31 декабря пахло мандаринами и выгоревшими нервами.
Не праздником — именно нервами.
Мы ехали по трассе к его родителям: традиционный “семейный Новый год”, когда мама Саши будет жалеть, что сын женился не на той, а я буду делать вид, что не слышу её вздохов. В багажнике — салаты, торт, дети в пакетах с “Пятёрочки” (майонез, колбаса, горошек), в бардачке — бутылка шампанского “на куранты”.
Снег валил стеной. Дворники чесали по стеклу, как будто пытались стереть весь этот год целиком.
Саша держал руль двумя руками, но мысли были явно не о дороге.
— Ты хотя бы притормози, — попросила я. — Лёд же.
— Не учи, — отрезал он. — Я по этой трассе с девятнадцати лет гоняю.
Я замолчала. Я уже знала: если он сжимает руль так, что белеют костяшки пальцев, спорить бесполезно. Ему сейчас больше страшно, чем злостно, просто страх у него всегда превращался в раздражение.
Сбоку мелькали придорожные кафе, редкие заправки, чёрные кусты, укутанные снегом. У трассы свой запах — мокрый асфальт, бензин, холодный дым от кем-то разожжённого костра.
Я смотрела в окно и думала, как бы я хотела встретить Новый год по-другому. Не в чужой квартире с ковром на стене и фразами: “Ну что, когда уже ребёнка?”, а дома. В пижаме, с книжкой, с пледом. Хотя бы просто в тишине.
— Чего сжалась? — не выдержал Саша. — Опять недовольна, куда едем?
— Я просто устала, — сказала я. — Год тяжёлый. Хочется… спокойно.
— Спокойно ей, — фыркнул он. — Новый год — это не про “спокойно”.
Он прибавил скорость.
И именно в этот момент я увидела щенка.
Сначала я заметила не его — чёрную точку на белом. Я увидела движение.
На обочине, почти у самой линии, разделяющей асфальт и снежную кашу, что-то суетилось. Маленькое, тёмное, словно комок старой тряпки, которым кто-то вытер стёкла и выкинул.
Я прищурилась.
— Саша, — сказала я, — остановись.
— Ты с ума сошла? — он мотнул головой. — Тут гололёд.
— Там кто-то… — я прижалась к стеклу. — Щенок, кажется. Видишь?
Он только бросил короткий взгляд в сторону.
— Вижу, — буркнул. — Я что, “Доброе сердце-2000”? Сейчас вот прям встану на трассе, чтобы ты каждого дворового пса собрала.
— Он замерзнет, — сказала я. — Посмотри, там вообще никого. Саша, давай хотя бы на обочину съедем.
— Не будем мы из-за псины рисковать, — отрезал он. — Тут фуры носятся. Не хватало нам ещё в сводку ДТП попасть.
Я разозлилась.
— То есть салат “Оливье” у твоей мамы важнее, чем живое существо, которое мрёт в снегу? Нормально.
— Не начинай, а? — он сжал зубы. — Я устал, ты устала. Давай без вот этого твоего спасательства.
Мимо нас пролетела фура, брызнув грязным снегом в боковое стекло. Щенка на обочине на секунду засыпало крошкой ледяной каши. Он дёрнулся, будто его ударили.
У меня вот тогда в груди что-то щёлкнуло.
— Останови, — повторила я. — Я серьёзно.
— Вика…
— Саш, останови, или я сама сейчас на ходу дверь открою.
Он выругался — грязно, так, как ругался только в машине. Резко включил поворотник, чуть сбросил скорость, съехал на край. Машину повело, я вцепилась в ручку двери, но нас выровняло.
— Быстро, — прошипел он. — Пять минут. Если нас кто-нибудь стукнет — я тебе это всю жизнь вспоминать буду.
Мне было уже всё равно, что он будет вспоминать.
Я выпрыгнула на ветер.
Холод врезался в лицо, как пощёчина. Снег хрустал под ногами. Я побежала к тому чёрному комку — и только у самого края трассы поняла, насколько он маленький.
Щенок.
Беспородный, весь в колтунах, мокрый так, будто его только что вытащили из проруби. Лапы дрожат, нос в снегу, глаза зажмурены. Когда мимо нас пронеслась ещё одна фура, он даже не поднял голову — только слегка дёрнулся всем телом.
— Ой ты, Боже мой, — у меня самой голос сорвался. — Тихо-тихо…
Я наклонилась, протянула руки. Щенок сначала попытался отмахнуться, но сил не было. Я просто подняла его, прижала к себе. Он был ледяной, как снежок. Вдохнула — и почувствовала запах сырости, бензина и чего-то ещё… отчаянного.
Саша распахнул дверцу.
— Быстрее! — крикнул он. — Тут тебя на раз размажут!
Я подбежала, забралась в машину, притворяя за собой дверь. Щенка прижала к груди, сунула под свой пуховик. Он дрожал, но уже не так, когда на тебя дует со всех сторон.
— Всё. Поехали, — сказала я.
— Вика, ты чего творишь, — Саша повернулся ко мне. — Ты понимаешь, что ты сейчас взяла непонятно кого? Болячки, бешенство, блохи…
— У него и так ничего нет, — перебила я. — Кроме шанса умереть в сугробе.
— Да не драматизируй, — он выдохнул. — Сейчас приедем к маме — она нас с этой помойкой на порог не пустит.
— Не обязательно к маме, — сказала я. — Я могу домой вернуться.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то совсем уж безумное.
— Вика, Новый год. Мы договорились. Меня там ждут.
— Меня там не ждут, — тихо ответила я. — Меня там терпят.
Мы очень долго ехали молча.
Щенок, согревшись, перестал дрожать, только иногда жалобно вздыхал. Где-то под свитером у меня шевелилось крохотное сердце. Я гладила его по ушку и неожиданно поймала себя на мысли, что мне спокойнее от этого чужого, спасённого существа, чем от собственного мужа за рулём.
У свекрови всё было как всегда: запах курицы по-французски, ёлка с набором игрушек ещё с советских времён, ковер, телевизор, на котором уже с утра шёл “Голубой огонёк” двадцатилетней давности.
И её взгляд.
— Это что такое? — спросила она, как только увидела у меня на руках комок в пледе.
Я уже придумала легенду, но решила не врать. Устала.
— Щенок, — сказала я. — Нашла на трассе. Замерзал.
— Викуля у нас спасательница, — ехидно протянула она. — В детстве куклы спасала, теперь вот собак. Саша, ты свою жену не может в порядок привести?
— Мам, хватит, — буркнул он.
— Куда ты его денешь, героиня? — свекровь прищурилась. — В квартиру? В свою спальню? В постель к себе положишь?
— К себе, — спокойно ответила я. — К себе и положу. А потом — к ветеринару.
Свекровь фыркнула:
— Повезло же кому-то с хозяйкой… собачьей.
Она ушла на кухню, ворча. Саша смотрел на меня с тем самым выражением, от которого всегда хотелось либо спрятаться, либо ударить — смесь раздражения и беспомощности.
— Ну и зачем ты это сделала? — спросил он сквозь зубы.
— Потому что я не могу иначе, — сказала я. — Ты же знал, за кого женишься.
— Я не знал, что ты поведёшь домой каждую дворнягу, — он сжал губы. — Он будет гадить, грызть, вонять…
— В отличие от некоторых, он не умеет орать, — не удержалась я.
Так мы встретили Новый год.
Муж с мамой — за столом, под “Иронию судьбы”, с тостами за “семью, в которой всё будет хорошо, если жена возьмётся за ум”. Я — в маленькой комнате, на диване, с щенком под пледом и пластиковым стаканчиком шампанского, который я всё-таки наливала себе — чтоб хотя бы формально “встретить”.
Щенок уже почти не дрожал. Он положил голову мне на ладонь и иногда, на вдохе, тихо поскуливал — как будто ему снился его снег и трасса.
— Назовём тебя Гошей, — шепнула я. — Гоша-Год. Ты мой самый странный новогодний подарок.
Он вздохнул и ткнулся носом мне в запястье.
Я тогда ещё не знала, что он и правда окажется подарком. Только не от Деда Мороза. От жизни.
Ультиматум прозвучал утром первого января.
Я как раз вышла на кухню налить себе чай. Гоша шёл за мной, нелепый, на тоненьких лапках, хвост трубой, уши торчат в разные стороны. Недоеда, какой есть.
Сашина мама стояла у плиты и подавляла выражение отвращения.
— Он по полу ходит! — возмутилась она. — У меня, между прочим, ковры. Кто это всё мыть будет? Кто платить будет за химчистку?
— Я, — сказала я. — Если что — уберу.
Саша сидел за столом, похмельный, злой. Тарелка с салатом untouched. Вид у него был, будто его заставили жениться на всех собаках района сразу.
— Вика, — сказал он, не глядя на меня, — мы поговорим.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. У него был особенный тон — “мы поговорим” всегда означало, что разговаривать будет он. А моя роль — слушать и чувствовать себя виноватой.
Когда мы ушли в комнату, он закрыл дверь, как в кабинете начальника.
— Слушай сюда, — начал он. — Я терпел много. Твои выходки, твои настроения, твои “я устала, мне нужен психолог”. Но вот это… — он махнул рукой в сторону кухни, где Гоша обнюхивал табурет, — это уже перебор.
— Что именно? — я упрямо подняла подбородок. — То, что он жив?
— То, что ты притащила в мою жизнь проблемы, — сказал Саша. — Ты вообще понимаешь, сколько стоит собака? Корм, прививки, ветеринар. Ты кто у нас по профессии? Менеджер по звонкам. Ты золото гребёшь лопатой?
— Я работаю, — возразила я. — И зарплата у меня не меньше твоей.
— Зато мозгов меньше, — огрызнулся он. — Нормальная женщина сначала думает о муже, о доме, о будущем ребёнке. А ты думаешь о щенке, которого кто-то выбросил не просто так.
— Кто-то выбросил его, потому что он вот такой, — я показала ладонями размер. — Мы же не такие, да?
Он посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.
И вдруг сказал:
— Или я, или эта псина.
Тишина упала между нами, как угол стола, о который бьёшься мизинцем.
— Повтори, — попросила я.
— Ты всё правильно услышала, — сказал он. — Я не собираюсь жить в одной квартире с этим. Я устал от твоего психоза. Если ты оставляешь собаку — я ухожу. И не возвращаюсь.
Он ждал. Слова из него лились горячими, а внутри, я видела, всё уже остыло. Он был уверен, что я выберу его.
Я всегда выбирала его. Когда отказывалась от встреч с подругами, потому что “Саша устал и хочет побыть дома”. Когда не поехала к маме в санаторий, потому что “у нас планы”. Когда меня повышали, а он говорил: “да кому ты там нужна, там одни мужики”.
— Подумай хорошенько, — добавил он, хотя был уверен в результате.
И вот в этот момент Гоша подошёл ко мне, ткнулся носом в колено и просто сел рядом. Маленький, дрожащий, с огромными глазами.
Он никого не убеждал. Ничего не требовал. Он просто был рядом.
Я вдруг очень ясно увидела, как будет выглядеть моя жизнь, если я сейчас скажу: “Ладно, Саш, отвезём его в приют”. Я буду всю жизнь помнить этот сугроб, эту трассу, этот холодный комок, который я вытаскивала из смерти — и свою собственную трусость. Я буду всё время думать: если я отказалась от того, кого спасла сама, какого чёрта я тогда вообще стою?
— Хорошо, — сказала я.
Саша расслабился. Уже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде “ну вот, ты же понимаешь”, как я договорила:
— Я выберу собаку.
Он не сразу понял.
Сморгнул.
— Что?
— Я выберу собаку, — повторила я. — Не потому что она лучше тебя. А потому что я устала выбирать людей, которые ставят меня перед “или/или”.
Он покраснел так, что я ещё секунду испугалась за его давление.
— Ты… Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказала? — выдавил он.
— Понимаю, — ответила я. — Я выбрала того, кто с самого начала был слабее. И никогда меня не предавал. Дальше… дальше как-нибудь сама.
Я повернулась к шкафу, достала дорожную сумку и начала молча складывать вещи.
Сначала самые необходимые: джинсы, свитер, нижнее бельё, зарядку от телефона. Потом подумала — и достала со стеллажа старый мамино плед. Тот самый, под которым когда-то мы смотрели новогодние фильмы вдвоём.
Саша стоял, как будто его кто-то выключил.
— Ты… ты поиграешься и прибежишь, — сказал он наконец. — Через неделю. Через день. Ко мне на коленях.
— Посмотрим, — сказала я. — Главное, чтобы было куда прибегать.
Я не хлопнула дверью. Не было сил. Просто вышла.
На руки — Гошу, на плечо — сумку, к горлу — ком.
Свекровь в коридоре всплеснула руками:
— Ты куда это? Новый год! Семья! Ты с ума сошла!
— Кажется, наоборот, — тихо ответила я.
Первый вечер в пустой бабушкиной квартире я помню до деталей.
Старый паркет, местами вздутый от времени. Розовые обои с несуществующими цветами. Лампочка под плафоном, который ещё дед вешал.
Холодно. Батареи еле тёплые.
Я поставила чайник, нашла в шкафу забытую кем-то кружку, налила себе кипятка, бросила пакетик дешёвого чая. Гоша сидел на полу и смотрел на меня так, будто спрашивал: “Ну и что дальше?”
— Дальше, Гоша, будем жить, — сказала я.
И расплакалась впервые за очень долгое время. Не от жалости к себе. От странного смешения свободы и страха.
Плакала, а он осторожно подошёл и положил лапу мне на ногу. Потом — голову на колени. И сидел так, пока у меня не закончились силы реветь.
Той ночью мы спали вдвоём на диване: я — под маминым пледом, он — у меня под боком. С улицы было видно, как в соседних домах мерцают гирлянды, хлопают какие-то одиночные петарды. Люди встречали Новый год. Я — тоже. Просто без салатов и тостов.
Я тогда ещё не знала, что именно в ту минуту, когда я засыпала, прижимая к себе тёплый щенячий бок, где-то на другой стороне города Саша бухает с друзьями, размазывая по столу свой уязвлённый мужской самолюбие. И что жизнь уже закручивает такой сценарий, к которому я не готовилась.
Я думала, что самое сложное — уйти.
Оказалось, сложнее всего — держаться решения.
Саша звонил каждый день.
Сначала кричал:
— Вернись немедленно. Ты в своём уме? У тебя там холодно, небезопасно, у тебя денег нет, а я…
Я молчала.
Потом менялись тактики:
— Вика, ну правда. Собаки — это ответственность. Ты не справишься. Отнеси его в приют, там о нём позаботятся. Я заберу тебя домой. Мы всё начнём заново.
Я уже представляла, как о нём “позаботятся” — в переполненном приюте, где каждый день выбирают, кому достанется таблетка, а кому — шприц последней инъекции.
— Нет, Саш, — говорила я. — Мы уже начали заново. Только без тебя.
Потом он стал жаловаться:
— Ты разрушила нашу семью. Из-за собаки. Люди живут и терпят.
“Люди живут и терпят” — фраза, которой в нашей стране оправдывается всё: от сквозящего окна до физического насилия.
Я смотрела на Гошу, который научился встречать меня у двери, подпрыгивая всем телом, и думала: “А он никто мне не сказал ни разу, что я должна терпеть. Он просто рад, что я есть”.
Я устроилась на подработку — писать тексты из дома. Денег всё равно не хватало, но хотя бы я не зависела от его карты. На старых обоях висели стикеры: “заплатить за свет”, “ветеринар в четверг”, “продлить интернет”. Я научилась считать каждую копейку — и в этом было больше внутреннего достоинства, чем в красивой сумке, купленной “его стараниями”.
Гоша рос.
Грыз тапки, таскал по квартире носки, однажды вырвал из мусорного пакета шкурку от селёдки и гордо носился с ней, как с добычей. Зато он научился одному — всегда приходить, когда мне плохо.
Стоит мне задержать взгляд на стене чуть дольше обычного, как он уже подбегает, подставляет лоб: “почеши”.
Я ловила себя на том, что говорю с ним вслух. Про всё. Про детство, про страх, про то, как однажды чуть не умерла от одиночества — ещё до того, как ушла от мужа. И он слушал. Кто-то скажет: “собака же не понимает”. А вы попробуйте пару месяцев прожить с тем, кто смотрит на вас безоценочно — поймёте, что понимает ещё как.
Про Сашу я бы, наверное, постепенно почти забыла, если бы не одно событие.
Это случилось в середине февраля.
Была та самая мерзкая погода, когда снег ещё лежит, но уже серый, а воздух сырой, и всё время хочется завернуться в одеяло и спать. Я работала вечером — нужно было срочно сдать большой текст. Счета были на столе, голова гудела.
Я включила обогреватель.
Наш старый, бабушкин, с толстым шнуром и рычажком, который надо несколько раз дёрнуть, чтобы он “загорелся”. Квартира плохо держала тепло, а коммунальщики считали, что “и так сойдёт”.
Гоша устроился у моих ног.
Часов в двенадцать ночи глаза начали слипаться. Я решила прилечь на пять минут — “просто отдохнуть”. Обогреватель оставила включенным. “Чуть-чуть”, — подумала я.
Проснулась оттого, что меня кто-то яростно трясёт.
Сначала я подумала, что это сон. Но тряска была очень реальной.
Открываю глаза — а на мне Гоша. Стоит лапами у меня на груди, давит, слизывает лицо, скулит. В комнате что-то трещит.
Я подняла голову — и увидела, как занавеска у окна горит.
Маленький язычок пламени уже успел съесть край ткани и добрался до середины. Дым наполнял комнату, я только сейчас ощутила — горло дерёт, в глазах щиплет.
Обогреватель стоял вплотную к шторе.
Я вскочила, спотыкаясь. Выдернула вилку из розетки, схватила ближайшее, что было под рукой — плед — и стала сбивать огонь. Гоша отскочил в коридор, но не убежал — стоял, дрожал, но смотрел, не упуская меня из виду.
Запах был такой, что хотелось вывернуть лёгкие. Окно я открыть не могла — оно было прямо у источника, но провернуть ручку всё-таки удалось. В комнату ворвался холодный воздух, дым потянуло наружу.
Я стояла посередине, держа в руках обгоревший плед, и пыталась понять, сколько времени прошло между тем, как огонь начал есть штору, и тем моментом, когда Гоша решил, что пора меня будить.
Минуты три? Пять? Десять?
Сколько нужно времени, чтобы человек, спящий в накуренной комнате, не проснулся вообще?
В подъезде кто-то громыхнул дверью.
— У кого это воняет? — донёсся чей-то голос.
Я наконец села на пол. Руки дрожали так, что плед пришлось просто бросить.
Гоша подбежал, лизнул мне щёку.
Я прижала его к себе, уткнулась носом в тёплую шерсть и только тогда по-настоящему расплакалась.
Не от страха. Не от того, что могла сгореть занавеска и ремонт.
От осознания: если бы не он, меня, скорее всего, уже не было бы.
Пожарники потом сказали, когда я на всякий случай позвонила в управляющую:
— Вам повезло. Такие вот обогреватели — они пожары любят. Надо аккуратнее.
Повезло.
Да. Повезло, что однажды, 31 декабря, я настояла, чтобы муж остановил машину. Повезло, что я не выбросила на трассе “комок проблем”. Повезло, что этот комок оказался единственным существом в моей жизни, которое пришло ко мне, когда было по-настоящему страшно.
Саша позвонил мне через несколько дней после пожара.
Я как раз гуляла с Гошей во дворе, он носился по сугробам, как будто у него мотор в хвосте. Я увидела знакомый номер и, честно, хотела было не брать. Но всё-таки нажала зелёную кнопку.
— Ну что, нагулялась? — сказал Саша вместо “привет”. Голос у него был странный — будто он сдерживал что-то.
— Привет, — ответила я.
— Я тут подумал, — начал он. — Зима всё-таки. Тебе одной тяжело. Хочешь — возвращайся.
— Зачем? — спросила я.
— Как “зачем”? — он даже возмутился. — Мы же семья. Я тут с пацанами встретился, они сказали: “ты дурак, отпустил бабу из-за собаки”. Я понял — правда. Не из-за собаки же всё сломалось.
Я молчала.
— В общем, — продолжил он, — если ты нормальный человек, ты поймёшь: собаку можно и к бабушке отвезти, и пристроить. Жизнь-то одна.
Я посмотрела на Гошу. Он как раз в этот момент оглянулся на меня, проверяя, далеко ли я.
— Ты прав, — сказала я. — Жизнь одна.
— Ну вот, — обрадовался он. — Тогда давай договоримся…
— И её мне спас щенок, — перебила я.
Пауза была такая длинная, что я услышала, как где-то на соседней детской площадке скрипят качели.
— Вика, ты опять драматизируешь, — выдохнул Саша. — Ты всегда…
— Обогреватель, Саш, — сказала я. — Старый. Занавеска загорелась ночью. Я спала. Проснулась потому что Гоша разбудил. Если бы он не разбудил — ты сейчас разговаривал бы не со мной.
Он замолчал.
— И знаешь, — продолжила я спокойно, — я подумала: если бы я тогда послушала тебя и оставила его на трассе, на снегу, — сегодня меня, возможно, не было бы. Ты бы, конечно, очень красиво меня оплакал. Свекровь рассказала бы всем, какая я была упрямая. Но факт остался бы фактом: я умерла бы в квартире, в которой даже жить не хотела.
Саша шумно выдохнул в трубку.
— Ты опять всё переворачиваешь, — сказал он. — Ты всегда из мухи слона делаешь.
— Возможно, — согласилась я. — Но тот слон, который храпел на ковре в моём зале, спас мне жизнь. А вот ты когда-нибудь меня спасал?
Он молчал.
— Или ты только ставил ультиматумы? — добавила я.
Ещё пауза.
— Значит, ты не вернёшься? — спросил он наконец.
Я посмотрела на Гошу. На его рыжеватую шерсть, на уши, на мокрый чёрный нос, который уже научился искать мои руки.
— Нет, — сказала я. — Не вернусь.
Я отключила звонок и почувствовала, что не только линия оборвалась — оборвалась какая-то нитка внутри, которая всё ещё связывала меня с тем “или я, или псина”.
Иногда люди спрашивают:
— Не жалко было выбирать собаку вместо мужа? Всё-таки человек… семья…
Я улыбаюсь.
Жалко — это когда ты выбрасываешь котёнка, потому что он поцарапал диван из кредитной коллекции. Или сдаёшь в приют старую собаку, потому что “нюхать уже не могу”. Вот это — жалко.
А когда тебе говорят: “или я, или тот, кого ты уже прижала к себе в сугробе, спасла, согрела, пообещала, что больше не бросишь” — это не выбор между животным и человеком. Это выбор между тем, кто требует, чтобы ты предала себя, и тем, кто просто стоит рядом.
Гоша не идеален. Он до сих пор иногда ведётся на голубей, тянет поводок так, что по льду я еду, как на бесплатных коньках. Он съел уже три пары моих тапок. Однажды обрадовался, увидев соседа, и оставил на его джинсах мокрые следы.
Но он никогда ни разу не заставил меня выбирать между собой и кем-то ещё. Никогда не сказал: “или брось работу, или я уйду”. Не измерял мою ценность количеством приготовленных ужинов.
Он просто живёт со мной. И однажды этой своей обыкновенной, собачьей жизнью спас мою человеческую.
А Саша… Саша, насколько я знаю, всё-таки женился. На девушке “без тараканов и собак”. Они выкладывают в соцсетях красивые фотографии с новогодних столов, с идеально нарезанными салатами. Я иногда случайно натыкаюсь и думаю: “надеюсь, он больше ни от кого не требует выбора “или/или”.
Потому что я теперь точно знаю: как только в отношениях появляется эта формула — “или я, или…” — там уже нет любви. Там есть только страх.
И ещё я знаю, что 31 декабря — это не только про мандарины и куранты. Это про выбор.
Мой выбор когда-то стоял на обочине трассы, трясся от холода и пах бензином. Я взяла его на руки — а он потом взял на себя мою жизнь.
А вы бы как поступили? Остановились бы на трассе ради промокшего щенка — или поехали бы дальше, чтобы не ссориться с тем, кто за рулём вашей судьбы?