Квартира Людмилы Петровны дышала тем самым, устоявшимся за десятилетия, уютом. В воздухе витали запахи: восковой полироли для старинного буфета, ванильной выпечки и легкой пыли на книгах в стеллаже. Это был запах ее жизни, жизни, которую она выстроила в одиночку после раннего ухода мужа. Ее крепость, ее царство.
В гостиной, на диване с кружевными подлокотниками, сидела она сама, выпрямив спину, и ее невестка Катя, съежившаяся, будто пытаясь занять поменьше места. Между ними на столе дымился свежезаваренный чай в ее лучшем сервизе и тарелка с еще теплым яблочным штруделем.
— Кушай, Катюша, — голос Людмилы Петровны звучал медово, но в углах глаз таилась стальная привычка все контролировать. — Ты совсем худющая стала. Максим не кормит?
— Кормит, спасибо, Людмила Петровна, — Катя взяла блюдце, но пирог не трогала. — Просто с малышом некогда иногда.
— Это да, хлопот полно, — свекровь вздохнула, переводя взгляд на сумку Кати, небрежно брошенную на пуфик у двери. Кожаная, с едва заметным, но узнаваемым для посвященных логотипом. Дорогая. Очень. — Хлопот полно, а ты, я смотрю, не забываешь о себе. Это хорошо.
Катя проследила за ее взглядом и слегка напряглась.
— Подарок, — коротко сказала она.
— Конечно, конечно, от кого же еще, как не от любимого мужа, — Людмила Петровна отхлебнула чаю. Пауза повисла густая, сладкая и неприятная, как сироп. — А он-то, мой сыночек, как? Не перерабатывает? Кредит же новый, ипотека… Это такая ответственность. Ты уж ему напоминай, беречь себя надо.
— Он всё знает, — ответила Катя, и в ее голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие, сталь.
— Знает-то он знает, да только где ему, — свекровь махнула рукой. — Мужики они все как дети. Деньги получил — и готов по ветру пустить. Вот и я переживаю, когда помогала вам в прошлом году на ту самую первоначальную сумму… это же целое состояние для пенсионерки. Почти все накопления. Конечно, без процентов, без расписки, семья же. Но как мать, я просто обязана интересоваться, как вы с этим капиталом управляетесь. Чтобы зря не потратили.
Катя медленно поставила блюдце на стол. Фарфор звонко чокнулся о дерево.
— Управляемся, — сказала она уже отчетливо холодно.
— А я, например, вижу управление, — Людмила Петровна кивнула в сторону сумки. — И вижу, что тебе, милая, новые сапожки, судя по коробке в прихожей. И ребенок твой в игрушках зарубежных, которые на «Авито» полцены стоят. А где новая квартира-то? Вы же полгода назад чуть ли не договор подписывали? Я все жду-не дождусь, когда вы меня в гости позовете.
— Квартира будет, — сквозь зубы проговорила Катя, глядя в окно на серый двор. — Не всё сразу.
— Деньги-то не бесконечные, Катя. Я просто как старшая, более опытная, хочу уберечь вас от ошибок. Нужно планировать бюджет, вести учет. Давай я тебе покажу, я в «Экселе» все свои расходы веду…
— Людмила Петровна.
Катя повернула к ней лицо.Глаза были сухими и очень уставшими. В них не было ни прежней робости, ни желания угодить. Только глухая стена.
— Не вы мне зарплату платите, не вам и контролировать мои расходы.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже часы на буфете, казалось, замерли. Людмила Петровна откинулась на спинку дивана, будто от легкого толчка в грудь. Ее щелы покрылись нездоровым румянцем.
— Как… как ты со мной разговариваешь? — выдохнула она. — Я тебе… я вам, вам обоим, жизнь положила! Я от последнего отрывала, чтобы ему дать образование! А теперь вам на жилье помогаю! И это та благодарность, которую я получаю?
Катя встала. Движения ее были резкими, отрывистыми.
— Благодарность была. Спасибо за деньги. Мы их… мы их ценим. Но моя жизнь и бюджет моей семьи — это мое дело. И Максима. Не ваше. До свидания.
Она схватила свою злополучную сумку, не оглядываясь, вышла в прихожую и, не надевая пальто, выскочила на лестничную площадку. Хлопок двери прозвучал как выстрел.
Людмила Петровна сидела одна посреди своего идеального, выстроенного годами мира. Слеза, горячая и обидная, скатилась по ее щеке и упала на дорогую, вышитую вручную салфетку. Она ее не чувствовала. Она чувствовала только ледяное, всепоглощающее возмущение. И страх. Страх потерять контроль над сыном. Над этой девчонкой, которая вдруг осмелилась огрызнуться.
Она медленно поднялась, подошла к телефону-трубке, старинному, с диском. Ее пальцы, дрожа от волнения, набрали знакомый номер.
— Рита? — голос ее сорвался на шепот. — Ты не поверишь, что тут только что произошло… Надо собираться. Надо что-то делать. Она совсем от рук отбилась.
За окном, на холодном ноябрьском ветру, Катя, прислонившись лбом к стеклу лифта, закрыла глаза. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Она знала, что перешла Рубикон. Но иного выхода не было. Тихий внутренний голос, голос выживания, прошептал: «Начинается».
Лифт плавно спустился на первый этаж. Катя вышла в подъезд, и холодный воздух с улицы больно ударил по горящим щекам. Она наспех надела пальто, не застегивая, и почти побежала к детскому саду, сверяясь с часами. Было без пятнадцати пять. Она опаздывала.
В голове стучало, как молотком: «Дура, дура, зачем сорвалась? Теперь всё…» Но иное чувство, горькое и правое, шептало, что терпеть уже не было сил. Три года под колпаком. Три года отчетов, вздохов, оценивающих взглядов на каждую новую вещь.
Она зашла в раздевалку сада, где уже было почти пусто. Ее сын, Степа, пяти лет, сидел на лавочке и сосредоточенно завязывал шнурки на своих кроссовках. Увидев маму, он осветил комнату улыбкой.
— Мам! Я сам почти завязал!
—Молодец, мой хороший, — голос Кати сорвался, она обняла его, прижавшись к его мягким волосам, вдыхая знакомый запах детского шампуня и печенья. Это был ее островок. Единственное, что имело смысл.
Дорога домой прошла в разговорах о драконах, раскраске и о том, почему сосульки тают. Степа болтал, а Катя лишь кивала, механически отвечая. Ее мысли были там, в уютной гостиной свекрови, где она оставила тикающую бомбу.
Дома, в их двухкомнатной «хрущевке», пахло пастой, которую Максим, видимо, только что сварил себе на обед. Он вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Его лицо, обычно спокойное и доброе, сейчас выражало тревогу.
— Ты как? Мама только что звонила, — сказал он без предисловий. — В слезах. Говорит, ты ее чуть ли не в гроб вогнала.
Катя помогла Степе снять куртку, отправила его мыть руки и повернулась к мужу.
— А она тебе рассказала, что именно сказала? Что предложила?
—Ну… что-то про учет расходов. Хотела помочь, — Максим неуверенно пожал плечами. — Она же добра желает.
— Добра? — Катя фыркнула, снимая ту самую сумку и швыряя ее на стул. — Максим, это не помощь. Это тотальный контроль. Она дала нам деньги, и теперь чувствует себя нашим пайщиком, акционером с правом вето на любую покупку! Ты представляешь, она требует отчет, куда делась та сумма! И при этом тычет мне в лицо моей же сумкой, как уликой в растрате!
Максим вздохнул и прошелся по комнате. Он ненавидел конфликты, особенно между двумя самыми важными женщинами в его жизни.
— Ну, может, она просто переживает. Сумма и правда для нее крупная. А ты… ты могла бы быть помягче. Она же стареет, одна…
— «Помягче»? — Катя почувствовала, как внутри все закипает с новой силой. — А ты знаешь, что значит каждый день жить с этим давлением? Что значит покупать сыну машинку и тут же думать: «А что скажет Людмила Петровна, не слишком ли дорого?» Или выбирать между нормальным мясом и тем, что подешевле, потому что надо быстрее отдать «долг»? Долг, о котором я и слышать больше не могу!
Максим сел на диван, опустив голову в ладони. В его позе была беспомощность.
— Я поговорю с ней. Успокою. Объясню, что мы взрослые люди и сами справимся. Просто дай время.
— Времени не будет, — тихо, но очень четко сказала Катя. Она подошла к окну, глядя на темнеющий двор. — Она уже не успокоится. Ты не видел ее глаза. Это была не обида, Макс. Это была… декларация войны. Она позвонила тете Рите, я уверена. И они сейчас там, на «семейном совете», решают, как проучить строптивую невестку.
— Не драматизируй, — попытался он, но в его голосе уже не было уверенности.
В дверь детской постучали, и появился Степа с альбомом.
—Пап, нарисуй танк!
Максим, будто обрадовавшись передышке, кивнул и пошел за сыном. Катя осталась одна на кухне. Она налила себе стакан воды, но руки дрожали так, что она едва не расплескала.
Они думали, что она сорит деньгами. Они не знали. Они не знали, куда на самом деле ушли эти деньги. И самое страшное — она не могла им сказать. Не имела права. Данное Максиму слово, его отчаянная просьба: «Только не маме. Она не переживет. Она начнет пилить меня, опекать, не отстанет. Я справлюсь, но не говори ей, ради Бога».
И он справился. Ценой того самого кредита, о котором так переживала свекровь. Ценой ее, Катиной, работы на износ, пока он проходил лечение и восстановление. Ценой этой проклятой сумки — подарка от его коллег по окончании самого страшного года, которую она носила со смешанным чувством стыда и гордости.
Она достала телефон. В списке контактов нашла номер подписанный просто: «Ольга Юрист». Палец завис над экраном. Потом она быстро набрала сообщение: «Людмила что-то заподозрила. Устраивает скандал из-за денег. Надо ускорять наш план с документами».
Ответ пришел почти мгновенно: «Не паникуй. Собирай всё: все ее смс, если звонит — записывай разговоры. Любые угрозы. Это нам пригодится. Держись».
Катя выдохнула. Она не была одна. Была Ольга, которая знала всю правду. И был план. Жесткий, неприятный, но единственный, чтобы наконец отгородить их маленькую семью от этого удушающего «добра».
Из детской доносился смех Степы и спокойный голос Максима, рисующего танк. Катя закрыла глаза. Она будет защищать этот смех. Даже если для этого придется стать в глазах всех стервой, наглой невесткой, растратчицей.
Война была объявлена. Что ж, она была готова дать бой.
В квартире Людмилы Петровны пахло не только штруделем, но теперь еще и крепким, перестоявшим кофе. За столом в гостиной, помимо хозяйки, сидели двое: ее сестра Маргарита, которую все звали Ритой, и брат Виктор. Рита, худая, с острым взглядом и неизменной сигаретой в длинном мундштуке (курила она на балконе, но запах въелся в нее насквозь), излучала язвительную энергию. Виктор, плотный, молчаливый мужчина с умными, холодными глазами бухгалтера на пенсии, методично размешивал сахар в чашке.
— Я не понимаю, чего ты так распереживалась, Люда, — начала Рита, выпустив струйку невидимого дыма. — Девчонка наглеет — надо поставить на место. Очередная золотоискательница, думает, что в семью обеспеченную заскочила.
— Какая там обеспеченная, — вздохнула Людмила Петровна, сжимая в руках платок. — Максим на зарплату инженера, она в том же офисе кем-то мелким работает. Квартиру не могут купить до сих пор, хотя я им полмиллиона отвалила! А теперь она по бутикам шляется.
— Сумка, говоришь, дизайнерская? — уточнил Виктор, не глядя на сестру, а изучая узор на скатерти.
— Да я в журнале такую видела! Цена — ужас! — всхлипнула Людмила Петровна. — И сапоги новые. И у ребенка — сплошные лего да эти… роботы импортные. А где квартира? Вопрос резонный.
Виктор отпил кофе и поставил чашку с точным, мягким стуком.
— Сумма, которую ты дала, Люда, — семьсот пятьдесят тысяч. Без расписки?
— Ну конечно без! Своему сыну! Как я могла требовать расписку? Он же не чужим будет!
— Зря, — сухо констатировал Виктор. — Сын — сыном, но деньги — деньгами. Сейчас без бумажки ты — просто добрая тетя, подарившая крупную сумму. В суде это не долг, а подарок. Особенно если они докажут, что это была помощь на лечение, например.
— На какое лечение? — всплеснула руками Людмила Петровна. — Максим здоровенький! Он мне ничего не говорил!
— Пример, — не моргнув глазом, сказал Виктор. — Я к тому, что юридически ты почти ничего не можешь. Но морально — да. Давление оказать можно.
— Именно! — подхватила Рита, ее глаза блеснули. — Надо действовать через Максима. Он маменькин сынок, он не позволит этой выскочке так с тобой обращаться. Надави на него. Скажи, что твое здоровье пошатнулось из-за переживаний. Что ты не можешь есть, не спишь.
— Я и правда не могу, — честно призналась Людмила Петровна.
— Вот и смоделируй ситуацию, — продолжила Рита. — Приезжай к ним, устрой сцену. Потребуй наконец отчет: куда делись деньги? Если на квартиру не пошли, значит, они их проели. А раз так — пусть возвращают. Каждый рубль. С процентами за моральный ущерб.
— И как требовать-то? — растерянно спросила Людмила Петровна.
Виктор откашлялся, привлекая внимание.
— Есть вариант. Ты говорила, что Максим как-то обмолвился про новый кредит в банке? На полмиллиона?
— Да, полгода назад брал, на машину, говорил…
— Машины я у них новой не видел, — заметил Виктор. — Старая «Тойота» во дворе стоит. Значит, кредитные деньги куда-то ушли. Возможно, они пополнили твою сумму и купили ту самую квартиру, но не сказали тебе. А может, и нет. Нужны факты. У тебя есть доступ к их банковским выпискам?
Людмила Петровна покраснела. Она вспомнила, как однажды, когда они с Максимом были в отпуске, а она сидела со Степой, она заглянула в ящик стола в поисках паспорта ребенка для поликлиники. И видела там папку с бумагами… Она тогда не стала смотреть, сочла это неприличным. Теперь же этот поступок казался ей не предательством, а проявлением материнской заботы.
— Возможно… могу найти, — смущенно проговорила она.
— Вот и отлично, — кивнул Виктор. — Факты — наше всё. Собери доказательства нецелевого расхода. А потом — ультиматум. Или они возвращают деньги, оформляя всё официально как долг с графиком платежей, или ты подаешь заявление в полицию. Мошенничество при получении кредита, статья 159 УК. Напугаешь — они сдадутся. Максим не захочет уголовного дела.
— В полицию? На сына? — Людмила Петровна в ужасе посмотрела на брата.
— Не на сына, а на нее, — поправила Рита. — Она ведь, наверняка, все деньги в свои карманы загребла. Максим у нас мягкий, он под каблуком. А та — хищница. Ее и надо прижать. И внука, кстати, надо поберечь. От такой матери. Надо чаще забирать к себе, на правильное воспитание.
Мысль о внуке зажгла в Людмиле Петровне новую волну решимости. Да, Степа. Его надо спасать от этой атмосферы жадности и неуважения.
— Хорошо, — сказала она тихо, выпрямляя плечи. — Я попробую поговорить с Максимом еще раз. По-хорошему. А если нет…
— Если нет, то мы с Витей приедем, — закончила за нее Рита, тушия воображаемую сигарету. — Поговорим с ними начистоту. Как взрослые люди. Чтобы они поняли, с кем имеют дело. У нас в семье еще никто не позволял себе такого хамства.
Виктор молча кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Он видел слабину сестры, ее страх потерять сына и внука, и понимал, что этим можно эффективно манипулировать. Он не любил Катю — она была чужой, пришлой, и вела себя слишком независимо. Пора было показать ей ее место.
Людмила Петровна смотрела на своих родственников, и чувство одиночества начало отступать, сменяясь чувством правоты и готовности к битве. Они были ее кланом, ее опорой. Они помогут вернуть сына и восстановить справедливость. Она не думала о том, что справедливость в ее понимании может быть слепа и жестока. Она думала только о том, что ее мир, выстроенный с таким трудом, рушится, и она должна любой ценой его отстоять.
Прошла неделя. Неделя тягостного молчания. Максим действительно попытался поговорить с матерью, но разговор закончился ничем. Людмила Петровна лишь рыдала в трубку, твердила о предательстве и требовала «позвать к телефону ту, кто распоряжается моими кровными». Максим, разрываясь между женой и матерью, замкнулся в себе и ушел в работу.
Катя собирала доказательства, как советовала Ольга. Сохранила все голосовые сообщения от свекрови, полные пафосных обвинений. Записала на диктофон телефонный разговор, где Людмила Петровна, уже не плача, а холодно и жестко, требовала «вернуть каждую копейку в течение месяца».
Но настоящее наступление началось в субботу. Утром, когда Катя собиралась вести Степу на рисование, в дверь позвонили. Не короткими, вежливыми «тук-тук», а длинным, настойчивым звонком, от которого вздрогнул даже кот.
Максим открыл дверь. На пороге стояли трое: Людмила Петровна в своем самом строгом пальто, с сумочкой, плотно прижатой к телу; Рита в ярком платке и с пронзительным взглядом; и Виктор в темном плаще, с лицом следователя, прибывшего на обыск.
— Впустите, — сказала Рита, не спрашивая, а констатируя, и прошла в прихожую мимо ошеломленного Максима.
Людмила Петровна вошла следом, избегая смотреть на сына. Виктор кивнул ему молча и закрыл дверь с внутренней стороны.
— Мама, что это? Что за представление? — нашел наконец голос Максим.
— Мы пришли поговорить, Максим, — сказала Людмила Петровна, все еще не глядя на него. — Как взрослые люди. Где твоя жена?
Катя вышла из детской, где только что застегивала на Степе куртку. Увидев десант, она остановилась, мгновенно оценив обстановку. Она была в джинсах и простой кофте, без makeup, и выглядела крайне уязвимо на фоне этой представительной делегации.
— Здравствуйте, — холодно сказала она. — Степа, иди в комнату, собери свой альбом.
Мальчик, почуяв напряжение, испуганно кивнул и скрылся в спальне.
— Ну что ж, все в сборе, — начала Рита, оглядывая квартиру оценивающим, брезгливым взглядом. — Уютненько. Игрушек много. Техники новой… Телевизор большой. Не жизнь, а малина. На чужие деньги.
— Какие чужие деньги? — резко спросила Катя.
— Мамины, деточка, — сладким голосом ответила Рита. — Те самые семьсот пятьдесят тысяч, которые она, доверчивая, отдала вам на жилье. А вы, как я вижу, жильем не обзавелись, зато обзавелись массой дорогих безделушек.
— Это не ваше дело, — сказал Максим, пытаясь встать между женой и родней. — Мы отчитаемся перед мамой, когда посчитаем нужным.
— Уже пора, сынок, — вступила Людмила Петровна, и ее голос дрожал не от волнения, а от сдерживаемой ярости. — Уже давно пора. Я молчала, надеялась на вашу совесть. Но после того как меня тут чуть ли не матом обложили, я поняла — совести у некоторых нет.
Виктор молча достал из своего портфеля папку. Разложил на журнальном столе несколько листов. Это были распечатки. Не настоящие выписки, а смоделированные, составленные, как потом выяснится, на основе обрывков информации, но выглядевшие весьма убедительно.
— Что это? — тихо спросила Катя.
— Это, дорогая, наглядная иллюстрация вашего финансового поведения, — сказал Виктор. — За последний год. Крупные покупки, несвойственные вашему уровню доходов. Тратятся деньги, а источник их происхождения неясен. Особенно на фоне получения вами, Максим, крупного потребительского кредита полгода назад. Где машина, на которую вы его, якобы, брали?
Максим побледнел. Он смотрел на дядю, которого всегда уважал за ум и рассудительность.
— Дядя Витя, вы что, следите за нами? Это что за самодеятельность?
— Это забота, племянник, — холодно ответил Виктор. — Забота о том, чтобы твоя мать не осталась у разбитого корыта. У нас к вам простое предложение. Мы оформляем долговую расписку на семьсот пятьдесят тысяч. С графиком платежей. И вы начинаете возвращать. Или…
— Или что? — Катя сделала шаг вперед. Ее страх куда-то улетучился, осталась только ледяная злость.
— Или Людмила Петровна вынуждена будет обратиться с заявлением в правоохранительные органы, — четко, как на допросе, произнес Виктор. — Статья 159 Уголовного кодекса. Мошенничество. Получение денег под предлогом покупки жилья, которое так и не было куплено. Суд, скорее всего, встанет на сторону пенсионерки, отдавшей все свои сбережения. Учитывая сумму — это не мелкое хищение. Реальный срок.
В комнате повисла мертвая тишина. Максим смотрел на мать широко раскрытыми глазами.
— Мама… Ты… ты хочешь посадить Катю? Ты это серьезно?
Людмила Петровна не выдержала его взгляда, опустила глаза.
— Я хочу справедливости, Максим. Я хочу, чтобы меня не считали дойной коровой и не смели хамить в лицо.
Катя вдруг рассмеялась. Коротко, горько, почти истерично. Все взгляды устремились на нее.
— Справедливости? — повторила она. — Вы даже не пытались понять. Вы сразу решили, что мы — воры и мошенники. Что я — алчная стерва. Хорошо.
Она подошла к двери и распахнула ее.
— Вон. Все, вон из моего дома. Сейчас же. Угрожать тюрьмой будете из-за порога, через адвокатов. А эти фальшивки, — она ткнула пальцем в распечатки, — можете забрать с собой. Они не стоят и выеденного яйца. Вон!
Рита ахнула от такой наглости. Виктор нахмурился, собрал бумаги. Людмила Петровна, наконец, подняла на Катю глаза. И в них горела уже не просто обида, а настоящая, черная ненависть.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она. — Клянусь, ты пожалеешь. Ты не только деньги украла, ты еще и сына у меня отняла. Но внука… внука я тебе не отдам. Услышишь, не отдам.
Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. Рита и Виктор последовали за ней, не сказав больше ни слова.
Максим стоял посреди комнаты, белый как полотно. Он смотрел на захлопнутую дверь, потом на жену. В его глазах был ужас, растерянность и первый, крошечный росток сомнения в тех, кого он всегда считал своей опорой.
Катя, прислонившись к стене, закрыла глаза. Дрожь, наконец, догнала ее. Они перешли все границы. Но и она сделала то, что должна была. Она дала бой. Самый страшный, как она понимала, был еще впереди. И он будет связан не с деньгами, а с Сепой. Слова свекрови о внуке звенели в ушах, как похоронный звон.
После ухода родни в квартире повисла гробовая тишина, нарушаемая только приглушенными звуками мультфильма из-за двери детской. Степа, испугавшись криков, сам включил себе планшет.
Максим не двигался, будто врос в пол посреди гостиной. Он смотрел в пустоту, его лицо было серым, обескровленным.
— Тюрьмой… — наконец прошептал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Моей жене… моей матери… они угрожают тюрьмой. Это сон? Это кошмар?
Катя подошла к нему, осторожно, как к раненому зверю. Она положила руку ему на плечо, но он вздрогнул и отстранился. Этот жест кольнул ее острее любых слов свекрови.
— Макс…
—Зачем ты так? — он повернулся к ней, и в его глазах читалась настоящая боль. — Зачем ты их выгоняла? Мать! Я мог с ней поговорить, успокоить…
—Успокоить? — голос Кати сорвался. — Ты слышал, что они сказали? Они пришли не разговаривать. Они пришли с ультиматумом. С фальшивками! Они уже все для себя решили. Я — воровка. Ты — слабак под каблуком. Им нужны только деньги и контроль.
— Но это мама! — выкрикнул он, впервые за долгое время повысив на нее голос. — Она одна меня подняла! Она отдала нам все, что у нее было! А мы… мы даже не можем толком объяснить, куда эти деньги делись! Как мы смотрим ей в глаза?
Это был момент. Тот самый момент, когда можно было выложить всю правду. Сказать, что деньги пошли не на квартиру, не на сумки, а на дорогущие, не входившие в квоту препараты для его лечения год назад. На реабилитацию. На то, чтобы он выжил. Сказать, что они молчали, потому что он умолял ее не хоронить его заживо материнской паникой.
Но Катя увидела в его глазах не готовность принять правду, а лишь бурлящий клубок вины, долга и сыновьего страха. Сказать сейчас — значит обрушить на него вторую катастрофу. Он сломается. И это будет хуже, чем любой скандал.
Она отвела взгляд.
—Мы объясним. Но не тогда, когда на нас направляют ствол закона, как на преступников. И не тогда, когда твоя мать приходит в мой дом с таким видом, будто она тут главный следователь. У нас есть права, Максим. И у меня есть права. В том числе — не пускать в дом людей, которые мне угрожают.
Она прошла на кухню, налила себе воды. Руки все еще дрожали. Из кармана джинсов тихо пропищал телефон — СМС. Она украдкой взглянула на экран. От Ольги: «Как ты? Они были?».
Катя быстро ответила: «Были. Угрожали ст. 159 УК. Выгнала. Нужна встреча».
Ответ пришел почти мгновенно: «Завтра, 11:00, мой офис. Не вздумай паниковать».
Она выдохнула. Опора. Хоть какая-то.
— Кому пишешь? — Максим стоял в дверях кухни. Его подозрительность, никогда ранее не свойственная ему, резанула Катю по сердцу.
— Ольге, — честно сказала она. — Мы встречаемся завтра.
— Ольге? Зачем? Чтобы она научила тебя, как еще лучше мою семью по судам затаскивать? — в его голосе прозвучала горечь.
— Чтобы она научила меня, как защитить нашу семью от твоей семьи, Максим! — не выдержала Катя. — Ты видишь, что происходит? Они не остановятся. Твоя мать сказала, что не отдаст внука. Ты это слышал? Что, по-твоему, это значит?
Максим помрачнел. Он слышал. И он боялся этого больше, чем угрозы тюрьмой.
— Она не сделает этого. Не посмеет.
—Посмеет! — Катя резко поставила стакан в раковину. — У нее теперь есть советчики. Рита, которая ненавидит меня за то, что я просто есть. И Виктор, который уже все юридические последствия просчитал. Они найдут способ. Через опеку, через суд о порядке общения… Они будут давить на тебя, Макс. Используют твое чувство вины. И ты… — она запнулась, — ты можешь не выдержать.
Максим ничего не ответил. Он просто повернулся и ушел в спальню, громко закрыв за собой дверь.
На следующий день, отведя Степу в сад, Катя поехала на другой конец города, в бизнес-центр скромного вида. Офис Ольги помещался на четвертом этаже: две комнаты, табличка «Юридические услуги. О.В. Семенова».
Ольга была старше Кати на десять лет, подруга еще со времен университета. Женщина с острым умом, короткой стрижкой и взглядом, который видел насквозь. Она обняла Катю, усадила в кресло, поставила перед ней чашку кофе.
— Рассказывай, что за спектакль был.
Катя, сбиваясь и запинаясь, рассказала все. Про визит, про распечатки, про угрозы Уголовным кодексом.
Ольга слушала, не перебивая, лишь иногда делая пометки на листе бумаги.
— Глупость, — отрезала она, когда Катя закончила. — Никакого состава мошенничества здесь нет и близко. Была устная договоренность о помощи. Факт передачи денег они, я уверена, подтвердить не смогут — ни расписки, ни перевода со счета? Наличными?
Катя кивнула.
— Тем более. Это подарок. Или беспроцентный заем, который ты в любой момент можешь начать возвращать, и все. Но это все цветочки. Меня больше беспокоит то, что она сказала про внука. Это классика. Бабушки, особенно такие… властные, часто пытаются через внуков давить. Они подают иск об определении порядка общения с ребенком. И суд, особенно если бабушка активная, пенсионерка, «всего лишь желающая видеть внука», часто идет навстречу. Могут назначить несколько дней в месяц, обязать вас отвозить ребенка к ней.
Катя похолодела.
— Этого нельзя допустить. Я не отдам Степу им, чтобы они пичкали его рассказами о том, какая я плохая.
— Поэтому мы действуем на опережение, — сказала Ольга, откладывая ручку. — Теперь слушай внимательно. Ты должна превратиться в ходячий диктофон. Любой разговор с ней, с ее братом, с этой Ритой — записывай. Сохраняй все сообщения. Особенно лови их на угрозах, на оскорблениях. На попытках настроить ребенка против тебя. Это называется «злоупотребление правом» и «воспрепятствование общению с ребенком со стороны матери». В суде, если дойдет, мы предъявим это как доказательство, что общение с бабушкой в ее присутствии негативно сказывается на психике ребенка.
— А если они попытаются забрать его без спроса? Прямо из сада? — голос Кати дрогнул.
— Они не имеют права. Ты — мать. Воспитатели не отдадут ребенка никому, кроме тебя, меня или Максима, если нет доверенности. Но… — Ольга посмотрела на нее серьезно, — а Максим? Он на чьей стороне?
Катя опустила глаза. Это был самый больной вопрос.
— Он… в растерянности. Он разрывается. Боится и мать обидеть, и меня потерять.
— Тогда его тоже нужно осторожно готовить к правде, Кать. Иначе в момент, когда они на него надавят, он может дрогнуть. И подписать какое-нибудь соглашение об определении места жительства ребенка с бабушкой на время, например. Или разрешить забирать его из сада. С юридической точки зрения он имеет на это полное право как отец. И тогда мы будем разбираться месяцами.
Катя поняла. Битва шла не только на фронте оскорблений, но и на фронте доверия внутри ее же семьи. Она должна была укрепить позиции. И для этого нужны были не только эмоции, но и холодные, неопровержимые факты.
— Хорошо, — сказала она, поднимаясь. — Я начну записывать. И… я попробую поговорить с Максимом. По-другому.
— И помни, — остановила ее Ольга у двери, — ты не одна. У нас есть главный козырь — правда. Но играть им нужно в самый последний момент, когда их карточный домик из подозрений и угроз будет готов рухнуть от одного дуновения. Соберись. И заруись железными нервами. Самое горячее — еще впереди.
Выходя на улицу, Катя почувствовала не облегчение, а тяжесть предстоящей битвы. Но теперь у нее был план. И союзник. Осталось самое сложное — не дать треснуть стене, которая защищала ее маленькую семью изнутри. Стене по имени Максим.
Неделя после визита родни прошла в напряженном, хрупком перемирии. Максим почти не разговаривал, уходил на работу рано, возвращался поздно. Катя, следуя совету Ольги, вела себя максимально спокойно, уделяя все время Степе. Она включила на телефоне режим постоянной записи звонков.
Звонки от Людмилы Петровны были. Сначала слезные, потом более жесткие. Катя молча слушала, не вступая в пререкания, просто фиксируя.
— Ты разрушаешь мою семью, Катя! Ты отнимаешь у меня сына! — рыдала в трубку свекровь в один из вечеров.
— Людмила Петровна, я ничего не отнимаю. Максим сам решает, с кем ему общаться, — холодно, но без грубости ответила Катя.
— Сам? Да он под твоим hypnosis! Верни мне моего мальчика! И внука моего верни! Вы ему не пара, вы его в эту… эту атмосферу скандалов погружаете!
Запись продолжалась.
Удар пришел оттуда, откуда Катя его, в глубине души, ждала, но все еще надеялась избежать. В среду днем у нее был важный отчет на работе, который нельзя было отложить. Максим, который в этот день работал по скользящему графику, должен был забрать Степу из сада. Они договорились об этом утром.
В три часа дня у Кати зазвонил телефон. Номер детского сада.
— Екатерина Викторовна, здравствуйте. У нас тут небольшая ситуация, — голос воспитательницы, Надежды Леонидовны, звучал смущенно. — За Степаном приехала ваша свекровь, Людмила Петровна. Говорит, что вы и Максим Викторович задерживаетесь, попросили ее забрать мальчика. Но у нас в карточке ее данных нет… Однако она говорит, что звонила сыну, и он все подтвердил. Мы пробовали дозвониться до вас, но вы не отвечали…
Катя похолодела. Она смотрела на свой телефон — три пропущенных вызова от сада, она была на совещании в беззвучном режиме.
— Надежда Леонидовна, ни в коем случае не отдавайте ребенка! Я не давала таких поручений! Сейчас позвоню мужу и перезвоню вам!
Она бросилась звонить Максиму. Тот взял трубку почти сразу.
— Макс! Твоя мать в саду, пытается забрать Степу! Ты что, правда ей разрешил?
На том конце провода повисла тяжелая пауза.
— Она… она звонила мне час назад. Говорила, что у тебя аврал, ты не можешь отпроситься, а я на другом конце города. Что она просто посидит с ним у себя, испечет пирог… Я… я подумал, что это будет даже лучше. Разрядит обстановку. Она же бабушка…
— Ты что, с ума сошел?! — крикнула Катя, забыв обо всех правилах спокойствия. — После всего, что было? После угроз? Ты отдаешь нашего сына в руки человека, который считает меня преступницей?! Она же его настраивать будет! Она не отдаст его!
— Катя, успокойся. Она не монстр. Она просто хочет увидеть внука. И она права — я далеко, ты на работе… — его голос звучал устало и безнадежно, будто он уже сдался.
— Максим, немедленно перезвони ей и скажи, чтобы она уходила! Сейчас же! Или я звонку в полицию! Я не шучу!
Она бросила трубку, не дожидаясь ответа, и тут же набрала номер сада.
— Надежда Леонидовна, я на связи. Ребенка не отдавать ни под каким предлогом. Я выезжаю. Если свекровь будет настаивать — вызывайте охрану или полицию. Это похищение ребенка.
Дорога до сада заняла двадцать минут, которые показались вечностью. Катя летела, нарушая все правила, сердце колотилось так, что давило на горло.
Подъехав к саду, она увидела знакомую старенькую «Ладу» Людмилы Петровны, припаркованную у ворот. Рядом, на лавочке у крыльца, сидели свекровь и Степа. Мальчик был в своей куртке, с рюкзачком за спиной, но выглядел растерянным и напуганным. Людмила Петровна что-то настойчиво говорила ему, держа за руку.
Катя выскочила из машины и почти подбежала к ним.
— Степа, иди ко мне!
Мальчик,увидев маму, рванулся к ней, но свекровь не отпустила его руку.
—Мамочка приехала, — сладким голосом сказала Людмила Петровна, но ее пальцы впились в рукав детской куртки. — Сейчас мы поедем к бабушке в гости, пирог есть. Мама тоже потом приедет.
— Нет, не приеду, — Катя подошла вплотную. Ее голос был тихим и очень опасным. — Отпустите моего сына. Сейчас.
— Твой? — свекровь подняла на нее взгляд. В ее глазах не было ни капли смущения, только холодная, железная решимость. — Он и мой внук. И моего сына сын. А ты кто здесь? Чужая. Которая все разваливает. Я заберу его. На время. Пока вы там с Максимом не разберетесь, как жить дальше. Чтобы ребенок не видел ваших ссор.
— Последний раз говорю — отпустите его, — Катя уже не просила, а требовала. Она была готова на все, даже на физическое столкновение.
В этот момент из сада вышла Надежда Леонидовна с охранником.
— Людмила Петровна, пожалуйста, не создавайте конфликт. Мама ребенка здесь, она против. Вы должны отпустить Степу.
Свекровь метнула на воспитательницу злобный взгляд, но ее рука разжалась. Степа вырвался и бросился к Кате, обхватив ее ноги.
— Вот видите, — голос Людмилы Петровны дрогнул, но не от волнения, а от ярости. — Видите, как она его настроила? Боится родную бабушку! Какая же ты мать после этого?
Катя не ответила. Она подхватила Степу на руки, крепко прижала, чувствуя, как он дрожит.
— Если вы еще раз подойдете к моему ребенку без моего разрешения, я напишу заявление в полицию о похищении. И о клевете. У меня есть записи ваших угроз. Всего доброго.
Она развернулась и пошла к своей машине, не оглядываясь. Слышала, как свекровь что-то кричала ей вслед, но слова тонули в пульсации крови в ушах.
Дома, уложив наплаканного Степу спать раньше времени, Катя вышла в гостиную. Максим уже был дома. Он сидел на диване, его лицо было искажено страданием.
— Она звонила, — сказал он глухо. — Рыдала. Говорила, что ты при всех ее опозорила, что охранника на нее натравила. Что я разрешил, а ты приехала и все испортила.
Катя смотрела на него. Никакой злости уже не было. Была пустота и леденящее разочарование.
— Ты разрешил, — повторила она. — Ты разрешил забрать нашего сына у меня из-под носа. Зная, что происходит. Зная, что она ненавидит меня. Ты предал нас, Максим. Не она. Ты.
Он поднял на нее глаза, и в них стояли слезы.
— Она сказала, что если я не дам ей увидеть внука, она подаст в суд. На меня. На лишение родительских прав за то, что я позволяю жене изолировать ребенка от родни! Она сказала, что у нее уже есть юрист! Я испугался, Кать! Я не знаю, что делать!
Катя медленно покачала головой. Стена дала трещину. Самую опасную. Он испугался не за сына, не за жену. Он испугался за себя. И это было страшнее любой угрозы со стороны.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Теперь я знаю, на чьей ты стороне. Или, вернее, на чьей стороне твой страх.
Она повернулась и пошла в спальню к Степе. Ей нужно было быть рядом с ним. А завтра… Завтра нужно было ехать к Ольге и показывать новые записи. Теперь в деле фигурировала не только угроза тюрьмой, но и реальная попытка забрать ребенка против воли матери.
Война перешла в самую ужасную фазу. Войну за сына. И Катя поняла, что отступать ей некуда. Теперь она будет сражаться по-настоящему. Без оглядки на мужа, на приличия, на что бы то ни было. В ход пойдет главное оружие — правда. Пора было заканчивать это шоу.
На следующий день Катя отпросилась с работы. Она проводила Степу в сад, но теперь уже лично передала заведующей письменное заявление о запрете забирать ребенка кому-либо, кроме нее самой и Максима (с поправкой, что его согласие должно быть подтверждено ее личным звонком). Заведующая, наслушавшись вчерашней истории, подписала бумагу без лишних вопросов.
Максим ушел на работу, избегая встречи с женой. Между ними пролегла ледяная тишина, более громкая, чем любой скандал.
Катя не поехала к Ольге. Вместо этого она поехала к Людмиле Петровне. Одна. Без звонка, без предупреждения. В сумочке лежал диктофон, включенный на запись, и папка. Не та, что показывал Виктор, а своя. Настоящая.
Она позвонила в дверь. Ей открыла сама свекровь. Людмила Петровна выглядела уставшей, но в ее осанке читалась непоколебимая уверность в своей правоте. Увидев Катю, она нахмурилась.
— Ты зачем пришла? Чтобы еще раз унизить меня? Сын твой уже всё сделал. Не звонит, не приезжает. Довольна?
—Нам нужно поговорить, — сказала Катя, и ее голос был ровным, без дрожи, без злости. Пустым. — Наедине. Без Риты, без Виктора. Иначе следующая наша встреча будет в кабинете следователя. По вашему заявлению.
Людмила Петровна смерила ее взглядом, но пропустила внутрь. В гостиной пахло лекарствами и одиночеством. Они сели друг напротив друга, как в тот первый, роковой день.
— Говори, — коротко бросила свекровь. — Только без твоих юристских штучек. Говори как человек.
Катя положила сумочку на стол рядом с собой и достала папку. Она не открывала ее сразу.
— Вы требуете отчета, куда делись ваши деньги. Семьсот пятьдесят тысяч. Вы считаете, что мы их потратили на глупости. Устроили сыну истерику в саду, пытались его забрать. Угрожали мне уголовной статьей. Хорошо. Вот ваш отчет.
Она открыла папку и выложила на стол первый документ. Это была копия выписки из онкодиспансера. На ней стояло имя: «Семенов Максим Викторович». Диагноз: «Светлоклеточный рак почки, стадия T1N0M0». Дата — почти ровно год назад.
Людмила Петровна замерла. Ее глаза, сначала равнодушно скользнувшие по бумаге, остановились, расширились. Она медленно потянула лист к себе.
— Что… что это? Это что за подделка? Что за чушь? — ее голос стал тонким, пронзительным.
— Это не подделка, — тихо сказала Катя. — Это то, что случилось с вашим сыном год назад. Он сам нашел опухоль на профосмотре. Ранняя стадия, но нужна была дорогая, сложная операция и потом курс таргетной терапии. Препарат «Аксинитиб». Он не входил в квоты для его стадии. Месячный курс стоил больше трехсот тысяч. Плюс операция, плюс реабилитация.
Она выложила вторую стопку бумаг: договоры с клиникой, чеки на лекарства, выписки со счета. Суммы, даты. Все совпадало с тем самым периодом, когда она дала им деньги.
— Ваши семьсот пятьдесят тысяч, Людмила Петровна, ушли не на квартиру. Не на мои сумки. Они ушли на это, — Катя ткнула пальцем в чеки. — Каждый рубль. Мы не сказали вам, потому что Максим умолял. Он сказал: «Мама не переживет. Она сойдет с ума, будет опекать, не даст жить. Я должен пройти это сам. Как мужчина. Как твой муж и отец Степы». Он боялся вашей паники больше, чем болезни.
Свекровь сидела, не двигаясь, сжимая в руках ту самую выписку. Лицо ее стало пепельно-серым. Глаза бегали по цифрам, по штампам, не веря, отказываясь верить.
— Нет… Нет, он бы сказал… Я же мать… — это был уже не крик, а стон.
— Он не сказал. А я дала слово. Мы взяли еще кредит, чтобы вернуть часть ваших денег, не вызывая подозрений. Я работала на двух работах, пока он лечился. А та самая сумка… это подарок его коллег, когда он вернулся в ремиссии. «За мужество», — сказали они. Я ношу ее, потому что для меня это символ того, что мы выстояли. Вдвоем. Без вашего участия.
Катя выложила последний документ — договор купли-продажи квартиры. Датированный уже двумя месяцами назад.
— А новую квартиру мы купили в ипотеку. Помогли мои родителе. Своими силами. Ваши деньги к этому не имеют никакого отношения. Мы просто не могли сказать вам правду. А вы… вы не захотели просто спросить. Вы не захотели понять. Вы сразу решили, что я — зло. И начали войну.
Людмила Петровна подняла на нее глаза. В них не было уже ни ненависти, ни злорадства. Только нарастающий, всепоглощающий ужас. Ужас от осознания чудовищной ошибки.
— Он… он сейчас здоров? — прошептала она.
—Да. В ремиссии. Каждые три месяца проверяется. Но теперь, после всего этого… после ваших угроз, после того, как вы попытались через него давить на Максима, забрать Степу… я не знаю, что с его нервной системой. Вы добились своего. Вы вломились в нашу жизнь, когда она только начала налаживаться после кошмара.
— Я не знала… — голос свекрови сорвался. — Почему ты сразу не сказала? Зачем молчала?
— А вы дали бы мне сказать? — Катя наклонилась вперед. — Вы пришли бы с распростертыми объятиями? Или с советами, как лечиться, с паникой, с упреками, что он скрыл? Вы бы взяли на себя все, лишив его последнего достоинства — справиться самому. Он хотел защитить вас. А вы… вы хотели контролировать. И теперь вы все потеряли.
Людмила Петровна закрыла лицо руками. Из-под ладоней вырвался сдавленный, горловой звук, похожий на вой. Потом она затихла, просто сидела, сгорбившись, маленькая и вдруг очень постаревшая.
— Что… что теперь? — она спросила, не отнимая рук ото лба.
— А теперь вот что, — Катя встала. Ее фигура в дверном проеме казалась огромной и неумолимой. — Ваши деньги нам уже не нужны. Я перевела вам семьсот пятьдесят тысяч на счет. Чек будет в вашем онлайн-банке через час. Долг возвращен полностью. С этого момента мы с вами чужие люди.
Свекровь резко подняла голову, глаза были полны слез.
— А Максим? А Степа?
—Максим — взрослый человек. Он сам решит, хочет ли он общаться с матерью, которая готова была посадить его жену в тюрьму и забрать его сына. Что касается Степы… — Катя сделала небольшую паузу, — общение с бабушкой будет возможно только в присутствии социального работника. По решению суда, который я намерена инициировать на следующей неделе. У меня есть все записи ваших угроз. Попытка похищения ребенка. Клевета. Мне достаточно.
Она собрала свои документы в папку. Сделала шаг к выходу, затем обернулась.
— Вы хотели контролировать наши расходы, а потеряли уважение сына и возможность просто взять внука за руку и пойти с ним в парк. Подумайте об этом. Когда будете сидеть в этой тихой, идеальной квартире в полном одиночестве. Вы сами все разрушили. До свидания, Людмила Петровна.
Катя вышла, не дожидаясь ответа. За дверью она прислонилась к стене, закрыла глаза и сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. Дрожь, наконец-то, вырвалась наружу. Но это была дрожь не от страха, а от колоссального нервного напряжения.
Она сделала это. Выложила всю правду. Без криков, без истерик. Холодно и безжалостно. Так, как того требовала ситуация.
Внизу, на улице, она достала телефон и отправила Ольге сообщение: «Всё сказала. Правда на столе. Готовлюсь к суду по порядку общения».
Ответ пришел быстро: «Молодец. Держись. Теперь главное — выстоять, когда начнется обратная реакция. И поговорить, наконец, с Максимом».
Катя взглянула на окна квартиры свекрови. Шторы не шелохнулись. Там, внутри, оставался сломленный человек, который только что получил сполна все, что сеял. Но чувства торжества не было. Была лишь пустота и усталость. И тихая, щемящая боль за мужа, которому теперь предстояло принять самое тяжелое решение в его жизни.
Максим вернулся домой поздно. В прихожей пахло жареной картошкой и детским шампунем — обычные, уютные запахи, которые теперь казались обманчивыми. Он слышал голос Кати из детской, где она читала Степе сказку. Спокойный, ровный голос. Он не мог понять, как после всего она может быть так спокойна.
Он прошел на кухню, сел за стол, опустил голову на руки. В голове гудело. Голос матери днем, истеричный, переполненный горем и ужасом: «Максим! Она приезжала! Она все рассказала! Почему ты молчал? Почему ты не сказал мне? Я же твоя мать!» А потом тот же голос, но уже тихий, раздавленный: «Она вернула все деньги. И сказала, что вы больше не семья… Что я больше не бабушка…»
Он ничего не мог ответить. Только слушал, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
Катя вышла из детской, прикрыв дверь. Она зашла на кухню, встретилась с ним взглядом. Ничего не сказала, налила в чайник воды, поставила на плиту.
— Мама звонила, — хрипло произнес Максим.
—Знаю, — ответила Катя. — Я была у нее сегодня.
—Зачем? Зачем ты это сделала? Ты могла через меня… Ты видела, в каком она состоянии!
Катя медленно повернулась к нему, облокотившись о столешницу.
— Через тебя, Максим? Ты в каком состоянии был? Ты разрешил забрать нашего сына, поддавшись на шантаж. Ты боялся ее больше, чем защищал нас. Через тебя уже ничего нельзя было сделать. Только жестко. Только правдой. И только лицом к лицу.
— Но она же старая женщина! Она не вынесет этого!
— А я вынесла? — голос Кати дрогнул, впервые за этот день. — А ты вынес? Год страха за тебя, год работы до изнеможения, год вранья и напряжения! А потом — эти обвинения, эти угрозы, эта попытка вырвать у меня ребенка! У кого спрашивать, кто что вынесет? Она сама выбрала методы войны. Я просто показала ей, каково это — когда военные действия ведутся на твоей территории.
Максим встал, прошелся по тесной кухне.
— Она не знала! Она не виновата, что не знала!
—Она виновата, что не спросила! — резко оборвала его Катя. — Виновата, что поверила самой худшей версии про меня! Виновата, что привела родню и устроила судилище! Виновата, что пошла на шантаж! Знание правды не оправдывает тех действий, что были до него. Никак.
Она вздохнула, сняла чайник с закипающей воды, но чай заваривать не стала.
— Я перевела ей все деньги. Каждую копейку. Ты можешь проверить. С этого момента мы ей ничего не должны. Ни денег, ни объяснений.
Максим остановился, смотря на нее с новым, леденящим пониманием.
— А что… что насчет Степы? Что она говорила про суд…
—Я подам заявление в суд на определение порядка общения бабушки с внуком, — четко сказала Катя. — В просьбе об ограничении. Только в присутствии социального педагога, раз в месяц, на нейтральной территории. У меня есть все доказательства ее неадекватного поведения и угроз. Суд пойдет навстречу. Она сама все для этого сделала.
— Ты не можешь… Это же моя мать! — в его голосе прозвучало отчаяние.
— Она перестала быть твоей матерью в тот момент, когда решила, что ее обида важнее твоей жизни и здоровья! — Катя не кричала, но каждое слово било, как молот. — Она хотела контролировать, Максим! Контролировать наши деньги, наш быт, нашего сына! А когда столкнулась с сопротивлением — решила уничтожить. Меня. Нашу семью. Теперь она получила результат. Контроль над пустотой.
Она подошла к нему вплотную, глядя прямо в глаза.
— И теперь тебе выбирать. Ты можешь пойти к ней. Утешать, оправдываться, просить прощения за то, что выжил без ее ведома. Можешь попытаться выстроить какие-то новые отношения, но уже без меня и без Степы. Потому что я не пущу ее больше в нашу жизнь. Никогда. Я не могу и не хочу после всего этого.
— Или… — ее голос смягчился на полтона, — или ты остаешься здесь. С нами. Со своей семьей, которую мы с тобой, преодолев ад, создали. И учишься жить с правдой. С той, что твоя мать — не безгрешная страдалица, а человек, который чуть не разрушил все из-за собственной гордыни. Выбор за тобой.
Она не стала ждать ответа. Повернулась и ушла в спальню. Дверь за ней не захлопнулась, осталась приоткрытой. Приглашением? Или последним шансом?
Максим остался один на кухне. Тишина давила на уши. Он думал о матери, сидящей в пустой квартире с деньгами на счету, которые стали ценой потери всего. Он думал о Кате, прошедшей через год ада молча, чтобы сдержать его же слово. Он думал о Степе, который сегодня за обедом спросил: «Папа, а почему бабушка так кричала? Она на маму злится?»
И он понял. Понял, что его выбор на самом деле был сделан давно. В тот момент, когда он, испугавшись, позволил матери забрать сына. Он выбрал путь наименьшего сопротивления, путь вины. И это привело к катастрофе.
Теперь нужно было выбирать заново. Не между матерью и женой. А между жизнью в прошлом, в долге, в чувстве вины, и жизнью в будущем. Далеком от идеального, с болью и шрамами, но своем.
Он поднялся, прошел в спальню. Катя стояла у окна, глядя в темноту. Он подошел к ней сзади, осторожно обнял. Она напряглась, но не оттолкнула.
— Прости, — прошептал он ей в волосы. — Прости за слабость. Прости за то, что не защитил тебя тогда. И за то, что не защитил сейчас.
Она не ответила, но ее плечи подрагивали. Он держал ее, и в этом молчании, в этой темноте, началось их медленное, трудное возвращение друг к другу. К жизни после войны.
А в своей безупречно чистой квартире Людмила Петровна сидела в темноте перед включенным ноутбуком. На экране светилось окно интернет-банка. Счет. Поступление. Сумма: 750 000 рублей.
Она смотрела на цифры, и они плясали перед глазами, превращаясь в чеки на лекарства, в выписку из онкодиспансера, в испуганные глаза внука. Она протянула руку, ткнула пальцем в кнопку «Выйти». Экран погас.
В отражении черного монитора она увидела свое лицо — старое, одинокое, разбитое. В тишине комнаты не звучало ничего, кроме тиканья часов на буфете. Тех самых часов, что когда-то отсчитывали секунды ее жизни, полной заботы и контроля. Теперь они отсчитывали время одиночества.
Она обхватила себя руками, но стало не теплее. Деньги лежали на счету. Мертвым, холодным грузом. Плата за то, что она, желая удержать все в своих руках, упустила самое главное. Навсегда.
Эпилог
Прошло полгода.
Ранняя весна.Парк у дома. Катя и Максим, держась за руки, следили за Степой, который пытался запустить первого в сезоне бумажного змея. Они много говорили. С психологом. Друг с другом. Иногда по-прежнему больно, но уже не смертельно.
На дальней скамейке, укрываясь за стволом старого дуба, сидела пожилая женщина в темном пальто. Она смотрела на них. На мальчика, который радостно бежал по проталине. На его родителей, которые смеялись, когда змей все-таки взлетел.
Она просидела так минут десять. Потом тихо встала, отряхнула лавочку и пошла прочь, не оборачиваясь. У нее не было ни сумки с пирогом, ни планов, ни прав. Только тихое, горькое знание, что этот кусочек счастья — не для нее. И в этом была ее собственная, жестокая, но абсолютная справедливость.