделали и остались безнаказанными. Закон был медлительным и неповоротливым, а их наглость — быстрой и изощренной.
Полицейские ушли, вручив Андрею талон-уведомление о регистрации сообщения о преступлении. Тетя Люда с Витей сразу же заперлись у себя, но теперь уже не смеялись. За дверью стояла тишина — впервые за долгое время не злобная, а сосредоточенная.
Андрей подошел ко мне, обнял за плечи. Его руки тоже дрожали.
—Все, — прошептал он. — Красная линия пересечена. Они подписали себе приговор. Теперь это не просто выселение. Теперь у нас на руках протокол о преступлении. Это меняет все.
— Но они все еще здесь, — тихо сказала я, глядя на слово «ИУДЫ», которое, казалось, светилось в полумраке кухни.
—Ненадолго, — ответил он, и в его голосе зазвучали стальные нотки, которых я раньше не слышала. — Если закон не может защитить нас быстро, мы будем защищаться сами. В рамках закона. У меня есть идея. Но для этого нужно перестать бояться. Они показали, на что способны. Теперь наша очередь показать, что мы не намерены это терпеть.
Он подошел к испорченной стене, снял со смартфона чехол и аккуратно, не касаясь надписей, сделал несколько крупных, детальных фотографий. Потом сфотографировал сломанный замок, бутылку с химией, выцветший линолеум. Каждый снимок был холодным, беспристрастным документом.
— Завтра, — сказал он, глядя на экран телефона, — мы начинаем действовать. Не так, как они — подло и грязно. А так, как должно. Жестко, законно и необратимо.
Дом больше не был домом. Он стал крепостью, которую нужно было отбить у захватчиков. И первый штурм мы отбили, хоть и с потерями. Теперь предстояла долгая осада, и исход ее зависел только от нашей выдержки и воли.
Три дня после инцидента с испорченными обоями мы прожили в состоянии холодной войны. Тетя Люда и Витя старались не попадаться на глаза, как будто и не они устраивали этот погром. Но чувствовалось их напряжение — они ждали нашей реакции. Ждали слез, истерик, новых угроз вызова полиции. Но мы молчали. Это молчание, видимо, беспокоило их больше всего.
Вечером четвертого дня Андрей пришел домой с толстой серой папкой и деловым, сосредоточенным выражением лица, которое обычно появлялось у него перед сложными судебными заседаниями.
— Все готово, — сказал он, кладя папку на стол в нашей комнате. — Завтра действуем.
Он открыл папку и начал объяснять. План был простым, как все гениальное, и абсолютно законным. После порчи имущества и официального протокола полиции у нас появилось основание для экстренных мер. Андрей подготовил заявление в нотариальную контору об удостоверении факта отзыва ранее данного разрешения на проживание в нашей квартире граждан Людмилы Ивановны и Виктора. К заявлению прилагались копии всех документов: свидетельство о собственности, уведомления о выселении, протокол полиции о порче имущества и даже скриншоты клеветнических постов.
— Нотариус удостоверит этот документ завтра утром, — сказал Андрей, его глаза холодно блестели. — Это будет официальная бумага, имеющая юридическую силу. Она окончательно аннулирует любое моральное право, на которое они могут претендовать. Фактически, с момента заверения этого документа они становятся не просто незваными гостями, а лицами, незаконно проживающими в жилом помещении против воли собственника. И это дает нам право сменить замки.
— А если они не выйдут из квартиры? — спросила я, представляя себе сцену: мы с замками и слесарями, а они упираются изнутри.
—Мы подождем момента, когда они оба выйдут. Хотя бы в магазин. По наблюдениям, Витя выходит за сигаретами каждый день около пяти. А твоя тетя ходит в магазин через дорогу за продуктами утром, после нашего ухода. Но нам нужен момент, когда квартира будет полностью пуста.
Он достал листок с расписанием.
—Завтра пятница. Я договорился с нотариусом на 9 утра. После этого я вернусь, и мы будем дежурить. Я взял отгул. Как только оба выйдут, мы действуем быстро. Я уже нашел службу, которая меняет замки за двадцать минут. Параллельно мы упаковываем все их вещи в заранее купленные коробки. Аккуратно, в присутствии двух свидетелей — я попрошу прийти коллег. Все будет сниматься на видео.
Я слушала его, и по телу разливалось странное чувство — смесь леденящего страха и лихорадочной надежды. Это был риск. Большой риск. Но иного выхода уже не было.
— А если они вызовут полицию? Ведь они скажут, что это их дом, вещи.
—А у нас будет нотариально заверенный документ об отзыве разрешения и все доказательства, что они здесь — незаконные жильцы, совершившие преступление. Полиция в таких гражданских спорах чаще всего занимает сторону собственника, особенно при наличии доказательств порчи имущества. Они не станут ломать дверь, чтобы впустить их обратно.
Ночь прошла в тревожном полусне. Утром, собираясь на работу, я заметила, что тетя Люда уже бодрствует и не сводит с нас пристального взгляда. Она чувствовала, что что-то готовится.
— Куда это вы так рано? — спросила она, сидя в кресле в гостиной и небрежно листая журнал.
—По делам, — сухо ответил Андрей, не останавливаясь.
—Дела, дела… — протянула она. — Только бы делами, а не против родни козни строить.
Мы вышли. Андрей отвез меня на работу, а сам отправился к нотариусу. В десять утра он прислал сообщение: «Документ заверен. Еду домой. Жди сигнала».
Оставшиеся часы тянулись мучительно. Я не могла сосредоточиться ни на чем, постоянно обновляя экран телефона. В два часа дня пришло долгожданное сообщение: «Витя вышел. Тетя дома. Жду».
В три тридцать: «Тетя вышла с авоськой. Я заезжаю за тобой через пятнадцать минут. Готовься».
Когда я села в машину, у Андрея уже был планшет, на котором в режиме реального времени транслировалась картинка с камеры наблюдения в нашей прихожей. Квартира была пуста.
— Свидетели и слесарь уже едут, — сказал он, резко трогаясь с места. — У нас есть, грубо, час.
Мы влетели в подъезд как ураган. К нашему подъезду уже подъехала грузовая «Газель», из которой вышли двое мужчин в комбинезонах — слесари, и двое в гражданском — коллеги Андрея, Максим и Сергей. Все было обговорено заранее.
Работа закипела. Слесарь приступил к демонтажу старого замка. Звук дрели, казалось, разносился на весь дом. Я стояла в коридоре, прислушиваясь к каждому шороху за дверью лифта, ожидая, что вот-вот появится тетя Люда или Витя.
Тем временем Андрей с коллегами вошел в комнату незаконных жильцов. Они не стали ничего обыскивать, а просто начали аккуратно, но быстро складывать вещи в большие картонные коробки, которые мы купили заранее. Одежду, белье, какие-то безделушки. Ноутбук Вити, зарядки, его наушники. Все складывалось тщательно, Максим вел непрерывную видеосъемку на профессиональную камеру, комментируя: «Упаковываем личные вещи гражданина Виктора в коробку номер один…»
Когда последняя коробка была вынесена в прихожую и поставлена рядом с их потрепанными чемоданами, слесарь уже закручивал последние винты на новом, мощном замке с броненакладкой. Звук щелчка нового ключа был самым сладким звуком за последний год.
И в этот момент мы услышали за дверью голоса. Возбужденные, громкие. Тетя Люда и Витя. Они что-то спорили на лестничной клетке, приближаясь.
Щелчок ключа в новом замке с нашей стороны. Дверь была заперта.
Снаружи послышался звук вставляемого ключа. Потом поворот. Еще один. Рывок. Звонкий, металлический лязг нового замка, который не поддавался старому ключу.
— Что такое? — донесся испуганный голос тети Люды. — Витя, что с замком?
—Не открывается, — прорычал Витя. Он снова дернул ручку, потом ударил по двери кулаком. — Эй! Откройте! Что за херня?
Андрей сделал мне знак молчать. Он подождал, пока их паника достигнет пика. Снаружи уже раздавались крики и пинки в дверь.
Только тогда он негромко, но четко сказал:
—Отойдите от двери. Сейчас будет открыто.
Он повернул ключ, щелчок был громким, и медленно открыл дверь.
На пороге стояли они: тетя Люда с растерянным, перекошенным лицом, в одной руке авоська с яйцами и хлебом, в другой — ее старый ключ. Витя — красный от злости, с перекошенной губой.
Они уставились сначала на нас, потом на незнакомых мужчин в прихожей, на коробки со своими вещами, на нового, блестящего замка на двери.
— Что… что это? — выдохнула тетя Люда, ее глаза бегали по коробкам. — Вы что делаете? Это мои вещи!
— Ваши вещи аккуратно упакованы, — холодно сказал Андрей, перегораживая собой проход в квартиру. — Они ждут вас здесь. Забрать и вывезти.
—Как вывезти? Куда? — взвизгнула она. — Это мой дом! Вы что, замки сменили? Да вы грабители! Воры! Я сейчас полицию вызову!
—Пожалуйста, — Андрей отступил в сторону, делая широкий жест рукой. — Вызывайте. Пока они едут, я вам предоставлю для ознакомления нотариально заверенный документ об отзыве разрешения на ваше проживание по этому адресу. А также протокол о порче имущества. Согласно закону, вы более не имеете права находиться в этой квартире. Ваши личные вещи возвращаются вам. Претензий к их сохранности не имеете? Все снято на видео.
Он протянул ей синюю папку с нотариальным документом. Тетя Люда выхватила ее, лихорадочно начала листать, но буквы, видимо, плыли у нее перед глазами. Витя вырвал папку у нее из рук, пробежал глазами по тексту. Его лицо становилось все багровее.
— Это что за бумажка? Ничего она не значит! — закричал он, но в его голосе уже звучала паника. — Мы живем здесь! Наши вещи здесь! Вы не имеете права не пускать нас в наш дом!
— Это не ваш дом, — спокойно сказал я, делая шаг вперед. Голос не дрогнул. — Это моя квартира. Я собственник. Я год назад пустила вас пожить из жалости. Вы ответили воровством, клеветой и вандализмом. Жалость кончилась. Заберите свои вещи и уходите.
— Куда уходить? На улицу? — тетя Люда вдруг рухнула на коробки с плачем, но сейчас это были не театральные слезы, а настоящая, животная истерика безысходности. — Мы же пропадем! Витя, сынок, что же нам делать?
Витя уже достал телефон и набирал номер.
—Полицию вызываю! Сейчас вас всех повяжут за незаконное проникновение и кражу!
—Не тратьте время, — сказал один из коллег Андрея, Максим, показывая свою удостоверение. — Я, кстати, тоже юрист. И свидетель. Все законно. Лучше думайте, куда поедете на такси с этими коробками.
Именно в этот момент из лифта вышли двое полицейских — те самые, что были на вызове из-за порчи обоев. Они, видимо, были в районе. Старший, увидев нас и всю эту сцену в прихожей, тяжело вздохнул.
— Опять вас? Что случилось?
—Они нас из дома выгнали! Замки поменяли! Вещи наши выкинули! — завопила тетя Люда, цепляясь за ногу полицейского.
—Граждане, все по закону, — Андрей снова протянул папку. — Документ об отзыве разрешения на проживание, заверенный нотариусом сегодня утром. Фактически они здесь больше не проживают. Мы вернули им их личное имущество. Просим удалиться, так как их дальнейшее присутствие нарушает наши права как собственников.
Полицейский внимательно изучил документ, посмотрел видео на планшете Максима, где зафиксирован процесс упаковки вещей. Он кивнул.
— Документы в порядке. Оснований для проживания здесь у этих граждан, — он кивнул на тетю Люду и Витю, — я не вижу. Гражданка, заберите свои вещи и освободите площадку перед дверью. Претензии можете излагать в суде, который уже, как я вижу, инициирован.
Это был приговор. Полиция заняла нашу сторону. Закон, наконец, показал свое лицо — не теплое и душевное, а твердое и беспристрастное.
Тетя Люда поняла это. Ее истерика стихла. Она поднялась с пола, отряхнулась. Ее лицо стало серым, старым, в глазах не осталось ни злобы, ни надменности — только пустота и страх.
— Хорошо… — прошептала она. — Хорошо, вы добились своего. Витя, вызывай такси.
Витя все еще пытался что-то доказать полицейскому, но тот лишь сухо посоветовал не усугублять. В итоге, сжав зубы, Витя начал грузить коробки в лифт. Тетя Люда, не глядя на нас, молча взяла свои чемоданы.
Последней из квартиры она вынесла свою старую сумку. На пороге она обернулась. Ее взгляд упал на нас с Андреем, стоявших в прихожей нашего, наконец-то, дома.
— Вы счастливы? — хрипло спросила она.
—Нет, — честно ответил я. — Но мы свободны.
Она что-то беззвучно прошептала, возможно, проклятие, и вышла. Дверь закрылась. Звук нового, надежного замка прозвучал как финальный аккорд.
Мы стояли в тишине. Пустой, но уже нашей тишине. От их присутствия остался лишь едкий запах сигарет из-за закрытой двери их бывшей комнаты и уродливые надписи на кухне.
Андрей обнял меня, и я почувствовала, как его тело дрожит от сброшенного напряжения.
—Все, — прошептал он. — Они ушли. Первая часть плана выполнена.
— А что дальше? — спросила я, глядя на коробку с их старой посудой, которую они не взяли.
—Дальше — суд. Теперь он пройдет без их физического присутствия в нашем доме. И мы выиграем его. Обязательно.
Мы заказали пиццу — ту самую, что они так любили. Ели ее, сидя на полу в чистой, но опустошенной гостиной, и слушали тишину. Это была уставшая, выстраданная победа. Без ликования. Только с чувством глубокого, ледяного облегчения. Самый тяжелый этап был позади, но война еще не была окончена. Оставался суд, оставались испорченные стены и чувство, что дом нужно не просто отвоевать, но и заново отстроить. И начать с очищения.
Первые дни после их выселения были странными. Тишина в квартире звенела, и мы не знали, куда себя деть. Мы ходили по комнатам, будто впервые видя свое жилище. Каждый уголок напоминал об оккупации: застарелый запах табака, въевшийся в шторы, жирное пятно от пиццы на ковре в гостиной, но больше всего — те самые надписи на кухне. Мы завесили стену старой простыней, потому что смотреть на это было невыносимо.
Суд был назначен через три недели. Это время мы потратили на сбор последних документов и на попытки наладить шаткий мир с отцом. Он перестал звонить. Молчал. Это молчание было хуже любых упреков. Я понимала, что он разрывался между дочерью и сестрой, и его молчание было криком беспомощности.
Андрей погрузился в работу над судебным процессом. Теперь, когда физическое противостояние закончилось, нужно было закрепить победу юридически. Он собрал все: фото и видеофиксацию ущерба, протокол полиции, нотариальный отзыв разрешения, показания свидетелей (его коллег), скриншоты клеветнических постов, которые тетя Люда, кстати, так и не удалила.
Накануне суда позвонил отец. Его голос звучал устало и отстраненно.
— Завтра суд?
—Да, пап.
—Люда звонила. Говорит, у нее нет денег на адвоката. Что она будет там одна, больная, против вашего юриста-мужа. Умоляла меня прийти, поддержать.
Мое сердце сжалось.
—А ты?
—Я не приду, — сказал он после паузы. — Не могу. Видеть, как сестра и дочь друг друга в суде терзают. Это неправильно. Я… я не выбираю ничьей стороны. Мне слишком больно.
В его словах не было осуждения. Была горечь. Та самая горечь, которая остаётся, когда рушится что-то, во что верил, — целостность семьи. Я не стала его упрекать или что-то доказывать. Просто сказала: «Я понимаю». И положила трубку.
Зал суда был казенным, невыразительным, с высокими потолками и запахом старой пыли и бумаги. Мы с Андреем пришли заранее. Когда вошли ответчики, я не сразу их узнала. Тетя Люда постарела лет на десять. Она была в том же темно-синем платье, но оно висело на ней мешком. Ее волосы, всегда аккуратно уложенные, были тусклыми и собраны в небрежный хвост. Она не смотрела в нашу сторону. Витя, напротив, выглядел нарочито вызывающе — в новых кроссовках и яркой толстовке, но его выдавали глаза. Они бегали по залу, как у загнанного зверя. Адвоката с ними не было.
Судья — женщина средних лет с усталым, внимательным лицом — открыла заседание. Андрей, как истец, изложил требования: признать отсутствие права пользования жилым помещением, выселить, взыскать судебные расходы. Говорил он четко, по делу, ссылаясь на документы, которые тут же приобщали к делу.
Когда дали слово тете Люде, она поднялась, пошатываясь. Первые секунды она молчала, глядя в пол. Потом начала говорить. Но это была не та истеричная, визгливая женщина, которую мы знали. Ее голос был тихим, надтреснутым, полным искреннего, как мне показалось, отчаяния.
— Ваша честь… Я не юрист. Я простая женщина. Я не знаю статей. Я знаю только, что это был дом моего отца. Там выросла я. Там умерла моя мама. Для меня это не квадратные метры… Это вся моя жизнь. Когда у меня случилась беда, я пришла к родной крови… к племяннице. Мы думали, это ненадолго. А потом… нас стали ненавидеть. Нам давали понять, что мы лишние. Мой сын — он молодой, горячий — может, что-то и натворил… из отчаяния. Но разве можно из-за этого лишать человека последнего крова? Куда нам идти? У меня пенсия маленькая, у сына учеба… Мы пропадем.
Она говорила не в камеру, как раньше, а прямо судье. И в ее словах, среди манипуляций, проскальзывала какая-то жуткая правда ее собственной картины мира, где она — вечная жертва.
Витя, когда ему дали слово, пробурчал что-то невнятное про «произвол» и «выживание». Никаких конкретных возражений против документов он привести не мог.
Затем началось рассмотрение доказательств. Андрей попросил приобщить к делу фотографии испорченной кухни. На большом экране в зале вспыхнуло крупное изображение стены с надписью «ЗДЕСЬ ЖИВУТ ИУДЫ» в моем родном доме. Я увидела, как судья чуть заметно поморщилась. Потом пошли видео упаковки вещей, протокол полиции.
— Ответчики, вы признаете, что нанесли эти надписи? — спросила судья.
Тетя Люда закрыла лицо руками.
—Я была в состоянии аффекта… Меня довели… — прошептала она.
Когда судья спросила о нотариальном отзыве разрешения, Витя выпалил:
—А мы его не видели! Нам его не показывали!
Андрей спокойно напомнил,что документ был вручен им лично в день заверения, и это зафиксировано на той же камере наблюдения, запись с которой он предоставил. Судья изучила распечатку кадров, где тетя Люда держит в руках ту самую синюю папку.
Дальше было технично и неотвратимо. Апелляции к «родной крови» и «памяти деда» разбивались о сухие статьи Жилищного кодекса и материальные доказательства. Судья задавала четкие вопросы, на которые у них не было вменяемых ответов. «На каком основании вы проживали после получения уведомления?», «Почему не предприняли мер к поиску иного жилья?», «Какие документы подтверждают ваше право на проживание?».
Я смотрела на тетю Люду и видела, как с нее спадает последняя маска. Ее «театр одного актера» не работал в этом казенном зале. Здесь нужны были факты, а не слезы. И у нее их не было.
После краткого совещания судья огласила решение. Монотонный, ровный голос зачитывал резолютивную часть:
«…Исковые требования удовлетворить.Признать, что ответчики, Людмила Ивановна и Виктор, права пользования жилым помещением по указанному адресу не имеют. Обязать их освободить указанное жилое помещение… Взыскать с ответчиков в пользу истцов судебные расходы…»
Все. Процесс длился меньше двух часов.
Тетя Люда,услышав решение, не зарыдала. Она просто опустила голову еще ниже, будто ее шею сломал невидимый груз. Витя тупо уставился в пространство перед собой, его бравада испарилась без следа.
Когда мы выходили из зала, они стояли в коридоре. Тетя Люда подняла на меня глаза. В них не было ни ненависти, ни упрека. Только пустота и усталость, зеркально отражающие мою собственную.
— Довольна? — хрипло спросила она.
—Нет, — ответила я снова, как и тогда в дверях. — Я не испытываю радости. Только облегчение.
—Теперь мы по-настоящему чужие, — сказала она и, взяв Витию за рукав, медленно потащила его к выходу.
Мы стояли и смотрели, как они уходят по длинному коридору суда. Два сгорбленных силуэта, поглощенные безликой бюрократической системой, которую они сами же и вызвали на бой.
На следующий день мы заказали ремонт на кухне. Заклеили те обои новыми, свежими, цвета теплого песка. Когда последний кусок с надписью «ЖАДНЫЕ» скрылся под свежим полотном, я глубоко вздохнула. Казалось, воздух в квартире наконец очистился.
Через неделю позвонил отец. Он сказал, что тетя Люда с Витей временно уехали к какой-то дальней родственнице в другой город.
—Она больше не звонит, — сказал он. — И я не звоню. Не знаю, что сказать.
—Пап, тебе не нужно ничего говорить, — ответила я. — Просто знай, что я тебя люблю. И мой дом для тебя всегда открыт.
В трубке послышался сдавленный вздох.
—Спасибо, дочка. Мне нужно время.
Мы повесили новые шторы, выбросили старый диван, на котором сидела тетя Люда. Купили большое комнатное растение. Жизнь по капле возвращалась в свое русло, но это было уже другое русло. Более глубокое, но и более одинокое. Мы выиграли войну, но мир после нее был тихим и пустынным. Родственные связи, которые рвались с таким треском, оставили после себя шрамы.
Как-то вечером, сидя на отремонтированной кухне за чашкой чая (нового, не коллекционного), я сказала Андрею:
—Знаешь, я сейчас думаю… а что, если бы мы сказали «нет» сразу? В тот самый первый день, когда папа попросил их приютить?
Он задумался.
—Не знаю. Возможно, все равно бы случился скандал, но меньшего масштаба. А возможно, они бы просто пошли к кому-то другому. Но мы сказали «да». И прошли через этот ад. Теперь я знаю точно: иногда «нет» — это самое доброе и здоровое слово, которое ты можешь сказать даже родному человеку. Оно сохраняет и тебя, и его от худшего зла, которое рождается из вынужденной «доброты».
Я кивнула. За окном темнело. В нашей квартире было тихо, спокойно и безопасно. Пахло свежей краской и надеждой. Мы отвоевали свой дом. Не только стены и потолок. Но и право на тишину. На свой уклад. На жизнь без страха, что в твоем же холодильнике кто-то посмеет рыться, а на стенах появятся чужие, злые слова.
Это была горькая победа. Она пахла не лаврами, а сожженными мостами, краской поверх испорченных обоев и усталым, но честным миром. Миром, который мы с трудом, но выстроили заново. Слово «нет» оказалось тем самым фундаментом, на котором только и можно построить что-то по-настоящему прочное. Даже если это просто тихий вечер в своем, наконец-то, доме.