🦇Мистический рассказ. 🕓Продолжение в следующую пятницу
✨— Мельник… — прошелестела она, будто скрипнула заслонка. — Поглядел бы ты мою мельницу.
Говорил мой прадед: мельник он был не по воле — по крови.
Род их веками жил под гул шестерён и скрип жерновов. И вроде бы обычное дело — зерно в муку превращать, — да только в их роду сказывали:
Всякая мельница имеет дух. Быстрый, тягучий, добрый — но живой.
Прадед был рукастый, крепкий. И уважал мельницу свою, как зверя: с опаской — но по совести.
Когда досталась ему отцовская — щербатая, в щелях, бревно к бревну не клеится, — он её выправил. Так выправил, что мука из жерновов шла мягкая, ровная — будто сама ночь её просеивала, прежде чем людям отдавать.
Каждой поздней осенью прадед ехал в уездный город.
Дорога — старая, будто вытоптанная не людьми, а веками. Лес по ней дышал сырым мраком. А холод всегда приходил раньше, чем ожидался.
В тот год холод был чужим. Не осенним, не зимним — чужим.
Будто кто-то невидимый шёл рядом, перешёптываясь с ветром.
Лошади почуяли первыми. Фыркали, косили глаз.
Прадед — только плотнее запахивался в тулуп да разогревал пальцами образок у груди. Привычка. Бессмысленная, казалось бы — но ведь не зря.
В город он въехал в сумерках.
Кружево тумана в переулках. Фонари дрожали — будто боялись собственного света.
Он снялся в трактире, тёплом, людном — всё как всегда: кто чает хлебнуть, кто сплетню понести, кто просто — погреться.
И вдруг — она.
Подошла старуха. Маленькая, как сморщенный стручок.
Плат надвинут. Глаза — щёлочки. Светятся? Или копят тьму?
— Мельник… — прошелестела она, будто скрипнула заслонка. — Поглядел бы ты мою мельницу. Перестала мель… не слушается.
Прадед вздрогнул: откуда ей знать, кто он?
Но она будто слышала его мысли.
— Ты каждый год ездишь, — не моргнув. — Я ж вижу. Помоги. Не далеко. Награжу… блинами. Испеку, да.
"В такую пору?" — подумал он.
"С чего ей блины ночью стряпать?"
Но слово дал — а слово не бросают.
Дом её стоял на окраине.
Так, будто город его сторонится.
Избушка низкая, тёмная, под самый сук намётанная.
Когда она открыла дверь — воздух хлестнул по лицу. Смрад. Густой, тягучий. Будто в нём можно утопить пальцы.
Это был не запах муки, не звериный дух. Что-то третье.
Она зажгла свечу. Свет дрогнул, как будто боялся входить.
И прадед увидел мельницу.
Не ту, что строит человек.
Высокая, тёмная, слишком массивная. Ворот — будто ворота старой церкви. А воронка сверху — как колодец, без дна.
— Заклинило, — шепнула она, стоя за спиной. Дыхание — холодное, сухое.
Прадед наклонился, поднял крышку.
Смрад стал таким, что сознание сжалось в узкий луч.
Он пошарил рукой внутри — и наткнулся на нечто. Твёрдое. Гладкое.
Горячее? Холодное? Он так и не запомнил.
Вытащил.
В ладони лежал обломок челюсти.
Крохотной. Белёсой.
Словно только что вынутой из земли, где она пролежала не год, не два — жизнь человеческую.
Он не помнил, как выбежал.
Как чернота проглотила избушку.
Как бежал, пока лёгкие не вспыхнули огнём.
В трактире его отпаивали. Говорили:
— Мы за тобой пошли, мельник. Ведьма она… старая, чёрная. Увела. Думали — пропал.
Он слушал — но слышал лишь одно:
Чем дальше от той мельницы, тем легче дышать.
Он проснулся, но будто не вернулся.
Мирон чувствовал, как ночь осталась в нём, как камешек в ботинке: вроде бы идёшь — а что-то мешает.
Сон был странный, тянулся, как туман, и всё ещё держал за ворот.
Но день шёл своим чередом.
А дорога не ждёт.
