Я приехал в этот дом аккурат под Рождество. Он достался мне от бабушки, и я планировал быстро разобрать старые вещи, переночевать, а утром уехать обратно в город. Местные жители, которых осталось всего дворов пять, встретили меня настороженно.
Особенно соседка, баба Нюра. Увидев, что я не привез с собой ни мешка конфет, ни пирогов, она покачала головой:
— Зря ты, Алексей, пустой приехал. Нынче Сочельник. Колядовать пойдут.
Я только отмахнулся.
— Баб Нюр, какие колядки? Двадцать первый век на дворе. Да и кто пойдет? Три старухи да дед Макар?
— Не скажи, — она как-то странно посмотрела в сторону темнеющего леса, что подступал к самой деревне. — В эту ночь всякие ходят. И те, кто в масках, и те, кто под ними. Ты, милок, если постучат — открой да угости. Хоть хлеба горбушкой, но одели. Не гневи ряженых.
Я посмеялся над деревенскими суевериями и пошел топить печь.
Вечер опустился быстро. Мороз крепчал, окна затянуло ледяными узорами. В доме было тепло и тихо, только дрова потрескивали. Я уже собирался ложиться, когда услышал стук.
Не в дверь, а в окно.
Стук был странный. Не веселый, дробный, как стучат дети, выпрашивающие мелочь. Это был тяжелый, глухой удар, будто кто-то приложился к стеклу чем-то деревянным.
Тук. Тук. Тук.
Я подошел к окну и протер проталину в инее. Сердце екнуло.
За окном, в свете луны, стояли трое. Высокие, массивные фигуры. На них были вывернутые наизнанку тулупы и маски.
Я видел такие маски в краеведческом музее, но эти были другими. Слишком… настоящими.
В центре стоял "Медведь". Голова была огромной, лохматой, мех свалялся комьями, пахло от него даже через стекло сырой землей и псиной. Справа был "Козел" с длинными, кривыми, словно настоящими рогами. Слева — "Волк", чья пасть была приоткрыта, обнажая желтые, крупные клыки.
Они не пели колядок, не шутили, не пританцовывали. Они просто стояли и смотрели в мое окно. Глаз в прорезях масок я не видел — там была только черная пустота, не отражающая света.
Мне стало не по себе. Шутки местных алкоголиков? Уж больно костюмы качественные для деревенских пьяниц.
— Чего надо? — крикнул я через стекло, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Идите мимо, не до вас!
Фигуры не шелохнулись. Только "Козел" медленно поднял руку в мохнатой варежке и постучал по своей деревянной морде. Мол, угощай.
— Сказал же, нет ничего! — меня начала разбирать злость, смешанная со страхом. — Закрыто! Уходите!
Я демонстративно задернул занавеску и отошел вглубь комнаты. Стук прекратился. Наступила давящая тишина. Я слышал только собственное дыхание.
"Ушли", — с облегчением подумал я.
И тут в дверь ударили. Удар был такой силы, что с потолка посыпалась сухая известь, а засов жалобно скрипнул.
БАМ!
Это было не требование угощения. Это было требование впустить.
Я схватил кочергу, понимая всю глупость этого оружия против троих здоровяков.
— Я сейчас полицию вызову! — заорал я, хотя знал, что связи здесь почти нет.
Удары стихли так же внезапно, как начались. Я снова подошел к окну и осторожно отодвинул край занавески.
Они все еще стояли там. Вплотную к стеклу.
Теперь вперед вышел "Волк". Он смотрел прямо на меня этими пустыми глазницами. Я почувствовал, как холод проникает в комнату, несмотря на жарко натопленную печь. Это был не мороз с улицы, а холод, идущий от этих троих.
"Волк" медленно поднял обе руки к своей голове. Я думал, он хочет поправить маску.
Но он вцепился в края волчьей пасти и с жутким, влажным звуком, похожим на хруст сухого дерева, начал стягивать её с себя. Не вверх, как снимают маску, а разрывая пополам, будто сдирая кожу.
Я ожидал увидеть под ней лицо деревенского мужика, красное от мороза и водки.
Но маска поддалась, разошлась в стороны, и я отшатнулся, выронив кочергу.
Под маской волка лица не было.
Там была гладкая, сероватая поверхность, напоминающая старую, отполированную ветрами кость или древесный нарост. Ни глаз, ни носа. Только посередине, там, где должен быть рот, медленно открывалась вертикальная, безгубая щель.
Она расширялась, превращаясь в провал, полный бесконечной, древней темноты. Это не была пасть зверя в привычном понимании — там не было зубов или языка. Это была пустота, жадная и голодная, дышащая холодом могилы.
Существо, которое я принял за ряженого, стояло бездвижно, демонстрируя мне свою истинную суть. И эта пустота требовала дани.
Слова бабы Нюры прозвучали в голове набатом: "Хоть хлеба горбушкой, но одели".
Паника накрыла меня ледяной волной. Я метнулся на кухню, открывая все шкафы подряд. Пусто, пусто! Я же ничего не привез!
Мой взгляд упал на стол. В хлебнице лежал забытый бабушкой, засохший до состояния камня кусок черного хлеба и пара сморщенных пряников.
Я схватил эту жалкую добычу. Руки тряслись так, что я едва смог открыть форточку.
— Возьмите! Вот, возьмите! — мой голос сорвался на визг.
Я высунул руку с хлебом и пряниками в форточку, боясь, что меня схватят.
Та, что была "Волком", медленно повернула свою безликую голову. Щель на "лице" захлопнулась, снова став тонкой полоской. Существо протянуло руку — теперь я видел, что пальцы у него слишком длинные, узловатые, похожие на корни, — и аккуратно взяло подношение.
Оно поднесло хлеб к тому месту, где только что зияла пустота. Хлеб просто исчез, словно растворился в серой поверхности.
Затем существо подняло разорванную маску волка. Приложило её к "лицу". Края маски срослись сами собой, скрывая жуткую наготу.
Трое ряженых одновременно, как по команде, развернулись и медленно, не проронив ни звука, пошли прочь от дома, в сторону темного, заснеженного леса. Следов на свежем снегу они почти не оставляли.
Я захлопнул форточку и сполз по стене на пол. Меня трясло до самого утра.
Едва рассвело, я завел машину и уехал, не заходя к бабе Нюре. Мне нечего было ей сказать. Я знал, что она была права. В Рождество границы истончаются, и в дверь могут постучать не только люди. И если они просят — лучше дать. Иначе они могут показать, кто они на самом деле.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
#страшныеистории #мистика #ужасы #фольклор